unscripted

      Начать, наверное, стоит с того, что Дазай очень любила выпить. Потому что после пары стопок хорошего виски все тормоза и стоп-краны в мозгу отключались, и тогда она могла без угрызений совести творить то, о чем на трезвую голову и думать как-то неловко. Нет, не то чтобы Дазай теряла свой славнозвестный самоконтроль спьяну. В тот вечер она хотела написать Чуе и знала, что напишет, стоит только опрокинуть рюмку-другую в каком-то не особо людном баре. Просто после виски все это обычно происходило как-то спонтанно, не нужно было обдумывать каждое свое слово, делая десятки и сотни намеков, как бы обсуждая обыденные дела, а как бы в шутку флиртуя. Наверное, Чуя уже давно поняла, что не в шутку, но говорить прямо все равно гордость не позволяла. Просто после виски Дазай могла сболтнуть что-то такое-эдакое, после чего малышка Чу-Чу краснела до самых кончиков ушей — и это чувствовалось даже в ее сообщениях, верите?       Так вот, Дазай просто обожала расслабляться на выходных вместе с бутылочкой саке или виски и телефоном в руках, на который периодически приходили гневные угрозы и ругательства, вызывающие отчего-то теплую улыбку и столь приятный душевный трепет.       Но в этот вечер все пошло не по сценарию, потому что Чуя, видимо, тоже решила немного выпить. Так сказать, открыть бутылочку-другую красного полусладкого и тоже испытать все прелести бесстыдства в переписках с Дазай. По-другому объяснить видеосообщение от Чуи, в котором она готовит ужин и с до ужаса ехидной улыбкой тянет так заманчиво и так игриво, но все равно слишком быстро (мало выпила, волнуется бедная) «приходится жарить омлет, а могла бы тебя», Дазай не может.       Честно говоря, для Дазай флиртовать с Чуей — это что-то такое обыденное, уже вошедшее в привычку, что, кажись, без этого ну просто никуда. Для Чуи же флиртовать с Дазай — это что-то охренеть какое неожиданное. Это «что-то» так резко ударяет в голову, что Осаму точно чувствует, как в груди сердце делает кувырок, а дыхание на секунду замирает. И хочется, хочется, хочется и правда отшвырнуть блядский омлет куда подальше и самой лечь прямо на стол, мол, «кушать подано, дорогая, советую со взбитыми сливками».       А если хочется, то почему бы и нет?       Дазай ведь пьяная, и именно поэтому Дазай просто обожает пить.       — Так кого ты там хочешь отжарить, дорогая?       Голос Дазай приторно-сладкий, такой тягучий, точно издевающийся. Чуя стоит перед ней в дверном проеме, явно не удивленная тем, что бывшая напарница знает адрес ее квартиры, но еще как ошарашенная, что Осаму все-таки хватило смелости/наглости явиться. Флиртовать с Дазай по переписке — это одно. Видеть ее довольную пьяную улыбку перед собой — совсем другое.       За пару секунд тишины Дазай успевает протиснуть ногу под дверь, ну чтобы Чуя не захлопнула ее, как только опомнится. Успевает насладиться прекрасным видом Накахары в не таком уж и длинном домашнем халате с бокалом вина в руках (все же угадала), а еще успевает состроить жалобное выражение лица, которому одна только Чуя отказать и может, но почему-то не в этот раз.       В этот раз рыжая все же открывает дверь настежь и впускает Дазай в квартиру, и Осаму от этого теряется, кажется, еще больше, чем от того треклятого видеосообщения с омлетом. Потому что флиртовать с Чуей «в шутку» — это одно. Заявиться пьяной к ней домой лишь для того, чтобы в очередной раз услышать с два десятка разных ругательств в свой адрес и быть вышвырнутой на улицу — это одно. Черт возьми, строить из себя великую кокетку и чуть ли ни через каждое сообщение твердить о том, как Чуя заводит — это одно. С какого-то перепугу получить приглашение войти на ночь глядя от подвыпившей Накахары — это совсем другое.       Дазай хочет этого и боится одновременно.       Хочет — потому что чего вообще хотеть в этой жизни, если не Чую?       Боится — потому что знает: если войдет, между ними обязательно произойдет что-то, после чего Чуя, возможно, будет избегать бывшую напарницу. А для той самой бывшей напарницы это точно будет чем-то сродни пытки.       — Ты пьяная, — скорее даже не спрашивает, а утверждает Чуя, оставляя дверь открытой и шагая в сторону кухни.       — Ты тоже.       — Ты, видимо, куда сильнее, если пришла.       — Мне уйти?       — Я этого не говорила.       Дазай проходит за Чуей на кухню и ей кажется, что впервые в жизни она не понимает, что творится у той в голове. Кажется, что если Дазай прикоснется, то Чуя обязательно оттолкнет, и в то же время кажется, что если прикоснется, то Чуя ответит лаской. Кажется, что если начнет заигрывать, как обычно, Чуя снова воспримет все как шутку и лишь проматерится, краснея. И в то же время такое чувство, что если Дазай сейчас скажет, что от улыбки Накахары у Осаму бабочки в животе оживают, а от ее голоса — внутри все словно бы расцветает, то Чуя смущенно улыбнется и скажет что-то приятное в ответ.       — Чуя, ты... — все-таки решается Дазай, но даже начать не успевает, как врезается спиной в стену. Чувствует, как спереди к ней прижимается Чуя, пряча лицо, и слышит тихий шепот:       — Дура. Могла бы прийти и раньше.       Обычно Дазай никогда не теряет контроль над ситуацией. Она всегда держит себя в руках и знает, когда нужно остановиться, чтобы идеально балансировать на тонкой грани, но никогда не перешагивать через нее. Обычно Дазай расчетлива и хладнокровна. Мастерски контролирует свои эмоции. Но знаете, с Чуей это все не работает. С Чуей эти самые эмоции проносятся вихрем внутри и сметают все самообладание до последней капли к чертям собачьим. С Чуей — это не как обычно, это по-другому, это по-волшебному, это будто бы во сне, потому что с Чуей Дазай без лжи может признаться, что чувствует себя живой.       С Чуей у нее просто срывает крышу.       И Дазай понимает, что снова натворила глупостей только тогда, когда ее губы уже плотно прижаты к губам Чуи, когда та смотрит на нее немного удивленно (странно, что без злости) и когда руки уже легли на тонкую талию, невольно притягивая ближе к себе. А может, не глупостей все же? Потому что в следующую секунду Чуя зачем-то отвечает на поцелуй. Прикрывает глаза и размыкает губы, выдыхает горячо, и у Дазай голова начинает кружиться, когда она ловит этот первый вздох Чуи.       Здравый смысл точно летит на помойку.       Она целует. Глубоко и жадно, словно насытиться не может. Прижимает к себе с такой силой, словно бы боится, что Чуя может убежать. Но, как когда-то было сказано, «куда же ты убежишь? все равно ко мне вернешься». Дазай мысленно усмехается, кажется, понимая, что это все же в обе стороны работает.       Чуя сама делает шаг в сторону спальни, манит Дазай за собой, и это работает сродни очередного спускового крючка.       Они шагают медленно, на ощупь, но все же врезаются в тумбу в коридоре, опрокидывают что-то вроде косметички или пенала по звуку. Пользуясь моментом, Дазай вжимает Чую в эту самую тумбу, заставляя сесть на край и все же отрывается от ее губ, но лишь для того, чтобы спуститься ласковыми поцелуями ниже к шее, провести языком по до ужаса быстро пульсирующей жилке и слабо прикусить, тут же слыша едва ли различимый томный вздох над ухом. Руки, ранее ласкающие талию, уже тянутся к поясу халата, и, боже, когда Дазай понимает, что под ним ничего нет, у нее во рту внезапно пересыхает, а в голову резко ударяет желание припасть губами к груди Чуи и усыпать нежными поцелуями каждый сантиметр бледной кожи. Но вместо этого Дазай шумно сглатывает и все же тащит рыжую дальше в спальню.       Только когда роняет ее на кровать и нависает сверху, вдруг замечает, что Чуя краснее некуда. Смотрит куда-то мимо и кусает губы, старается как-то руками прикрыться. И Дазай усмехается по-доброму, любяще, успокаивающе. Смеется про себя, что вообще-то уже давно хотела узреть это выражение лица напарницы вживую и вдоволь насладиться ее смущением. А теперь, когда все же видит, как Накахара краснеет до кончиков ушей, Дазай хочет только трепетно целовать ее в уже чуть припухшие губы и нашептывать, что Чуя самая прекрасная, самая потрясающая, самая любимая и самая желанная. Что, о боже, Дазай хочет видеть ее такой каждый гребаный вечер и каждое гребаное утро до конца своих дней и хочет касаться губами ее ключиц, хочет перебирать пальцами рыжие растрепавшиеся волосы, хочет проводить ладонью по талии и чувствовать, как она, такая чувствительная, выгибается в ответ на любое прикосновение. Хочет все отдать Чуе: все свои чувства, на которые только способна, все эмоции, всю себя; хочет целый мир притащить к ногам напарницы и сделать все, лишь бы только всегда видеть ее счастливой.       — Хочу знать, Чуя, — тихо шепчет Дазай, склонившись к самому уху, и чувствует, как в ответ на ее слова у Накахары мелкая дрожь по телу поднимается. Прелесть. — Хочу знать все твои слабые места, понимаешь? Хочу, чтобы ты говорила мне, как тебе нравится.       Чуя кивает, не открывая глаз, извиваясь от ласковых поглаживаний, и Дазай искренне хочет верить, что до нее правда дошел смысл слов.       Осаму снова целует шею, ласково и нежно, но перед тем, как спуститься ниже, не жалея, оставляет два ярких засоса, из-за чего Чуя все же стонет хрипло и тут же прикусывает губы, словно бы стараясь сдержаться. Глупая, Дазай же своего добьется. О как же она хочет слышать, как Накахара срывает свой голос от ее ласк. Как же хочет доставить Чуе такое удовольствие, после которого она сама приползет к Осаму на коленях, умоляя повторить. Хочет отправлять ее в самую нирвану снова и снова, пока Чуя не рухнет без сил или пока Дазай наконец-то не насытится. А насытиться Чуей, кажется, просто невозможно.       Когда она все же добирается к груди, Накахара уже поджимает пальцы на ногах и выгибается в спине. Стоит только обхватить губами один сосок и игриво, совсем не сильно прикусить, как она снова мечется под Дазай и откидывает голову на подушки, краснеет до самых кончиков ушей и шепчет едва ли разборчиво и почти что неслышно, что Дазай «невыносимая дура, чокнутая идиотка, нет, не останавливайся». Нравится, значит. Дазай оставляет свои поцелуи на груди и под ребрами, дразнит языком, продолжает терзать зубами соски, пока они не становятся настолько чувствительными, что Чуя дрожит каждый раз, стоит только прикоснуться. Не удерживается, чтобы не провести ладонью по внутренней стороне бедра, заставляя Накахару немного раздвинуть ноги, а затем тянется рукой выше.       Чуя такая разгоряченная, такая заведенная, такая прекрасная, соблазнительная, сексуальная, просто невероятная. И уже такая влажная там, что Дазай не может сдержать ухмылки, все еще не отрываясь от ее груди. Так возбуждена, что стоит только надавить легонько, как Накахара уже стонет громко, совсем позабыв о том, что еще пару минут назад так усердно старалась сдерживать голос.       — Мг... еще... — едва ли разборчиво шепчет она, и Дазай продолжает легко водить по чувствительной точке, иногда спускаясь ниже и собирая пальцами смазку. Наблюдает тихонько за тем, как Чуя дышит тяжело и прикрывает глаза, полностью отдаваясь моменту, и невольно понимает, что и сама уже едва ли может терпеть.       Свободной рукой Дазай ласкает ее везде, куда только дотягивается. Проводит ладонью по бокам и оглаживает спину. Касается самыми кончиками пальцев ключиц и спускается ниже к груди, бережно сминая. Поцелуями опускается все ниже к животу, прикусывает выпирающую тазобедренную косточку, слыша в ответ возмущенное шипение. Перескакивает сразу на внутреннюю сторону бедра, оставляя пару засосов и наслаждаясь уже почти что скулежом изнывающей от нетерпения Чуи, а затем наконец-то проводит языком, раздвигая половые губы, надавливает на то место, которое еще секунду назад ласкали пальцы. И Чуя снова стонет, изгибается дугой, хватается руками за волосы напарницы, тихо матерится, подгибая ноги и едва ли разборчиво просит большего. И Дазай дает.       Пальцы легко проскальзывают внутрь, ласкают нежные стенки, сгибаются каким-то волшебным, просто немыслимым образом, потому что в тот же миг у Чуи буквально глаза закатываются и она стонет имя Дазай так громко и так четко, что Осаму даже на секунду замирает, но уже через мгновение снова начинает работать языком. Чуя неосознанно тянет за волосы, и Дазай морщится немного от боли, но не смеет жаловаться, не хочет портить момент.       Осаму отрывается от нее всего на пару мгновений, лишь чтобы встретиться мельком (но этого вполне достаточно, чтобы Чуя снова покраснела) взглядом и с довольной ухмылкой облизнуть блестящие губы.       — Вкусная, — с толикой издевки шепчет Дазай, потому что знает, что в следующую секунду у Накахары чуть ли не пар из ушей пойдет, когда она закроет лицо руками и протянет, чуть ли не заноет, снова, какая же ее напарница тупица, как ее земля носит, и, боже, да почему же ты так много говоришь, Дазай?       А затем Осаму склоняется обратно, проскальзывает языком внутрь, и в тот же момент Чуя замолкает. Открывает широко глаза и глотает воздух, выгибается в спине, пытаясь ноги свести, но Дазай снова раздвигает их настойчиво рукой, проводит ладонью ласково по внутренней стороне бедра и продолжает вылизывать Чую, продолжает касаться языком самых чувствительных точек, продолжает водить им из стороны в сторону, и Чуя чуть ли не задыхается от ощущений. Комкает руками простыни, стонет, чуть ли не хнычет от удовольствия, и дышит тяжело и часто.       Глаза слезятся невольно от столь желанного чувства близости, которое уносит все мысли из головы и заставляет забыться, раствориться в моменте и смешаться с Дазай воедино. Чуя чувствует ее. Чувствует каждой клеточкой своего тела, и от этого забывает, как дышать нужно. Забывает все обиды, забывает годы разлуки, забывает напускную ненависть, кажется, даже свое имя забывает. А затем тело вдруг слушаться перестает, выгибается само по себе, и Чуя слышит звон в ушах, когда Дазай снова надавливает на клитор, не переставая ласкать ее языком внутри. Перед глазами круги плывут, Накахара не узнает свой собственный голос, кажется, даже слышит его отдаленно, но зато четко может прочувствовать довольную ухмылку Осаму, которая не останавливается ровно до тех пор, пока Чуя не опускается изнеможенно на постель, пытаясь дыхание в норму привести и поглядывая несмело, смущенно сверху вниз.       — Ну и кто кого отжарил, а? — в голосе Дазай снова слышны нотки ребячества, и это заставляет Чую слабо улыбнуться, когда она чувствует, что неловкость медленно испаряется.       — Ты хоть когда-то можешь помолчать?

***

      Они лежат на кровати Чуи, обнимаясь и лениво поглаживая друг друга по оголенной коже, прикасаясь и даря нежные поцелуи куда придется. Смотрят, вроде, как обычно, а вроде так, будто впервые видят друг друга, и перешептываются изредка о всяком.       Чуя говорит, что без бинтов Дазай красивее.       Дазай говорит, что в жизни не видела никого прекраснее Чуи.       Они долго целуются, пока губы болеть не начинают, неторопливо поглаживают друг друга и ищут чувствительные зоны, точно зная, что воспользуются этими знаниями в будущем. Совершенно забывают про время, которое близится уже к утру, и просто наслаждаются друг другом, ликуя каждая про себя о том, что так долго ждала этого момента.       — У тебя красивые глаза, — шепот Чуи заставляет моргнуть слегка удивленно и улыбнуться, протискивая колено между ее ног, прижимаясь всем телом ближе и обнимая.       — Я люблю тебя.       Чуя замирает, явно не ожидая такого ответа, чуть хмурится, глядя на напарницу и хочет уже сказать о том, что «люблю» Дазай не всегда значит то, что значит, но та на опережение перебивает ее и говорит куда тише:       — Заткнись. Люблю тебя. Я чувствую.       Какое-то время Накахара еще смотрит на нее, поджимая губы и всматриваясь в ясные глаза, а затем слабо кивает и прижимается ближе, устраивая голову на одной с Дазай подушке.       С ответом она повременит. Хочется же помучить напарницу в ответ.