обними(обнимаю)

В прошлом

      Дилюк не может признаться самому себе, что в свои 15 лет он всё ещё неполноценный рыцарь Ордена. Ему не хватает опыта во всём: в реальных битвах, в тренировках с мечом, даже в обычном беге. Почему-то силы заканчиваются слишком быстро, а удушливое рвотное ощущение подкатывает так часто, что в очередной раз бросая вызов своему телу и продолжая бежать даже после того, как переваренный завтрак поднялся к горлу, его смачно вырвало в кусты. И это должно было стать уроком. Но у Дилюка иногда (всегда) плохо с усваиванием уроков.       После нескольких психических срывов и разговоров с отцом он постепенно учился не торопиться. Но отец зачастую противоречил сам себе. В один момент он, мягко поддерживая и доказывая, что переусердствовать не стоит, трепал его волосы и тепло улыбался. А в другой, его слова, пропитанные разочарованием, набатом стучали в голове целыми сутками. Дилюк временами просто не понимал, куда двигаться? Что он делает не так? А если двигается, то двигается ли он в правильном направлении? Сожаление о неправильных решениях постепенно впиталось в каждую клеточку его кожи, и когда он оставался один, оно разбухало и начинало давить на внутренние органы.       Именно в эти секунды сумасшествия он мог выйти из дома ночью, одетый почти на грани приличия, и пешком брести до Мондштадта, чтобы кидать камушки в окно на втором этаже до тех пор, пока из него не покажется блондинистая голова.       — Дилюк, я, конечно, всё понимаю, но если мама заметит…       — Сделай так, чтобы не заметила. — Тон, не терпящий пререканий.       — Ты эгоист.       — Знаю. И тебя это привлекает.       Если бы не было так облачно, то скорее всего, Дилюк бы заметил, как налились кровью щёки Джинн и как значительно крепче она сжала раму окна.       Она выскользнула из дома спустя минут десять, и за это время Дилюк успел оборвать несколько цветков на клумбе под окнами. Приходилось сидеть на земле и вошкаться в траве, чтобы с улицы или из окон первого этажа никто его случайно не увидел. Отец точно придумает какое-нибудь мерзкое и монотонное наказание для него, ведь достойные титула рыцаря не предстают перед жителями своего города почти в неглиже.       — Пошли, — она совсем немного зла и её шипение похоже на змеиное. Этот факт веселит Дилюка. Определённо веселит. Джинн, вместо ругани, кидает в него сюртуком.       — Я должен поблагодарить?       — Было бы славно.       — Но ведь это и так моя одежда! — Дилюк улыбается так широко, что щёки наползают на глаза. Чувство, что кто-то сжимает его желудок почти до тошноты, отпускает. Рядом с Джинн оно всегда испаряется. Стоит ветру закрутить очередной вальс с её волосами, или, быть может, она положит руку ему на плечо. Или оставит лёгкий, почти материнский поцелуй на лбу — это неважно. Она больше, чем человек-жилетка, которому всегда можно выплакаться и поныть. У Джинн какие-то исцеляющие способности, это точно. Часто бывает, что в мыслях Дилюка полный беспорядок и он часами блуждает в собственных лабиринтах разума, раздражаясь от безуспешных попыток навести там порядок и выбраться. И тогда Гуннхильдер берёт на себя бремя путеводителя, лекарственного источника, помогающего ему найти нужную дверь.       Сегодня такой день.       Они огибают освещённые улицы и выбираются из Монда боковыми воротами, когда у стражников начинается ночная пересменка. Не собираясь уходить слишком далеко, бредут до берега Сидрового озера на опушке Шепчущего леса. Там, бросив на песок новообретённый сюртук, садятся, чтобы распить украденную Дилюком бутылку вина.       — Ох, твой отец настоящий мастер винного дела. Стоит ли мне каждый раз так сильно восхвалять его?       — Я предлагаю тебе через пару лет закрутить со стариком шашни и стать моей мачехой. Хоть будет меньше трахать мой мозг своими ожиданиями на мою жизнь.       Джинн посмеивается и отбрасывает за спину длинный хвост. Кажется, что к её волосам никогда не прикасались ножницы. Она почти никогда не хмурится, но когда между бровями появляются две морщинки, Дилюк едва удерживает на месте дёрнувшуюся руку, чтобы разгладить их.       — Ты понимаешь, что тебе всё равно придётся? Так же, как и мне. Быть теми, кем нас хотят видеть. У нас никогда не спросят: «Эй, ребята, чего же хотите вы сами?». Мы первые, всегда должны быть первыми. Ты отдаёшь всё, чтобы делать правильные вещи. И точка. Так говорит моя мать. Я тоже должна в это верить?       — Хочешь сказать, что выбора нет?       — Я его уже не могу увидеть. Ответственность, которую положили на мои плечи… я могу сбросить её рядом с тобой. Ведь ты такой же. Вынужденный пленник собственных заслуг. Сейчас мама правит кланом, но когда придёт время, больше некому будет забрать этот титул. Моя сестра… — Джинн сглатывает, при этом морщась, словно произнести имя Барбары вслух болезненно для неё. — Она ведь приняла службу в церкви. И знаешь, это не плохо. Но временами я задумываюсь, что было бы, забери отец меня с собой. Не будь я старшим ребёнком.       — Я не знаю, Джинн. — Дилюк зачёсывает чёлку назад и в итоге ложится спиной на прохладный песок. Ему нечего сказать. Очередной глоток вина совершенно точно не помогает ему думать. В этот раз всё осталось так же сложно, как и до этого. У Джинн больше нет ответов, которые помогли бы успокоить его внутреннего раненого зверя. Он противится своему долгу. Навязанным концептам, обещаниям. Естество скулит, потому что он никогда не был таким… слабым и подчиняющимся. Чем старше становился Дилюк, тем больше понимал, что отец просто слепой глупец. «Ты должен, потому что так поступали все наши предки».       — Что за бред!       Последнюю мысль он выкрикивает в небо.       — Это не бред. Твой долг. И твой выбор. Вступи в Ордо Фавониус. Получи титул. Твоё сердце горит, как и этот камень на поясе, — она почти ласково прикасается к огненному Глазу Бога. Погладив тёплую поверхность, поднимает взгляд и встречается с такими же горячими глазами напротив.       — Оно горит для другого. Служба будет тюрьмой для меня.       — И ты поменяешь всё. У тебя будет возможность. А пока, нам только остаётся следовать судьбе, правда? Ветер приведёт к цели.       — Поедешь со мной участвовать в рыцарском турнире? — Дилюк берёт девушку за руку. Он в нетерпении ёрзает на месте и активно жестикулирует свободной рукой. — Битва на мечах, несколько недель под открытом небом. Жар костров и морской бриз. Мы можем побыть свободными. Хотя бы раз?       Джинн грустно поджимает губы и смотрит на друга почти с раскаянием. Шепчет. Тише, чем шелестят листья берёзы неподалёку.       — Я не смогу.       Дилюку приходится отвернуться от неё, чтобы скрыть собственное разочарование. Но оно уже сочится из него. Плечи поникли и голова опустилась, вынуждая забранные волосы снова рассыпаться в беспорядке, закрывая его лицо.       — У нас разные дороги, верно?       — Да. Но цель одна. Прости.       — Прощу. Немного позже. Допьём вино?       — С большим удовольствием!       Больше к этой теме подростки не возвращаются, наслаждаясь тёплой ночью и терпким вкусом напитка. К рассвету каждый из них в своей постели. И вроде всё в порядке, но этот привкус горечи на языке… он не от вина.

***

      Отец уезжает куда-то в соседний регион, оставляя детей на Эльзера и слуг. И это просто прекрасная возможность для Дилюка провернуть свой исключительно идиотский и опасный план побега на рыцарский турнир. Суть заключалась в том, что нужно было спрятать походную сумку и меч недалеко от главной дороги рядом с винокурней по пути к Каменным вратам в Ли Юэ. А ближе к ночи, когда почти все огни поместья потухнут, очень быстро и тихо вывести лошадь. И всё почти получилось, если бы Дилюк не забыл об одной очень маленькой и любопытной занозе в его заднице.       — Далеко собрался, братец?       Стон разочарования вырвался быстрее, чем Дилюк успел его затолкнуть обратно в горло.       — Кэйа, какого хрена ты не спишь? — Дилюку приходится резко стянуть капюшон мантии с головы и развернуться в сторону брата. Тот стоит, почему-то полностью одетый, прислонившись плечом к стене рядом с факелом.       — А ты думал, что отсутствие одного глаза помешает мне увидеть все твои жалкие попытки побега?       — Не неси чушь, какого побега? И у тебя есть чёртов глаз, хватит делать вид, что нет!       — И чем ты сейчас занимаешься, если не сбегаешь? Мне разбудить весь дом? Или, быть может, просто повалить тебя и надавать по бошке, пока на шум не сбежится вся прислуга? Ох, но в какой тогда непристойной позе ты будешь блистать пред ними.       — Совсем головой поехал? Я никуда не сбегаю. Просто собираюсь попутешествовать.       Дилюк не может контролировать это, но подходит ближе к Кэйе с каждым словом, пока внезапно не обнаруживает себя рядом с ним почти нос к носу.       — Братец вздумал мне врать?       — Ну и чего ты хочешь?       — Возьми меня с собой.       Дилюк разворачивается на каблуках и начинает шагать к двери.       — Исключено!       — ЭЛЬ… — Кэйа, не сдерживая себя, открывает рот и почти орёт имя наставника, но Дилюк во время разворачивается и затыкает ему рот ладонью, при этом почти впечатывая голубоволосую макушку в стенку.       — Хорошо! Аргх, поехали! Но лошадь одна! — его яростный шёпот прерывается каким-то движением на втором этаже, и открывается дверь. — Блять, это он! Мы сейчас оба допиздимся!       Дилюк движением пальцев гасит огонь в лампадке и дёргает брата в двери библиотеки. Закрыть их за собой уже не успевает, потому что слышит скрип одной из нижних ступенек. Толкая, почему-то не прекращающего сопротивляться Кэйу в угол между стеллажами, он накрывает их обоих мантией, втискиваясь между братом и книжными полками. Это тёмный угол и ночного освещения не хватит, чтобы увидеть их силуэты, если сюда кто-то заглянет. Но так по-идиотски попасться Дилюк не желал вовсе.       Под мантией рядом с братом очень жарко. Приходится уткнуться лицом ему куда-то в район шеи, чтобы не тереться носами. В голове всплывает образ Джинн, которая показывает ему рисунки в книге и пытается выговорить название животного из соседней страны.       — Пин-ги-вин! Пингивин! Эти животные целуются, потираясь носами друг об друга! Архонты, ты должен позвать меня замуж, слишком часто мы это делали с тобой, когда были помладше, верно?       Дилюк слегка трясёт головой, чтобы выбросить эти мысли из головы. Никаких поцелуев носами, что это вообще за фигня? Почему думать об этом, как о поцелуях и представлять Джинн просто тепло и приятно, а складывать эти кусочки воспоминаний, как пазлы и думать о Кэйе… это заставляет что-то в его животе шевелиться. И какого хрена это не отвращение?       Размеренные шаги и ворчание Эльзера слышно очень отчётливо и совсем близко. Кэйа елозит и у него что-то не так с ногой, но ебучая нога брата Дилюка интересует сейчас меньше всего. Тот пытается отстраниться как можно дальше, но если его будет видно из-за полки, скорее всего, их обнаружат и запрут в четыреждыблядском подвале. Дилюк шипит на вынужденного соседа рядом и уважительно просит того заткнуться и не шевелиться. Но Кэйа, чёрт возьми, делает всё ровно наоборот.       Шорохи приоткрывающейся двери библиотеки вынуждают Дилюка несколькими резкими движениями притянуть Кэйу к себе и закрыть ему рот ладонью. Колено Дилюка у Кэйи между ног, а дыхание шевелит волоски рядом с ухом.       «Это ад, он сейчас всё поймёт!» — с паникой думает младший.       «Сейчас он нас заметит и нам пиздец.» — мрачно думает старший.       И они оба на грани. Каждый на своей, но определённо оба подошли к краю.       Эльзер проходит немного вперёд, пытаясь выглядеть что-то подозрительное между полками с книгами, но глаза после света коридора совсем непривычны к темноте. И больше никаких странных звуков он не слышит.       Потоптавшись на месте, он разворачивается и уходит дальше, чтобы проверить обеденный зал, кухню и винный погреб. Если это хулиганят дети, одно дело. А если воры? Не сохранить ему головы по возвращению Мастера домой.       Кэйа прикусывает ладонь брата, сразу, как только думает, что наставник ушёл на достаточное расстояние.       — Убери, блять, коленку.       — Не рыпайся, это из-за тебя мы здесь! Пока он не дойдёт до своей каморки, будем стоять так. Ты заварил это дерьмо, так что терпи… — Дилюк обрывается на середине фразы, когда до него, наконец, доходит, почему Кэйа так пытался уйти от тесноты и близости их тел. Коленом он чувствует чужой вставший член. Это на мгновение так бьёт в голову, что все ругательства вылетают и рассыпаются мурашками на плечах. И что теперь? Сделать вид, что не заметил? В это вообще можно будет поверить? Он не актёр! Он рыцарь! Ну, технически — нет. Но почти!       У Дилюка горят щёки, и уже не только из-за жары и малого количества воздуха под мантией. Он впервые в таком странном и компрометирующем положении. И с кем? С братом?       — Ты можешь просто нахуй не двигаться? — Кэйа почти рычит. Наверное, думает Дилюк, ему стыдно. Будь он в таком положении… а собственно, он бы не был! Не надо забывать, из-за кого это произошло!       — Заткнись, заткнись, заткнись! Я сейчас коленку подниму и ещё сильнее прижму, понял?       — Ты такой уёбок, Рагнвиндр, Боги и Архонты, надеюсь там, куда ты собрался, по приезде ты просто обосрёшься у всех на виду!       — Ты же собрался со мной, милый пупсик Кэйа? Или ты уже передумал? — Дилюк испытывает мстительное наслаждение, пока нашёптывает это прямо в ухо брату. Он обычно ведёт себя благоразумно и не позволяет таких пошлых действий. Но этот сучонок рядом просто выводит из себя. У него иногда за один день может поменяться настроение от «сахарно-сладкого лучшего брата на свете» до «я изведу тебя своими комментариями на говно». И всегда, ну почти всегда, Дилюку удавалось это в себе сдерживать. Но сколько можно?       Скрипит ступенька, а два подростка в углу библиотеки смолкают, будто по команде. Спустя несколько минут полной тишины, Кэйа первым выпутывается из плена их сплетённых рук и ног, почти вываливаясь на пол, спотыкаясь об полы мантии. Дилюк едва удерживает себя от смеха. Он чувствует такое удовлетворение от вида Альбериха, распластавшегося на заднице на полу. Кэйа нервно приглаживает растрепавшиеся волосы, пока не осознаёт, что Дилюк смотрит прямо на…       — Да бля-я-ять, — он мгновенно сводит ноги вместе, отгоняя от себя почти яростное желания уебать брату книжкой, какую сможет ухватить потяжелее.       — Что там на счёт непристойной позы? — Дилюк не может не припомнить брату его же слова. — Ты поедешь или нет?       — Если бы ты ещё сказал куда, было бы просто потрясающе!       — Рыцарский турнир островов. Сначала доберёмся до постоялого двора в Ли Юэ, запишемся, а потом я буду участвовать и драться за победу. Если ты всё ещё хочешь…       — Отец нас убьёт, — Кэйа прячет лицо в ладонях со свистом выдыхая воздух. Перспектива убирать навоз ближайший месяц его откровенно не радует.       — Ну, это будет потом, — старший пожимает плечами, расправляя наконец-то мантию и приглаживая потрепавшийся хвост. Он больше ничего не говорит, только протягивает брату руку. Альберих смотрит на неё секунд десять, прежде чем со стоном ухватиться и подняться на ноги.       — Давай, шевели булками. Дорога не любит промедлений!       Дверь дома открывается, снова запуская сквозняк. А спустя пятнадцать минут, Кэйа и Дилюк покидают окрестности Мондштадта, чтобы в ближайшие две недели забыть о любых невзгодах и погрузиться в атмосферу Турнира Тростниковых Островов!

Возвращаясь к настоящему…

      Они благополучно добираются до поместья. Ночь безоблачная, но ветреная. Дорогу близ Мондштадта освещают факелы, заботливо подожжённые патрульными. Когда приходится свернуть с тракта на менее проходимую тропу из освещения остаются только звёзды и луна. Дилюк вынужденно обнимает Кэйу за торс и неволей (самой блять сильной волей) забирается рукой без перчатки под рубашку. Ветер гуляет сильный, что уже давно привычно в здешних местах, и одежда на Кэйе периодически распахивается. Дилюк чувствует его напрягшийся живот и то, как он выпрямляет спину. По позвоночнику ползут мурашки.       — Что… что ты делаешь? — Ох, неужели? Голос Капитана, привыкшего смотреть смерти в лицо и бросаться в самое пекло, дрожит? Дилюк кладёт голову ему на плечо, прижимаясь животом к спине и бёдрами к бёдрам ещё ближе. Утыкается носом в место за ухом. Длинная серьга, украшенная топазом, холодит щёку и от езды верхом периодически бьёт по лицу. Дилюку (хочется) приходится поймать её зубами.       — Я не горю желанием упасть, Кай.       Лжец! «      — Люк! Не упусти его!       Свист стрелы, рассекающей воздух, но так и не нашедшей цель. Дилюк бежит вперёд и почти не тратит времени на то, чтобы вытащить стрелу из земли и кинуть братцу в руки.       Небольшой кабанчик юрко мечется между соснами и жутко визжит. Если они вернутся без дичи к ужину, Крепус неодобряюще покачает головой и все будут есть мерзкую (очень полезную!) тушёную капусту. Дилюк ненавидит капусту. Поэтому Кэйа натягивает тетиву снова.       Кора дерева рассыпается на землю щепками. И это всё ещё даже не близко к выстрелу в цель. Дилюк хохочет, резко бросаясь вправо в попытке перехватить животное.       — Тебе пора задуматься над сменой оружия, Альберих! Лук — явно не твоё!       Кэйа не тратит время на попытку что-то ответить несносному дурачку, выхватывает последнюю стрелу и вытягивает руки в позиции. Дилюк знает, какое оружие подходит Кэйе, а ещё сам нихрена не умеет стрелять из лука. Кэйа его вообще-то спасает, каждый раз соглашаясь на охоте стрелять. Сколько дичи можно убить, если ходить на пару с мечами? Очевидно, эти мальчишки уже пытались и ответ удручающий: количество близится к нулю.       Они с Дилюком останавливаются одновременно. На охоте у них всегда так. Они научились так хорошо чувствовать поведение леса и друг друга, что зачастую действуют без слов. Очевидно, стало слишком тихо. А кабанчик исчез из поля зрения.       Дилюк бросает беглый взгляд на Кэйу. Он замер метрах в пяти слева и немного позади. Если получится не спугнуть кабана в третий раз, то тот вполне попадёт ему стрелой в живот. Местность не лесистая, деревья растут поодаль и это такая удача, что тут мало кустарников. Обычно, им так не везёт. Но животное как провалилось. Ни одного постороннего шороха и движения.       Дилюк опускает меч и остриё встречается с землёй с глухим стуком.       — Походу, упустили?       — Да как? Он испарился?       — Я не знаю! Это ты с десяти шагов три раза промахнулся, — Рагнвиндр огрызается, зачёсывая растрепавшиеся пряди волос. От бега и пота они влажные, неприятно липнут ко лбу. Как и майка. И штаны. Лето, чтоб его.       — Люк. — Кэйа переходит на очень тихий тон. — Только без резких движений. Сбоку от тебя… — Младший уже целится почти в Дилюка, хоть наконечник стрелы и смотрит немного в другую сторону. Желания поворачивать голову у Дилюка нет абсолютно. Он может сложить пазл и громкое похрюкивание только подтверждает все возникшие в голове мысли.       Дилюк возводит глаза к кронам деревьев и небу.       — Это его мамочка, да?       — И она невъебически огромная! — Кэйа уже громко шепчет. У него дрожат руки. Он слишком долго в боевой стойке и мышцы почти горят. Опустить? Выстрелить? Пальцы соскальзывают быстрее, чем он успевает принять решение. Кабаний визг оглушает. Мама-хрюшка бросается вперёд. Дилюк тоже.       — Двигай! Быстрее!       Дилюк так же на ходу, как несколько минут назад выхватил стрелу из земли, впечатывает ладонь в рубаху Кэйи и дёргает так сильно, что отлетает несколько пуговиц. Он тянет его за собой, потому что Альберих в ступоре просто смотрит, как на него летит лесной кабан и пощёлкивает клыками. Охотники внезапно (нет) стали дичью.       Кабаниха гонит их почти до опушки, где они оставили коня. Дилюк не церемонится, запрыгивая первый и протягивая руку брату. Кэйа хватается за его предплечье и по инерции почти подлетает над землёй, в последний момент успевая сгруппироваться и оседлать коня. Охотничьим ножом Рагнвиндр разрезает поводья, намотанные на ствол дерева. Удерживать и направлять встревоженное животное приходится почти варварским способом: дёргая за гриву. Благо, он не брыкается, лишь фырчит. И всё же набирает скорость до галопа.       К ужину они и правда вернулись без мяса. Дилюк, блять, ненавидит капусту!»       Дилюк вспоминает эту провальную охоту, потому что они не в первый раз вдвоём на одном коне. Но первый раз, когда Дилюк едет сзади. Он не ведёт, не контролирует дорогу. Просто доверяет младшему. Чувство доверия к Кэйе, на самом деле, почти новое. Будто ощутить запах из прошлого, до дрожи знакомый. Но уже непривычный. Они были близки. Иногда даже слишком для братьев. Пока всё в один день не рухнуло, чтобы разбиться осколками общих планов и надежд.       Он не замечает, полностью погрузившись в воспоминание, что свист в ушах стихает и они уже никуда не двигаются. Запах виноградников и звук реки накрывают так резко, что Дилюк слегка теряется. Кэйа молчалив и не двигается. Руку Дилюка не убирает, не слезает с коня. Только сжимает поводья до белеющих костяшек.       — Помоги зайти в дом. — Это не вопрос. Просьба, не требующая согласия.       Поместье спит. Нет прислуги и привычного дневного шума. Ни одной зажжённой свечи. Только распахнутые шторы и звёздный слабый свет.       — Так темно… Вы не оставляете ночные лампы? — голос Кэйи звучит рядом. Он держит ладонь на спине у Дилюка всё ещё слегка переживая, что его вновь настигнет головокружение.       — С некоторых пор я запретил использование свечей и лампадок в коридорах ночью, — Дилюк притормаживает, разворачиваясь. — Мне снились кошмары долгое время. И ты можешь понять, как сложно бывает контролировать элементальную силу. Эльзер рассказал, что в тот день, когда мне приснился один из самых дурных снов, пламя свечей разгорелось и вспыхнуло почти до потолка. Мне бы не хотелось спалить поместье.       Он тихо посмеивается, начиная двигаться дальше:       — Представь, не было бы производства вина, а Доля Ангелов превратилась бы из яркого и шумного места в какой-нибудь унылый кабак. Надгробный памятник при жизни. Ты бы сошёл с ума, ведь дорога в Кошкин хвост тебе заказана. Малышка Диона из лука стреляет всё же лучше тебя.       — Всё ты помнишь. — Кэйа улыбается. И жалеет одновременно. Его непричастность к жизни брата не нужно было оспаривать. И это чувство внутри… липкое, скользкое. Будто ты мог что-то сделать, если бы оказался вовремя рядом, но ты даже не подозревал о происходящем… Оно убивало. Кэйа знает, как Дилюк временами беспокойно спит, а ещё знает, что если прижаться к нему со спины и подушечками пальцев массировать голову, то его беспокойство уходит. Капитан точно понимал, что на жалости не вырастишь ничего хорошего. А на беспокойстве? На заботе?       Чёрт, была бы она ему нужна.       Дилюку давно ничего не нужно от Кэйи. И поэтому его поведение сейчас… обескураживает?       Дверь хозяйской спальни — в прошлом их отца — была приоткрыта. Но Дилюк потянул за руку приостановившегося Кэйу дальше.       — Ты разве спишь не в той комнате?       — Сегодня я хочу в другую. Ты её хорошо знаешь, ведь проводил со мной в ней больше времени, чем в своей, — Кэйа хотел ответить что-то определённо сарказменное, однако, взгляд скользил по их переплетённым пальцам, а буквы отказывались складываться в слова. Это снова швырнуло его в прошлое, но там не было больше правды. Всё, что они взрастили вместе и между собой — было уничтожено одной ночью. Альберих прикасался к этим воспоминаниям с осторожностью алхимика, смешивающего взрывную смесь. Лишняя капля, слово… половину Тейвата снесёт нахуй.       А касаться хотелось дольше и больше. Рука к руке, совместное прошлое, будущее и настоящее. Общие истории и созвучие смеха. Объятия горя и веселья, разговоры за завтраком, планы на день. Кэйа хотел этого до сжимающегося чувства в грудной клетке и мурашках на плечах.       И всё же… Он его предал.       Дилюк тянет за собой уверенно, его касания горячие. За всеми тягостными размышлениями, Кэйа не замечает, как они уже внутри бывшей комнаты Дилюка. И тут, наверное, застыло время. Ничего не поменялось и не сдвинулось с места с того дня, когда Кэйа последний раз здесь бывал. Мечи на стене — от самого первого до последнего, кроме того, которым Дилюк пользуется сейчас. Там даже висел фехтовальный. У Кэйи тоже был подобный. Они часто устраивали спарринги. На столе ничего, кроме стопки пергамента, пера и чернильницы. Кровать та же. Только балдахин закреплён, а не расправлен, как обычно. В комнате едва пахнет средством для стирки. Видимо, так заведено, что постель здесь периодически перестилается. И две картины. Портрет Дилюка: на нём ему четырнадцать. И портрет Крепуса. Незадолго до…       Дилюк выводит Кэйу из оцепенения своим движением: снимает галстук, жилет, перчатки. Успевает расстегнуть две пуговицы рубашки, прежде чем снова замереть. Обдумывает, и решает, что достаточно будет просто разуться. А после заваливается в подушки.       Кэйа не двигается. Дилюк прячет половину лица в одеяло и бурчит под нос:       — Ты будешь спать на коврике у кровати? Понимаю, у вас там все рыцари к такому образу жизни привычны, но нормальные люди всё же пользуются… — Кэйа не даёт ему договорить, кидая в лицо рубашку и снимая ботинки двумя резкими движениями. Дилюк отпихивает её от себя в сторону так, будто рубаха проклята. Конечно, с таким-то очень откровенным вырезом (должны быть запрещены на законодательном уровне всеми адептами, архонтами, Богами и Дьявольским отродьем!).       Альберих подползает к Дилюку со спины и устраивается на подушках. Он слышит своё ухающее сердце в ушах и не знает, что сделать, чтобы это было правильно. Он боится всё испортить. Архонты, как он боится снова всё испортить. Поэтому замирает с рукой, занесённой над Дилюком. Обнять? Прижать? Не прикасаться?       Для чего я вообще на это всё повёлся? Мы оба в неадеквате.       Дилюк помогать с выбором не собирался от слова совсем. И Кэйа сдается, притягивая к себе и обхватывая Дилюка со спины. Переплетает их ноги, потому что любит спать в этой позе. А ещё потому, что прикосновение голых стоп такое приятное.       Кэйа убирает несколько прядей волос, зачёсывая их за острое ухо, касается пальцами своими прохладными и тем самым дарит огромное облегчение гудящей от боли голове. Она отошла на второй план на какое-то время, и сейчас снова вернулась, стоило лишь оказаться в постели. Дилюк выдыхает со слабым стоном. Ему приходилось обходиться мокрым полотенцем, но это… Это гораздо лучше. Да.       Поглаживания лёгкие, они прогоняют шум в ушах и ослабляют железный обруч, сжимающий всю голову.       — Ты остаёшься? — невнятно спрашивает Рагнвиндр, уже засыпая.       — До момента, пока ты не проснёшься, я буду тут.       Кэйа едва удерживает себя от невесомого прикосновения губ к макушке Дилюка. Это что-то больше похожее на мышечную память. Слишком часто он делал так раньше, и оказавшись в знакомой ситуации, тело двигалось быстрее, чем он успел бы обдумать это.        При всём своём желании, уснуть у него не вышло бы. Волнение внутри плескалось, как море в Инадзуме во время сильного шторма. В самых смелых мечтах такой расклад, думал он, был невозможен. Дилюк подпустил его ближе, чем на расстояние острых шуток и сарказма. Позволил быть рядом. Кэйе кажется, что если он уснёт, то мираж рассеется.       И он правда не спит до рассвета. Охраняет спокойствие Дилюка и ладонью чувствует размеренное сердцебиение. Любуется трогательно дёргающимся носом и сопением. Пару раз получает пинки и случайные удары локтём. А ещё осторожно обнимает.       И горит внутри.        И лучше бы это было действие пиро Глаза Бога.