Меняльный круг

***

      — Слепой вернулся! — проскрипел Шакал, не поднимая головы от разбираемых им кореньев. Голос его был жидким и сладким, как старый сироп. — А мы уж гадали, не завалило ли тебя где в подвале обрушившейся балкой. Или не утащили гномы под пол. Ночью, знаешь ли, они особенно шустры.       Слепой вошёл бесшумно, как всегда. Он добрался до своего угла у окна, точнее, до того места стены, где окна не было, и опустился на пол, прислонившись спиной к штукатурке. Движения были медленными, точными и абсолютно лишёнными необходимости видеть.       Он сидел босой. На бледных, почти синеватых ступнях прилипли жёлтые опилки и чёрные крупинки, похожие на угольную крошку. Пальцы, обычно скрытые в карманах или сжатые в кулаки, были испачканы землёй до второго сустава. Свитер, тёмный и грубый, висел на нём мешком, а воротник был оттянут, обнажая ключицы — острые, как у голодной птицы. Но самое странное было у него на лице — тонкая, неровная полоска чёрной грязи, окаймляющая губы. Будто он пил из лужи или припадал лицом к земле.       — Наш предводитель, — продолжал Табаки, теперь уже обращаясь ко всей комнате. — Вернулся с полей брани. Или с брачного ложа. Кто их разберёт, этих героев. Весь в славной пыли походной. Или в прахе разрушенных надежд. О, печаль, печаль!       В комнате было душно и густо от запахов — перегара, пота, травяных настоек и чего-то химического, что Лорд пытался дистиллировать в углу. Курильщик, зелёный от выпитого, лежал на кровати, уставившись в потолок, где трещина расходилась звёздочкой. Сфинкс, невозмутимый, как скала, перебирал радиодетали, изредка бросая на Слепого короткий, оценивающий взгляд. Горбач что-то вырезал ножом, и стружка падала ему на колени. Толстый в манежике что-то бормотал себе под нос, играя пустыми пузырьками.       — Я догадываюсь, — завел свою шарманку Шакал, подползая к Слепому на коленях, как змея. — Ты навещал ту, рыжую. Ту, что глазами жжёт. Она тебе, поди, и травки какой нашептала, оттого ты и вернулся весь в земле и печали. Колдунья. Все они колдуньи. Особенно те, что прикидываются просто девчонками с этажа выше.       Слепой повернул голову в сторону голоса.       Толстый разрывает сигаретную пачку, валявшуюся около него, и радостно ухает при виде высыпавшихся сигарет. Хватает сразу две, запихивает в рот и тут же с отвращением выплевывает. Сфинкс только тяжело вздыхает, ведь пачка была его…       — Это не игрушка, — воспитательским тоном проговаривает Сфинкс, большим пальцем ноги оттаскивая разгрызенные сигареты. Как метла, сметает грязь с пола и, как строгая мама, отчитывает провинившегося Толстого. — Нельзя так делать.       — Хороший эффект, не ври, — огрызается Лорд, запивая свое прошлое вне Дома еще одной бутылкой с заспиртованными ягодами. Сегодня ему можно все.       — Оставь хоть немного вожаку! — обиженно пищит Табаки, выхватывая бутылку из рук Лорда, и ползет, обернутый, как куколка в кокон, в одеяло, к стулу, где высиживает Слепой, так и не проронивший ни слова с того момента, как зашел в комнату. — Он-то в отличие от вас, алкоголиков, ничего еще не пробывал!       Хорошо, что перебрался в более теплое место, а то Могильник уже переполнен сопливыми домовцами, обкрадывавших запасы Пауков. Еще одного пациента они просто не выдержали бы.       Локтем ударив по щиколотке, Шакал щебечет:       — Ночное свидание обернулось неудачей? Милая Дездемона отказала? Или снова с Габи шлялся по углам? Смотри, отмывать от ее вонючей помады здесь тебя никто не будет! Даже Македонского подговорим, чтоб к тебе не прикасался, и зарастешь ты мхом и плесенью, как пень дремучий!       — Не к Габи, — безмятежно отзывается Слепой, утираясь рукавом.       Курильщик настораживается. Прислушивается.       Грязный, невесть где бродивший, он к кому-то ходил? Да ни одна девушка в своем уме, хоть и прожившая в Доме всю свою жизнь, не глянет на такое существо.       В пьяной голове крутятся всевозможные теории. Воображение рисует фигуры и силуэты, сплетающиеся в объятиях, отчего самому Курильщику становится мерзко. Не стоит такое фантазировать себе, даже если сегодня Ночь Сказок. Ведь сказка всегда может превратиться в ночной кошмар, от липкого ужаса которого потом не отмыться.       — Я догадался! — возбуждённо прошипел Шакал, припав к самому уху Слепого. Его шёпот был сладким и ядовитым, как испорченный мёд. — На рыженьких потянуло? Хотя тебе, мой слепой повелитель, какая разница, какой у неё цвет волос? Но знай, все рыжие — ведьмы от природы. Заколдуют незаметно, приворотят на веки вечные, опутают сладкими речами… А потом, когда ты, довольный, заснёшь, мурлыкая, как кот, нажравшийся сметаны, — сожрут твою душу. Прямо через уши высосут. Опыт поколений!       — Никто жрать меня не собирается…       Но от ответа Шакал возмущается еще больше. Побагровев, он продолжает, набирая в легкие побольше воздуха:       — Не веришь мне? Я посмотрю, как ты запоешь потом, когда мозг твой отравится настолько, что там будет только образ этой ведьмы. А она этого только и ждет: строит из себя недотрогу, зубы тебе заговаривает, а потом пасть свою клыкастую откроет и…все! — тяжело вздохнув и положив руку на колотившееся внутри грудной клетки сердце, Табаки широко заулыбался. — Вот такая моя сказочка. Тебе понравилось? Не боись, знаю я все…У кого ты бока нагревал. А сказки про рыжих это так…смеха ради!       Удовольствие это или проклятие — слушать этот бред каждый вечер? — мелькнуло в голове Курильщика. Но он не успел дать себе ответ.       — Слушай, Дорогуша, — уже повернулся к нему Табаки, сменив гнев на милость. Его глаза, блестящие и немигающие, устремились на покрасневшее от смущения и выпивки лицо колясника. Тот сам себя выдал, будто пойманный на краже. — А сейчас Шакал Табаки поведает и тебе сказку. Поучительную. Чтобы знал, с кем связываться не стоит. Особенно с теми, у кого волосы цвета меди.       Он пристроился поудобнее, приняв позу сказителя у костра, которого не было.       — Вот однажды несчастный дурак влюбился…

***

      Дождь бьет с неба так сильно, что не слышно криков воспитательских машин, припаркованных на ближайшей стоянке — не так далеко от Дома, но вне зоны видимости. Из окошка можно увидеть муравьиные силуэты расчесочников, бежавших вдоль дорожки у Дома. Бежали быстро, утапливая ботинки в лужах, лишь бы Дом исчез с их глаз, лишь бы его тяжелое дыхание и скрипучие вздохи не гудели в ушах расчесочников.       Шаманка, закутанная в тонкое одеяло в застиранном желтом пододеяльнике с огромной дырой посередине, напоминавшая утопившийся в чае зефир, сидит на подоконнике, колдуя над своими амулетами.       Недавно из долгого путешествия по Наружности вернулась Крыса, их главный и незаменимый Летун. Вернулась не с пустыми руками, а с подарками для своих соседок: Рыжей — блок сигарет и глянцевые журналы, Русалке — новый набор для рукоделия, Кошатнице — масляные духи, которыми пропахла вся комната — мята и лес после дождя, а Шаманке — коробку с всевозможными побрякушками, как сама это обозвала Крыса.       В коробке теснятся и камни, и браслеты, и ожерелья. Разноцветные камни так и манят своим теплом и таинством. У каждого из них своя история, длинная легенда, которую они поведают Шаманке в ее снах. Только для этого надо хорошенечко их начистить, но так, чтобы не стереть их память.       Если с медноволосой не захотят разговаривать, то зачем же их ей заговаривать. Вдруг тот, что пойдет на удачу, своему прошлому хозяину приносил только несчастья и тоску? А тот, что на любовь — разбитое сердце и одиночество?       Неправильно так…       Крыса падает на матрас под шведской стенкой, каждую перекладину которой украшает выводок колокольчиков на шнурах, и они разом запели. Как будут петь теперь каждую ночь, едва она шевельнется во сне.              — С кого ты их сняла? — серьезно произносит Шаманка. — Только честно. Мне лишней работы не хватало только...       Из огромного пухового рукава выбирается ее тощая рука, обтянутая тонкой тканью могильной рубашки, рыская в поисках пепельницы, другая же — прошуршав в нагрудном кармашке, выуживает тонкую сигарету, сразу же потянув ее к приоткрытому рту.       — У кого сняла, у того ничего уже нет, — хихикает Крыса. — Не ворчи, а забирай, пока я сама не забрала.       Шаманка только фыркает, продолжая выпускать едкий сигаретный дым на свои новые амулеты. Сколько еще разобрать надо, чтобы обменять их на предстоящем меняльнике. Тут ни один день и ни одну ночь придется копошиться в старых запасах, отыскивать энциклопедии, воровать у Русалки иголки с нитками. И ради чего? Ради того, чтобы домовцы спокойно спали, пока их кошмары забирала Шаманка.       Беззаботные, прекрасные, яркие сны должны накатывать на уставших домовцев. Нежно обнимать, унося в заветные мечты. А с кошмарами будет справляться Шаманка, вырисовывая на теле ловцов снов. Попадут в сплетенную паутину и никогда не выберутся оттуда, растворившись в небытие.       Ведь кошмары - это искаженная реальность. Более мрачная, противная. Липкая и вонючая, как пот.       — Эй, бледная поганка, — перед глазами медноволосой оказывается Рыжая. Нос к носу. Ее яркие веснушки, плясавшие хороводы по всему лицу, так и бьют в глаза. — Помнишь про наш уговор? Или уже забыла?       — Заявиться в четвертую без приглашения? Как же такое забыть...Такое забыть просто невозможно.       — Вообще-то с приглашением, — с умным видом заявляет Рыжая и, потянув за собой Шаманку, начинает рыться в тумбочках. Плохая примета — идти в гости с пустыми руками. Даже мелочь может поднять настроение, будь-то пуговица или кофе. — А кукла моя уже готова?       — Надо спросить у Русалки, — хмыкает Шаманка, вынырнув из одеяла, а потом и из рубашки. — Не хочется ее как-то поторапливать с этим делом. Все должно быть идеально: волос к волоску, ниточка к ниточке...       Тощее тело девушки красивым назвать сложно. Только кости, обтянутые бледной кожей со светлыми волосами. Побыстрее запрятавшись в бесформенный свитер с потертыми локтями и пригладив торчащие волосы, она продолжает:        — Посмотри в ее тумбочке заодно. Вдруг там оставила. Хоть посмотрим, что там вырисовывается.       Перевернувшись на живот на своем матрасе, Рыжая тянется к соседней тумбочке, выискивая заветную куклу, над которой в последнее время трудится длинноволосая.       Потеснив швейные наборчики, девичью косметику, самодельные браслеты и ожерелья, Рыжая находит желаемое. Маленькая куколка, едва больше ее ладони. Черные длинные нити, напоминавшие волосы, слегка запутались в клочки, краска на кукольном лице подтёрлась, оставляя на мягких щечках серые подтеки, штанишки распустились, что легче оставить куколку в одном большом свитере.       Шаманка присвистывает, увидев творение Русалки:       — Постаралась она хорошо. То, что надо.       Спрятав куклу в кармане штанов, Рыжая, натянув на босые ноги шлепки, радостная вылетает из комнаты.       — Наверное, будем поздно, поэтому не теряйте нас, — предупреждает Шаманка соседок, размахивая в руках провонявшими кроссовками. — Заранее спокойной ночи и доброго утра.       — Не творите ерунду, которую затеяли, — не поднимая головы с подушки, шикает Кошатница и громко чихает. Знак, что она права. — Даже если бы я была трижды проклята, не стала бы надеяться на твое колдовство!       — Будешь много говорить, натравлю на тебя Прыща, — и кинув в возмущавшуюся Кошатницу кроссовок, распугивая всех ее деток, убегает вслед за Рыжей.       — Напугала! Прыща она на меня натравит. Еще посмотрим, что с тем несчастным ухажером Рыжей станет от ее камней…