обними(обнимаю)

«Зло должно быть наказано. Никогда не забывай, что подлинный рассвет ещё не наступил».

      Дверь в уборную в таверне закрывается с громким хлопком.       Дилюк шепчет себе «я не умираю, я не умираю, я не умираю» как мантру, хватается за удушливый галстук и пытается развязать. Узкие перчатки, обычно сдерживающие обжигающие прикосновения, словно прилипли к рукам, снять не получается. Движения мужчины нервные, дёрганые. Ему страшно. Страшно до сухих рыданий и скручивающего внутренности ощущения. Это безысходность.       «Не умру, не умру, я не умру», — он жмурится крепко, до выступающих в уголках глаз слёз. Дышит глубоко, но не хватает.       Воздуха, самоконтроля, сил внутри, чтобы обуздать панику.       Сука.       По деревянному полу вокруг него ползут языки пламени. Неловкое движение или яркая эмоция и всё вспыхнет.       — Дилюк?       Голос Кэйи раздаётся из-за двери приглушённо. А может, это заложило уши? Дилюк сползает по стене, держась правой рукой за грудь. Где-то под рёбрами бешено долбит сердце, грозя на очередном ударе просто остановиться.       Рыцарь по ту сторону взволнован и дёргает на себя дверь. Ожидаемо, но она не поддаётся. Не получая ответа, прислоняется ухом к деревянной поверхности, пытаясь уловить хотя бы звук. Гул разговоров посетителей в зале жутко сбивает.       — Ты в порядке? На тебе лица не было, когда ты мимо меня пронёсся и влетел сюда.       Дилюк и рад был бы ответить, да только получается скулить сипло, свернувшись в клубок на полу. Вокруг него пляшут задорные огоньки. Их блеск отражается в зрачках, почти полностью заполонивших радужку. Стихия пытается загипнотизировать, отвлечь, но панический страх смерти душит сильнее. Один из язычков пламени юлится рядом с ладонью. Дилюк хочет его поймать и согреться, пустить по руке, чтобы стало щекотно, но пальцы одеревенели.       От недостатка кислорода приходится делать вдохи короткие, рваные. И это всё, что он может.       Пожалуйста, Кэйа…       Взгляд Кэйи мечется по двери, его рвёт противоречие. Инстинкты трубят тревогу и орут, что есть мочи. А здравый смысл говорит «уходи, вы давно не в тех отношениях».       Прошу тебя.       Кэйа делает шаг в сторону, чтобы уйти. Второй. От стола в середине зала больше всего шума в этот выходной день в Доле Ангелов. Там его компания, с которой они привычно выпивают после патруля каждую субботу. У Адлера от вина раскраснелись щёки и поменялся голос. Обычно тихий, сегодня он обращает на себя почти всё внимание, шутит и сам же громко хохочет. Кэйа видит, как рыцарь привстаёт со стула и активно машет ему рукой, приглашая вернуться обратно. Вират придерживает его за спину, но не очень хорошо получается, потому что они уже оба в дупель пьяны.       — Капитан, пожалуйста, я вас угощаю!       В висках начинает пульсировать кровь, а картинка перед глазами мягко уплывать. Это слезятся глаза? Нет? Глаза сухие. Кэйа принимает этот факт только после того, как усердно трёт их тыльной стороной ладони и пытается проморгаться. Но лица вокруг не желают собраться в единый пазл. Лишь мельтешат туда-сюда и путают.       Кэйа кусает щёку изнутри и с рыком разворачивается обратно.       Из-под двери стелется свет. И это не свет от лампы. Огонь Дилюка почему-то горит всегда особенным оттенком. Кэйа помнит. Он знает. Один из огоньков выныривает наружу так стремительно, что капитан отскакивает. Пламя небольшого размера мечется из стороны в сторону, а спустя несколько секунд тухнет. Больше Альберих не сомневается. Этот трюк Дилюк проделывал каждый раз, когда отец наказывал его. Запускал из-под двери библиотеки огоньки, скучая и умоляя тем самым спасти его от уборки или чтения занудных фолиантов о фехтовании. Кэйа часто забирался в библиотеку через окно, потому что двери Крепус закрывал на замок и уносил ключ с собой.       «      — Отец любит тебя больше, поганец. Ты ему даже не родной. А наказывает меня! Дилюк валяется на небольшой софе, закинув ноги на спинку и свесив голову. В его голосе нет осуждения или упрёка. Он каждый раз говорит, что сдаст отцу все Кэйины проёбы, но никогда не делает этого. Лишь подтрунивает и заставляет читать ему вслух нудные тексты. Рагнвиндр-старший вечером опять потребует пересказ.       — Я думаю, ему меня просто жалко. Посмотри в этот прекрасный глаз и скажи обратное! — Кэйа делает милую моську, распахивая веки и сводя брови к переносице. — Господин Крепус, мне правда-правда очень жаль, я был в подвале, потому что мы играли в прятки с Дилюком, я случайно, клянусь, уронил стеллаж, вы же понимаете, как тяжело мне видеть окружающий мир полным и трёхмерным! Мне так жаль!       — Ты такой врун. Мне может тоже себе что-нибудь оторвать или выколоть, чтобы отец прекратил меня мучить этими отвратным книжками. Лучше ведь выйти на арену и позаниматься, чем тухнуть здесь. Одни романы Аделинды выглядят нормально, они хотя бы чистые. Постоянно их читает. Всё остальное в полувековой пыли!       — Не кричи, идиот. Сейчас отец заявится и тебе точно не сносить бошки. Будешь Дилюк-курица. Бегать по кругу и брызгать кровищей на все эти стрёмные книжки. Они оба резко замолкают и поворачивают голову к дверям, прекрасно слыша, как поворачивается ключ в замке, а следом двери открываются и входит отец…»       — Дилюк, если это шутка, то ты очень злой человек. Ты ответишь? Ты в порядке? — Кэйа во второй раз за вечер прислоняется ухом к двери, пытаясь услышать хоть что-то похожее на «да иди ты уже нахер, Капитан Я Самый Пиздатый Понятно Вам Уёбы», и наверняка уже выглядит, как какой-то помешанный на неприличных звуках из уборных.       Он ругается, почти топает ногой от раздражения (удерживает себя от этого, как может) и подносит два пальца к замочной скважине. Подобный фокус он проделывал всего раз в жизни и сейчас вообще не уверен, что это сработает. Архонты, он так зол и не понимает даже на что именно. На обстоятельства, на глупого-тупого-дурного Дилюка, который никогда не принимает помощь. Или на тот факт, что ему не нужна помощь именно от Кэйи.       Сосредоточься, Кэйа, давай!       Руку сводит судорогой от напряжения и Кэйа почти чувствует, как его ледяная стихия замораживает вены и сосуды, двигаясь от плеча к кончикам пальцев. Из них вырывается сначала несколько заледеневших искорок. Он запрокидывает голову и закусывает губу. Концентрировать огромный элементальный поток в такую маленькую цель… Это было определённо труднее, чем в умат пьяному попасть ниткой в иголку, пытаясь зашить лопнувшие на заднице штаны перед дежурством. С тех пор, кстати, он перестал есть на ночь свои любимые медовые шарики с рисом.       Кэйа не прерывается ни на секунду, визуализируя и пытаясь уговорить собственную магию действовать вслепую. Он помнит расстояние до щеколды, сколько силы нужно приложить, чтобы сдвинуть. На висках и спине испарина. Приходится упереться рукой в косяк, чтобы слабость в теле не свалила с ног. Бездна и Селестия, тратить столько энергии… Это может закончиться мощным откатом и угасанием Глаза Бога.       В носу появляется ползущее и щекочущее ощущение. Хочется чихнуть. И даже почти получается, но на ботинок падает капля крови. Кэйа бесцеремонно утыкается лицом в сгиб локтя (рукав белоснежной рубахи теперь вряд ли отстирается). Да, как говаривал некоторый рыжий персонаж из Снежной: полный пиздец.       Такой необходимый громкий щелчок раздаётся, когда сознание почти начинает меркнуть. Лёд осыпается стекляшками на пол, онемевшая правая рука теперь безвольно мотается вдоль тела. Для радости и гордости за себя не остаётся внутри места. И времени.       Для Кэйи открывается вид на Дилюка, лежащего перед ним на полу. У брата прикрыты веки и грудь поднимается и опускается слишком, слишком быстро для того, кто чувствует себя в порядке. Рыцарь вваливает внутрь, закрывая за собой дверь и преодолевает расстояние между ними в один широкий шаг, падая перед ним на колени.       — Эй, эй, ну всё, тише. Люк, смотри на меня. — Шёпот получается хриплый. Кэйа скользит левой ладонью Дилюку под голову, приподнимая. Он пытается сообразить, что с Дилюком не так, как помочь? Как сделать так, чтобы ему стало легче? Вся бывалая выдержка взяла под руку стрессоустойчивость и съебалась в Инадзуму. Из головы вылетают все лекции старика-лекаря из церкви. Оказание первой помощи раненым? Что там делать? Куда орать?       Одежду и кожу прожигают пламенные огоньки. Это осталось бы почти незамеченным, но с его появлением они затанцевали на полу с огромной скоростью. Было ли Кэйе больно? Возможно. Наверное, это последнее, о чём он думал сейчас.       — Смотри на меня, смотри на моё лицо, — Альбериха немного потряхивает, но он старается, блять, правда старается взять себя в руки. Холод в голове? Без проблем. А кто остудит его сердце, болезненно сжимающееся и пульсирующее от страха? Кэйа вообще забыл, что такое чувство существует. Похоронил вместе со своей прогнившей любовью и попытками чувствовать себя достойным этого мира человеком. И сейчас оно накрывает, как неизбежное цунами. Почему, сука, так болит и ноет? Почти воет.       У Кэйи получается распустить галстук, удавкой затянутый над яремной веной. Дилюк с хрипом втягивает воздух, дышит прерывисто. Кэйа касается своими холодными ледяными пальцами чужого лица. Укладывает его голову себе на колени и склоняется низко. От этой близости Дилюку почему-то становится легче. Взглядом из-под прикрытых век он замечает, что у брата такая непривычная лёгкая трёхдневная щетина. Совсем не в его стиле.       А ещё красивая новая серёжка в ухе и собранные в тугую косу длинные волосы, только у лица несколько завитков выбилось. Дилюк видит размазанную по лицу кровь и поблёскивающие капли пота. А может слёз. Влажные синие пряди щекочут лоб и щёки, а от прохлады рук льются волны элементальной энергии. Это иллюзия или умереть правда больше не страшно? Медленно вокруг гаснет пламя, заставляющее тлеть и прогорать деревянный пол. Единственным источником света остаётся кор ляпис, спрятанный за закалённым стеклом. Тело Дилюка всё ещё бьёт дрожь от приступа, но чёртова блядская паника отступила.       — Архонты, ты меня перепугал жутко. Представь себе ситуацию, в которой я выламываю дверь, а ты тут без штанов! Поджигаешь одним своим взглядом мои волосы. Хотя, я был бы не прочь увидеть тебя без штанов снова, даже если ценой этому моя лысина. Но ты представь, как сложно будет всем доказывать мою очевидную сексуальность с такой причёской! И я бы требовал с тебя компенсацию вином, так и знай! — Кэйа возмущённо бормочет всякий бред. У него слабость в каждой мышце тела и неожиданное опустошение. Такое бывает после долгого-долгого дня. Тебе кажется, что он никогда не закончится, а потом ты шагаешь в темноту комнаты и падаешь в уличной одежде на постель. Замираешь. Чувствуешь физически почти как узел напряжения развязывается и взамен приходит истощение.       Дилюк же просто смотрит. Смотрит своими тёмными, почти бордовыми сейчас глазами с чернеющим зрачком. У него левая нога подогнута и раскинуты руки в стороны, словно это обычный его вечер пятницы — полежать в Доле Ангелов на полу в туалете. И чуть не придушить себя случайно чёрным атласным галстуком.       — Благодарю тебя, Кай. За своё спасение, — голос вовсе будто не его. Рагнвиндр усмехается уголком треснувших губ над шутками судьбы. Они слишком долго не называли друг друга «Кай» и «Люк», но будто моральная пропасть между ними не могла стереть появляющиеся тепло и трепет, когда эти созвучия букв срывались с их губ.       Теперь Кэйа буквально вытащил его с того света. Такой сильной паники Дилюк не помнил у себя со дня смерти отца.       Кэйа замолкает и опускает голову ещё ниже, прикасаясь своим лбом ко лбу брата. Говорит без слов: «Я рядом, тут». От него пахнет костром, кедром и чем-то свежим. Очень давно забытым. Мгновением спустя Дилюк осознаёт самую очевидную вещь — от Кэйи пахнет зимой.       — Почему я раньше не догадался? — Дилюк задаёт вопрос вслух.       — О чём ты? — шёпот шевелит чужие волосы.       Вопрос остаётся без ответа. Дилюк шумно втягивает воздух носом и неуверенно садится. Ждёт головокружения или чего похуже, но вроде всё в порядке, поэтому не думая долго, поднимается на ноги. И всё же пошатывается.       Кэйа не осаживает и не мешает. Не лезет. Ему лучше, наверное, уйти?       Всё его существо замерло, выжидая. Неизвестно, как поведёт себя Дилюк сейчас, скинув с себя пелену дурмана и болезни. Он вполне мог приказать убраться и никогда больше не прикасаться к нему. Или затеять драку. А может, он сейчас сразу прирежет Альбериха на месте своим маленьким кинжальчиком, закреплённым на бедре. Ну серьёзно, невозможно постоянно везде носить с собой двуручную волыну даже в туалет.       Но Дилюк в очередной раз не оправдывает ни одно из его ожиданий. Он подходит, пошатываясь, снова приседает. Утыкается лицом в плечо Кэйи и почти неслышно произносит: «Пожалуйста, проводи меня до дома».       Архонты! Почему не существует Глаза Бога, позволяющего повелевать временем? Кэйа остановил бы этот момент близости и возвращался в него каждый раз, когда внутри него начинала бушевать бездна. Он бы мог усмирить её всего одним воспоминанием и мягкими объятиями.       — Я не могу вам отказать, мастер Дилюк. Вы же знаете.       И я не хочу. Совсем точно, абсолютно, совершенно не хочу.