Меняльный круг

***

      Курильщик жутко краснеет и смущается, как только рядом с ним появляется Шаманка. Она вытягивает ноги на их общей, гигантской кровати, поудобнее устраивается на застиранном пледе и принимается пожевывать чей-то недоеденный на ужин бутерброд с колбасой, найденный под подушкой. Её появление — всегда событие, но не то, к которому можно подготовиться.              Девушки врываются в мужскую территорию так же внезапно и нелогично, как снег в разгар июльской жары. И приносят с собой не просто суету — целый иной мир, со своей атмосферой, давлением и законами. Особенно это касается Рыжей. Она — живое воплощение хаоса. Едва переступив порог, она с визгом набрасывается на ошарашенного Стервятника, только что вошедшего с парой бутылок тёмной, подозрительной жидкости. И вот они уже кружатся в центре комнаты в каком-то невообразимом танце-поединке, где Рыжая смеётся хрипло и громко, а Стервятник, не выпуская бутылок, пытается сохранить хотя бы подобие равновесия и достоинства.       Шаманка же мрачна и неразговорчива. Словно её притащили сюда силком, лишь бы кто составил компанию вечно бурлящей Рыжей. Возможно, так оно и есть. Четвёртую она видела уже не раз, и её хаос давно перестал быть для неё праздником. Она просто сидит, обхватив колени, и смотрит на мальчишечью комнату своими огромными, жёлтыми, как у хищной птицы, глазами. Что-то беззвучно шепчет под нос, в пальцах теребя застиранный, серый носовой платок.       Курильщик невольно морщится каждый раз, когда их взгляды пересекаются. Эти глаза… они не человеческие. Стеклянные, неживые. В них нет ни любопытства, ни скуки, ни даже привычной для неё колючей насмешки. Просто два жёлтых озера, в которых тонет всё. Ему становится не по себе. Лучше бы она уселась рядом с Табаки. С ним у неё всегда найдётся что обсудить — травы, знаки, странные сны. Он нальёт ей своей дряни, она выпьет, и её вечное, давящее недовольство хоть немного растает.       Рыжая — её антипод. Живая, громкая, она не замолкает ни на секунду, вываливая на головы обитателей Четвёртой ворох новостей, сплетен и небылиц, перемешанных в один яркий, неудержимый поток. Шаманка же, кажется, мечтает лишь об одном — раствориться в этом продавленном матрасе, впитаться в плед и провалиться в небытие, где нет ни криков, ни запаха дешёвого алкоголя, ни этого вечного, подспудного напряжения.       Но Четвёртая сегодня не намерена никого щадить. Комната гудит, как растревоженный улей. Воздух густой от дыма, пота и пара испаряющегося спирта. Лорд и Горбач что-то перегоняют в углу на примусе, шипение пламени сливается с хриплым смехом. Сфинкс, невозмутимый, как всегда, сидит на своём месте, разбирая и собирая радиоприёмник, но уголок его рта чуть подрагивает — единственный признак того, что происходящее его хоть как-то касается. Толстый в своём манежике радостно ухмыляется, наблюдая за всем сверху, как царь с трона.       — Как тебе Новый Закон? — лениво спрашивает Шаманка у Курильщика, ударив слегка того по кончику носа. Колясник засыпает на ходу, вливая в желудок остатки Шакалиных настоек. — Все нравится? Или какие-то претензии возникли?       — Честно? — говорит он, и язык еле поворачивается. — Никак. Ни тепло, ни холодно. Как будто… не про меня это всё.       — И правильно, — протяжно соглашается Шаманка. Она проводит рукой по коротко остриженному затылку, взъерошивая колючие пряди. Чёлка упрямо спадает на глаза. Она сдувает её, откидывает голову, но непослушные волосы тут же возвращаются, щекоча ресницы. В конце концов она машет рукой и оставляет всё как есть. — Ты не застал, что было раньше. Не видел, как всё начиналось. Поэтому то, что происходит сейчас, для тебя — просто шум. Фон. Ты не понимаешь. И иногда, наверное, даже злишься от этого — от того, что чувствуешь себя чужим на этом празднике жизни. Но это пройдёт, — она делает паузу, её жёлтые глаза на мгновение фокусируются на его лице. — Потому что настоящий «ни тепло, ни холодно» наступит только на Выпуске. Вот тогда мы все его прочувствуем. По полной.       — А что… что там будет? На Выпуске? — Курильщик с трудом формулирует вопрос. Мысль о будущем, о каком-то «Выпуске», кажется ему абстракцией, сказкой для взрослых.       — Да кто его знает, что должно произойти, — плюет на все Шаманка, решив позабавиться над глупостью Курильщика. Он многого не знает, многого не хочет знать и многого никогда не узнает. Так устроен Дом. Он либо позволяет о себе узнать, либо дает хорошенького пинка под зад, чтобы домовец позабыл все дороги к нему. — Один Слепой знает, что с нами будет. Хочешь, спроси у него…       Курильщик недовольно пожимает плечами и потеплее укутывается в одеяло, отбирая его у непрошенной гостьи. Ни хватает в четвертой Табаки и Сфинкса с их вечными загадками, так появляется она, говорившая вовсе на незнакомом ему языке.       — Здесь все танцуют под дудку Слепого, — тихо добавляет Шаманка, и её взгляд скользит по комнате, останавливаясь на неподвижной фигуре вожака у стены. — Даже если сами об этом не догадываются. Даже если думают, что пляшут под свою собственную.       Ей всё чаще кажется, что Курильщик — какая-то аномалия. Он не вписывается. Он менее… изломан. Менее прошит шрамами Дома, видимыми и невидимыми. У него много простых, детских вопросов. И почти нет горьких, циничных ответов, которые здесь у всех наготове. Он другой. И от этого ему, наверное, ещё страшнее.       — С чего ты это взяла? — Курильщик искренне недоумевает. Он украдкой наблюдает за тем, что творится в центре комнаты. Слепой и Рыжий, взявшись за руки, совершают нечто, отдалённо напоминающее танец. Но это танец глухого с пьяным: Слепой монотонно отсчитывает «раз-два-три», а Рыжий смеётся и пытается его раскрутить. Горбач, присев на корточки, дует во флейту, издавая визгливые, несогласованные звуки.       — Думаешь, ты просто так оказался в четвертой? Просто так приняли Новый Закон? Просто так здесь… — она резко становится серьезной, от улыбки не остается и следа. — ...все это происходит? Думаешь, я здесь не из-за него? Рыжая здесь не из-за него?       — Вы здесь, потому что приперлись сюда...       — Ну да. Приперлись...А теперь попробуй подумать своим мозгом, если он на это способен, для чего мы тут? Почему ты тут вообще? Что здесь забыли Сфинкс, Лорд, Табаки, Горбач, Толстый? И тот же Черный...       — Не знаю…Так решил Акула?       — Акула? — Шаманка фыркает с таким неподдельным, леденящим презрением, что Курильщик невольно отодвигается. — Это пустая оболочка в мятом пиджаке. Он в Доме — гость. Вечный командировочный. Его «решения» для стен — просто сквозняк. Здесь правят другие законы. Законы самого Дома. А Дом… Дом не распределяет. Он собирает. Как магнит железные опилки. Или как падаль — мух.       — И какие же у этого… Дома… законы? — Курильщик чувствует, как по спине пробегает холодок. Он не хочет этого знать, но спросить уже не может.       — Эй! Шаманка! Рыжеволосая любовь моя, — перебивает их интересный разговор запьяневший Рыжий, уперевшийся руками в прутья кровати, чтобы ненароком не свалиться на развеселившихся мальчишек, что вылакивают остатки настоек. — Потанцуй с нами, красавица…Хватит зелень уму-разуму учить. Если надо сам всему научиться…Я — с тобой. Рыжая — со Слепым!       Протянув трясущуюся руку, Рыжий растягивает губы в извращенной улыбке, демонстрируя ряд пожелтевших зубов с запущенным кариесом. И как только Шаманка, поправив задравшуюся на животе рубашку, соглашается подарить ему единственный медленный танец, радостно свистит, подмигивая Стервятнику:       — А ты дальше учи своих Птенчиков, как с дамами общаться. Надо действовать, а не языком молоть.       — Мои Птенчики не настолько наглы, как твои... — только отвечает ему Стервятник, звеня ключницей, которую крутит на пальце.       Рыжий смело кладет руки Шаманке на талию. В нос тут же бьет запах спирта, пота и чего-то гниющего, отчего Шаманка держит свою голову подальше от головы не затыкающегося Рыжего.       Рыжая же пытается разговорить Слепого, что тут же, ощущает не мужские руки на своих плечах, а женские — мягкие и нежные. Все праздничное настроение испаряется в один миг.       — Ну что, Шаманочка, как тебе праздник наш? Все нравится? — интересуется у нее Рыжий, утыкаясь носом в изгиб ее шеи. — Что нового расскажешь? Может что-то из детской энциклопедии? Как тогда, в детстве. Мне всегда нравилось тебя слушать.       — Да нечего уже рассказывать, — бурчит в ответ ему Шаманка, пытаясь отстраниться, хотя бы головой. — Тайны человеческого тела ты и без меня уже прошел на твердую пятерку. Боюсь, уже ничем я не смогу тебя удивить.       Шакал, потягивая трубку, удрученно завывает одну из своих нудных песен. Становится еще тошнее, чем до этого.       Рыжий тянется к карману рваных джинс и вытаскивает оттуда сигарету, тут же сунув ее себе в рот. Зажигалка находится у Стервятника, который приходит на помощь, чтобы такой джентльмен, как Рыжий, не бросил свою новую подружку и не ушел на поиски огонька.       Табачный дым тут же окутывает лицо Шаманки, и она принимается наблюдать за Крысиным вожаком, который, присосавшись к фильтру сигареты, смеется над нелепыми попытками Рыжей охмурить Слепого.       — Старается, — кряхтит он, передавая сигарету Шаманке. Она тут же затягивается, благодаря Стервятника за все хорошее. Хоть как-то можно отстраниться от гогочущего Рыжего. — Прям как в детстве…       — Ты хоть минуту можешь не вспоминать про прошлое? Ты же не любишь все это… С чего такая ностальгия на тебя напала?       — Да вот, — отвечает Рыжий, собирая во рту скопившуюся мокроту. — Ты — самое большое напоминание о прошлом. С тобой о настоящем и будущем как-то не хочется говорить. Все возвращаюсь и возвращаюсь в такие беззаботные деньки, когда ты приходила со стопкой книг и что-то на умном пыталась мне рассказать… Тогда было весело. Не то что сейчас. Тогда тебя страшно было назвать занудой, потому что ты тут же засучала рукава, а сейчас — только и можешь, что хлопать глазами.       — Значит, давно ты со мной не разговаривал. Сейчас я быстрее в глаз дам, чем буду слушать чьи-то глупые россказни…       — Да-да, так я тебе и поверил.       Быстро своровав сигарету изо рта Шаманки, Рыжий хрипит, за плечи уводя подругу в другую сторону:       — Смена партнеров!       Рыжая оказывается в объятиях Рыжего, а Шаманка — со Слепым, неуклюже выдыхая ему в лицо сигаретное облако.       Танцы становятся все более нелепыми. Слепой наступает ей на ноги, Шаманка бьется боками об углы кухонного стола, боясь упасть на гору разбросанных пустых бутылок.       — Тебе больше никто не снился с той ночи? — обрывает тишину Слепой. Горбач не останавливается, сменяя одну заунылую песню другой. Щеки его розовеют. — Никто не жаловался?       — Не знаю, о чем ты говоришь, — быстро отвечает ему Шаманка. — Мне много кто снится. Лиц не запоминаю, да и разговоры глупые во снах ведутся…       — А кошмары тогда?       — А кошмары у всех разные. Что придумают люди, то и снится. Если я у каждого буду расспрашивать об их ночных кошмарах, так и свихнуться можно. В Могильник и так уже не пускают…На двери висит такая большая табличка: "Шаманкам вход запрещен!". Постарались Пауки...       Шаманка морщится. Один раз ляпнула что-то с горяча, так теперь приходится отдуваться. Сны не любят, когда о них что-то рассказывают. Каждый думает о своем, каждый трактует их по-разному. Так зачем об этом интересоваться?       — Ты же сам все прекрасно знаешь. Зачем тогда спрашивать. Если уж мне что-то присниться плохое, ты первый об этом узнаешь. Или два проводника тебе для подстраховки нужны?       — Пока не знаю, — соглашается незрячий. — Всему нужна проверка точная. Рыжий многого не говорит. Не любит вспоминать, а ты говорливая. Что на языке крутится, то сразу и выскакивает… Таких нужно держать при себе.       — Вот и держи при себе Рыжего. Я твоей ручной собачонкой становится не собираюсь! — и, выскользнув из объятий Слепого, громко шлепнулась на кровать, обратно к Курильщику, отбирает у колясника бутылку с мутной жидкостью, залпам выпивая все оставшееся. — Будет мне еще он условия ставить…       — Ты сама-то под его дудку пляшешь, а меня учить чему-то собиралась, — усмехается Курильщик, жадно смотря на уже пустую бутылку.       Шаманка громко икает и недовольная поворачивается к говорящему. Злость так и кипит в ней. Хочется — раз! И стукнуть всех хорошенечко по голове.       — Ты со мной, Курильщик, лучше не шути…       — А то что? — ухмыляется тот, но чуть отодвигается подальше, когда видит, как в глазах Шаманки вспыхивает что-то нехорошее. — Ты и так, по-моему, сегодня на всех шипишь, как кошка на мокрый плед. Тебя только под ребро ткни — и все, зашипела, загрызла, ушла обиженной.       Шаманка хмурится, но на этот раз вместо того чтобы взорваться, она тяжело выдыхает, уставившись в потолок. Руки сжаты в кулаки, глаза бегают, как у зверя, запертого в клетке.       — Да потому что вы все тут с ума сошли. — Тихо, но с нажимом. — Дом скрежещет, стонет, а вы танцы устроили. Ходите, улыбайтесь, как будто ничего не происходит.       — А что должно происходить? — Курильщик тянется за какой-то другой бутылкой, нашаривает лишь пустые. — Что, конец света? Или кто-то из нас опять в Могильник навсегда провалится?       — Конец — это просто слово. — Шаманка опирается локтями на колени. — Бывают вещи хуже. Когда Дом теряет память. Когда его дух... забывает, что он когда-то был живым. И тогда он начинает искать. Новую суть. Нового носителя. Нового себя. И, если повезёт, находит. А если нет...       Она замолкает. Только Горбач всё бренчит на своей флейте, будто пытается заглушить каждый её звук.       — …если нет? — переспрашивает Курильщик, уже без бравады.       — Тогда он начинает ломать. Все и вся. И первый, кто попадётся под руку — не кто-то из нас. А тот, кто был не его… Кто чужой.       И снова — взгляд на Курильщика. Холодный, стеклянный. Как будто Шаманка в этот момент — вовсе не человек, а антенна, улавливающая и передающая то, что Дом сам не в силах сказать.       Курильщик сглатывает.       — Так может, мне вообще отсюда свалить? Пока не поздно? Шаманка смеется, но это горький, уставший смех.       — А как ты уйдешь? Дверь видел? Там теперь не просто замок — там сам Дом сидит. И если решит, что ты уйдешь — уйдешь. А если нет… Он найдет способ задержать тебя. Через нас, через кого угодно. Через Рыжего. Через меня. Даже через Слепого, хоть ты ему и не нравишься.       — Приятно слышать, — выдыхает Курильщик. — Прямо уютно стало.       Тут Рыжая смеётся где-то у окна — звонко, будто срывает с потолка паутину страха, что повисла над всей четвертой. Она поёт, громко и фальшиво, но никто её не останавливает. Даже Стервятник, который по-прежнему что-то крутит на пальце, как будто решает: вставить ли это в замок или запустить кому-то в глаз. Слепой молчит. Его лицо застывшее, будто каменное. Он чувствует, что Шаманка права. Что Курильщик и правда чужой. Но не потому, что он новый. А потому что он другой. Не домовой. Не из Тех. И, может быть, именно в этом — их шанс. Или их гибель.       — Спать всё равно никто сегодня не будет, — бурчит Рыжий, приземляясь на кровать и обнимая девушку. словно пытается склеить разлетающийся на куски вечер. — А раз так — давайте что-нибудь весёлое! Например, историю! Шаманка, расскажи нам сказку!       — Сказку? — переспросила она, вставая, — Хорошо… Только не говори потом, что я тебя не предупреждала.