Я на тебе, как на войне

Поток вечернего воздуха, чуть холодного и колючего, октябрьской свежестью долгожданно обдаёт каменное лицо Леви, едва он переступает порог столь ненавистного ему офиса: наконец-то рабочая неделя подошла к концу и он сможет посвятить выходные уборке, потому как после просиживания штанов в течение восьми часов его поясница отказывается от выполнения какой-либо ещё работы сверхурочно. Нет, у мужчины напрочь отсутствует желание тут же броситься к моющим средствам, как только увидит пятнышко грязи на столешнице — это только очкастая любит чрезмерно утрировать его уважение к чистоте как себя, так и окружения, но он не «маниакальный чистюля». «Тьфу ты, научилась бы хоть голову мыть чаще раза в неделю,» — в мыслях Аккермана бардак, самый настоящий, как и в целом в его, на первый взгляд, достаточно простой жизни. Бракоразводный процесс с Петрой закончился несколько недель назад, но она так и норовит каждый раз написать очередное гневное сообщение о том, какой он мудак. Будто он и сам не знает, что является им, серьёзно. Даже не смотря на то, что их измены были взаимными, бывшей жене куда проще удаётся изображать из себя жертву супружеской неверности, а Леви и не желает спорить. Деньги он всё равно отдал бы и без суда, но ей хочется заодно отстоять свою опороченную честь: изменить ей, такой красавице и умнице, да ещё и с мужчиной! Стыдоба-то какая, да? Это было лишь однажды, по пьяни, с каким-то парнем на гулянке, куда мужчину практически насильно затащила Ханджи, чтобы немного растормошить вечно зажатого коллегу и, без преувеличения, лучшего друга. И, честно говоря, он и сейчас не жалеет о содеянном, даже пройдя через эмоциональную мясорубку в виде истерик, скандалов и судебных разбирательств. Ему было хорошо, в кои-то веки не приходилось думать, как бы бережнее обращаться с пыльным цветочком, не навредить, не перегнуть палку, не сломать... Он любит иначе. Любит доверять процесс в чужие руки. Любит наблюдать. Мысли нестройными рядами, наконец, утекают куда-то в сторону отсека долгосрочной памяти и Аккерман приходит в себя, оглядываясь: будучи погружённым в мысли, он и сам не заметил, как ноги принесли его на, так называемую, показательную туристическую улицу. Каменная кладка на земле, нестройными рядами тянущиеся вперёд дома, украшения, сверкающие в вечернем сумраке фонари и шум, так много шума, который он не любит в обычной жизни. Окружение его дизоериентирует, не позволяет вычленить среди кучи объектов хоть что-то, к чему можно двигаться, дабы бесцельно не слоняться в столь оживлённом месте: выбор падает на небольшую палатку, откуда исходит неимоверно приятный запах кофейных зёрен. Так-то Леви не особо любит кофе, но, после тяжёлой недели находясь в центре города, не может отказать себе в соблазне выпить что-нибудь помимо любимого чёрного чая. Этого добра и так в его квартире навалом. Бариста оказывается довольно приятной девушкой, которая, слава богам, не страдает синдромом «заболтай гостя до смерти», чем очень сильно радует мужчину: он в относительно спокойной для этого места обстановке выбирает из меню по совету сотрудницы большой флэт с ореховым сиропом и терпеливо ожидает, озираясь по сторонам, словно в надежде увидеть хоть что-то интересное, дабы не уходить отсюда раньше времени. Почему-то не хочется: может, сказывается чрезмерная нагрузка на нервную систему в последние несколько месяцев, но Аккерман нуждается как морально, так и физически в отдыхе, иначе просто однажды не выдержит. Он ведь, знаете ли, тоже не цельнометаллический. Так что, когда его слух улавливает лёгкие гитарные переливы под громогласный хохот явно не одного человека, ноги вновь принимают решение за него и ведут вперёд, навстречу неизвестности и таким манящим звукам, явно выделяющимся на фоне общего шума. Очередной порыв ветра срывает с него капюшон, а сам он зябко греет руки о стаканчик с горячим напитком, но продолжает неторопливо идти вперёд, пока, наконец, не натыкается на небольшой пятачок по центру улицы, где видит пятерых совсем ещё юнцов: весело смеясь, светловолосый парнишка и высоченный лоб везёт же засранцу бегают между случайными прохожими с шапками и зазывают их к себе зрителями; по центру всей этой феерии стоит тоже достаточно рослый пацан с гитарой и, перебирая тонкими пальцами струны, о чём-то переговаривается с двумя девушками. Одна из них, низкорослая блондинка, переводит взгляд на Леви и кивает одному из парней, который тут же подбегает и трясёт перед ним шапкой с эмблемой Найка. — Мистер, не хотите помочь финансово юному дарованию? — от его улыбки, кажется, могут растаять даже льды Антарктиды, так что мужчина с любопытством наклоняет голову вбок и хмыкает, искривляя губы в подобии усмешки — единственной эмоции, на которую способен в данный момент. — А это юное дарование умеет только струны гладить? — по правде говоря, он бы с удовольствием отправил монетку даже в том случае, если б этот музыкант просто стоял с гитарой, но колючее желание увидеть больше, внезапно родившееся в голове, не позволяет сказать никак иначе. Светловолосый на секунду теряется, вопросительно изгибая бровь, но его тут же спасает верный спутник, косящий под пожарную каланчу, и оборачивается. — Эй, Эрен, ты слышал? В тебе тут сомневаются, — Аккерман прямо-таки ощущает смешливые нотки в чужом голосе и даже готовится услышать несколько оскорблений в свой адрес, мысленно перебирает внутреннюю энциклопедию колких ответов на чужие выпады, одним глотком осушает свой напиток и скрещивает руки на груди, ожидая. Вот только, едва глаза музыканта пересекаются взглядом с его собственными, в груди что-то щёлкает, запуская то ли давно замерший механизм, то ли настоящую цепную реакцию. Зелёные, чёрт бы его побрал, такие пытливые, внимательные и изучающие — будь Леви девственником, поплыл бы только от этого, но, имея достаточно обширный опыт за плечами, он лишь вопросительно поднимает бровь вверх, встречая в точности отзеркаленную эмоцию в ответ. Твою мать, какого вообще хрена он на него так смотрит? — С удовольствием продемонстрирую Вам свои навыки, мистер?.. — Леви, — он не меняет позы, лишь чуть сильней сдавливает пальцами плечо, чтобы не думать ни о чём больше. — Удиви меня, Эрен. Слова больше не нужны, это понимает каждый. Музыкант некоторое время смотрит на мужчину, пожалуй, даже дольше, чем необходимо, а затем до слуха доносятся первые ноты такой знакомой песни, что дрожь захватывает всё тело и подчиняет себе, пока в голове набатом бьёт немой вопрос «как он узнал?!» «Ляг, отдохни и послушай, что я скажу...» Первые же строки вызывают в его душе пожар, пока этот Эрен хрипловатым, но при этом довольно приятным голосом выдаёт красивые музыкальные переливы. Вроде такая простая песня из его уст звучит, как настоящий шедевр большой сцены: необычно, эмоционально, и, чёрт бы его побрал, волнующе. Леви с трудом держится, особенно в момент, когда понимает: этот сопляк поёт всё это время, глядя прямо на него. Каждая грёбаная строчка, слетающая с губ и сопровождающаяся таким взглядом, заставляет из последних сил сохранять самообладание, что выходит не очень хорошо, а потому Аккерман закусывает губу, чтобы отрезвить себя. Твою мать, Эрен это видит и, сволочь эдакая, ухмыляется, хотя его голос даже не дрожит. «Я на тебе, как на войне, а на войне как на тебе!» «Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт!» — снова в голове каша, вот только теперь уже не из-за проблем в жизни, а из-за одной конкретной проблемы с гитарой в руках и такими охренительно зелёными глазами, что тело мужчины буквально прошибает мелкой дрожью, словно какого-то подростка. «Так не бывает. Так, чёрт возьми, не бывает!» Спасибо Эрену, что после припева он не поёт дальше, а лишь кланяется, со снисходительной усмешкой поглядывая на впавшего в оцепенение Аккермана. Крайне довольный, он передаёт гитару девушке-брюнетке, которая тут же отдаёт её тому самому высокому коняре, и подходит к своему слушателю, поглядывая с хитринкой. — Ну, что? Юное дарование сумело удивить Вас, Леви? — в опасной зелени глаз парня переливается превосходство и остаточный азарт вкупе с искренним интересом. Леви замечает это, старается не залипать лишний раз, но не может не поддаться искушению и делает шаг вперёд, поднимая голову вверх. Теперь, когда они достаточно вплотную стоят друг к другу, он замечает, что едва достаёт музыканту до плеча, но, в отличие от того ретивого, что сейчас обхаживает хладнокровную брюнетку, этот не бесит. Наверное, всё просто: Эрен не смотрит на него свысока. — Удалось, ещё как. Пожалуй, монетки здесь будет недостаточно, — Аккерман говорит это с напускной небрежностью, открывает свой бумажник и достаёт оттуда купюру в пятьдесят долларов, чем заставляет остальных парней присвистнуть. — Заработал. В глазах Эрена теперь поселяется ещё одна эмоция — удивление, граничащее с шоком. Он бережно прижимает бумажку с изображением восемнадцатого президента США к груди, а после прячет в карман, благодарно улыбнувшись. — Вы... Не хотели бы побыть с нами ещё? — Леви хочет отказаться, спокойно пойти домой, принять душ, развалиться на своей кровати, передёрнуть на этого красавчика перед сном и отдыхать до завтрашнего утра, но не может совладать с невозможными глазами, буквально утопая в них с головой. Почему-то сейчас он чувствует, насколько сильно устал, насколько близка та грань, за которой сломаться будет легче лёгкого, насколько хочется всё отпустить и отдаться случаю. Просто выдохнуть и пожить хотя бы один вечер. Так что, задумчиво вытащив из полупустой пачки сигарету, мужчина тихо хмыкает и кивает, надеясь, что не пожалеет о своём выборе. — Всё равно заняться нечем. Чур, сигареты не стрелять, выпивка с меня, — делая небольшую паузу, он щёлкает зажигалкой, наблюдая сквозь тонкий огонёк, как загораются глаза Эрена. — И не сметь больше звать меня на «вы». Я, конечно, старше, но ещё не разваливаюсь. — Есть, капитан! — шутливо отдав честь, музыкант хватает его за руку и тащит за собой. И твою мать: Аккерман ненавидит чужие прикосновения, но позволяет, чувствуя, как тело прошибает новая волна дрожи. — Эй, придурки, в нашем полку прибыло! Бухаем!

***

Следующие несколько часов проходят довольно сумбурно: Леви действительно покупает шесть бутылок виски и несколько пачек сигарет, спуская, кажется, четверть своей месячной зарплаты, и уже после нескольких обильных глотков расслабляется, подпевая знакомым мелодиям под гитару, обкуриваясь чуть ли не до тошноты, пару раз нагло откусывает огромные куски от сэндвича Эрена и смеётся с топорных шуток пожарной каланчи с простейшим именем Жан. Он их всех запоминает моментально: братается с Микасой, потому что у них одинаковая фамилия, играет в гляделки с хладнокровной Энни, обсуждает политические новости с миловидным блондином Армином, который так напоминает ему босса... А ещё постоянно, как бы невзначай, касается Эрена. Им всем едва исполнилось по двадцать лет, но почему-то Аккерман не чувствует этой разницы в годах: алкоголь размывает рамки и даёт ощутить, наконец, долгожданную свободу. Они снова идут в магазин, когда бутылки пустеют, но не возвращаются на площадь: Жан зовёт всех в свой дом, предлагая продолжить отдых там. Мужчина не против, ведь ударная доза спиртного убивает напрочь все мысли о неправильности своего поведения, а чья-то тёплая рука на плече согревает лучше любого одеяла. О доме он больше не мечтает, вваливается вместе со всей оравой в чужое жилище, раскладывается внаглую на диване и откупоривает новую стеклотару, прикладываясь к горлышку в поисках живительной влаги. Она, разумеется, обжигает горло спиртом и растекается шальной струйкой по подбородку вниз, когда Леви, внезапно, ловит на себе пристальный взгляд. Обжигающий, изучающий взгляд изумрудно-зеленых глаз. Эрен тоже пьян. Чего греха таить: в их организмах алкоголя столько, что впору соревноваться с бомжами на Большом Центральном вокзале, но это (и, пожалуй, безумные пьяные игры в бутылочку на раздевание) лишь позволяет всем почувствовать ещё большее единение, чем даже там, на площади, под музыку в исполнении их домашнего певца. Который, кстати говоря, прямо сейчас стаскивает с себя толстовку и на пару мгновений обнажает пресс, от вида которого во рту Аккермана всё моментально пересыхает, так что он снова делает жадный глоток из бутылки, но взгляд не отводит даже тогда, когда натыкается на вопросительный ответный. — У тебя есть тату? — вопрос задаётся им, кажется, просто ради того, чтобы хоть как-то обосновать свой повышенный интерес к телу парня. Тот, кажется, ведётся, улыбаясь, но взгляд всё так же не отводит, словно спрашивая им, в чём дело. Мужчина мысленно вздрагивает: вдруг всё вообще не так и пацан на самом деле натурал, а он предстанет перед новой компанией в отвратительном ключе? Думать об этом на пьяную лавочку не хочется совершенно. — Да, хотя это, скорее, просто партаки. Я сам их набивал, — даже не смотря на слегка заплетающийся язык, Эрен говорит это с гордостью, а Микаса тычет его в бок локтём. — Придурок, даже не предупредил нас с мамой, — девушка уже пьяна в умат, а потому без зазрения совести в одном бюстгальтере устраивается у Жана на коленях. — Ладно, ты, второй придурок, неси меня спать. Уронишь — утром уроню твои честь и достоинство. Едва Микаса с парнем скрываются, наконец, на втором этаже, Энни внезапно хватает Армина за руку и с коварной улыбочкой тоже уводит ничего не понимающего блондина в другую комнату, на прощание как-то слишком уж подозрительно помахав оставшимся рукой. Будь он чуть более трезвым, Леви заподозрил бы неладное, но пьяная дымка лишь заставляет его уронить голову на заботливо подставленное чужое плечо и прикрыть глаза, вдыхая какой-то странный, слишком убаюкивающий запах терпкого парфюма, алкоголя, табака и ментоловых леденцов. Последние приятно щекочут обоняние, обостряют рецепторы и мужчина абсолютно точно расслабляется, пускает всё на самотёк, ведь что ему, собственно, терять? Ненавистную работу? Друзей в лице сумасшедшей четырёхглазой и собственного босса? Всё, что было, он уже потерял, так что остаётся отдаться этой воле случая и поднять взгляд на эти безумно охренительные глаза напротив, в которых горит неподдельный интерес. Может, ему кажется? Лишь принимает желаемое за действительное, а на самом деле это лишь дружеская симпатия, не более? Он не хочет об этом думать, да и в целом думать не хочется, вот дотронуться до смуглой щеки с алеющим на ней пьяным румянцем — всегда пожалуйста, что Аккерман и делает с прищуром, наблюдая за тем, как зрачки в глазах Эрена то сужаются, то моментально расширяются, а нос резко втягивает воздух в лёгкие. — И давно ты по мальчикам, Леви? — хриплый шёпот разрезает тишину, а в глазах музыканта вновь читается немой вопрос, ответ на который дать так просто не получается. Как и отрицать, собственно говоря, когда пойман с поличным. — Не сказать, что я только по мальчикам, — мужчина небрежным жестом оттягивает кожу на безымянном пальце левой руки и демонстрирует рудимент, оставшийся от обручального кольца. — Недавно развёлся. Но парни тоже нравились ещё со школы. Просто... — Хотел быть нормальным в глазах общества, да? — Эрен так и сочится пониманием, а Аккермана прошибает, когда до него доходит простейшая истина. — Знаю, проходили. Два с половиной года отношений, в которых и она, и я друг друга просто замучили. Знаешь, такая бесконечная игра в «обмани, но останься»: она врёт тебе, что не спит с другими, а ты врёшь, что любишь её и лишь поэтому закрываешь на измены глаза, а не потому, что тебе всё равно. В воздухе вновь повисает молчание. Алкоголь постепенно начинает выветриваться из организма, вот только Леви так и не убирает руку от чужой щеки, проводя по ней кончиками пальцев снова и снова, заправляет выбившуюся из пучка на голове каштановую прядь за ухо и смотрит, смотрит так, словно уже представляет их далеко не в вертикальном положении. Впрочем, так оно и есть, и Эрен это осознаёт, усмехаясь самому себе. — Хочешь сделать себе тату? Пальцы мужчины замирают, а правая бровь выгибается в немом вопросе. Парень лишь оголяет своё плечо (твою мать) и демонстрирует небольшой витой рисунок в виде чёрного крыла, выглядящий для партака довольно-таки неплохо. Конечно, вряд ли это было набито на пьяную голову, больно уж линии ровные, но Аккерман не сомневается в том, что идея — просто огонь. Особенно учитывая, что тогда к нему будут вполне легально прикасаться. — Можно. Такое же крыло, как у тебя, только контуром и на другом плече, — это точно Леви Аккерман? Его не подменили? Это не тот вечно кряхтящий домосед, любящий порядок, чистоту и постоянство. Этот человек совершенно другой, но, чёрт возьми, таким мужчина нравится себе ещё больше. Эрен же чуть ли не подпрыгивает на месте, потирая ладони, и поднимается, чуть пошатываясь. — Так, я мигом, одна нога здесь, другая там! Нога действительно чуть не остаётся тут, когда он делает шаг и запинается о ковёр, но позорной потери равновесия этот горе-татуировщик избегает и прибегает буквально через минуту со всем необходимым. Разумеется, это не профессиональный салон, Леви даже и не думает сравнивать, но то, как тщательно Эрен разбирает самодельную тату-машинку, как аккуратно обрабатывает кожу, как дотошно вырисовывает каждую деталь через трафарет на его плече... Это подкупает, он откровенно любуется и думает, цепляясь за шальную мысль, что этот парень просто идеален. Свежий взгляд, молодая кровь, горячий и гордый нрав — подкупает его, уставшего и изголодавшегося по острым ощущениям взрослого человека, что сейчас сидит в компании вчерашних школьников, пьёт, как в лучшие годы и бьёт спонтанное тату на дому какого-то мутного чела. «Очкастая была бы довольна...» — Кстати, откуда все твои принадлежности в доме Жана? — Аккерман спрашивает об этом без задней мысли, просто из праздного любопытства, и Эрен лишь улыбается ему, продолжая свою кропотливую работу. — Использую походы к нему как возможность что-то себе снова набить. Тут проще, больше места и не орёт отец над ухом. Боль приятно обжигает плечо, но мужчина всё равно тихонько шипит, пытаясь рассмотреть результат. Эрен шикает на него, мол, потерпи, до шедевра осталось ещё немного, но ждать в какой-то момент становится просто невыносимо, потому что взгляд цепляется за небольшую капельку пота, скользнувшую от виска вниз по шее и спрятавшуюся за воротом футболки. Леви сглатывает вязкий ком в горле, смотрит во все глаза на шею музыканта и чувствует лишь обжигающе сильное желание вцепиться в неё губами, оставить пару следов своими зубами, чтобы его умоляли продолжать... Звук машинки затихает слишком внезапно, а пальцы, такие горячие, легко проходятся по нетронутой коже, чуть царапая ногтями. Аккерман успевает лишь только повернуть голову, потому что уже в следующий миг чувствует чужие губы на своих собственных и шумно выдыхает в столь долгожданный поцелуй, зарываясь свободной рукой в напрочь растрепавшийся пучок. Это больше напоминает борьбу, причём достаточно жёсткую: во рту отчётливо прослеживается металлический привкус, Эрен шипит сквозь тихие полувздохи, которыми пытается дышать. Задыхаются, оба, до такой степени, что Леви цепляется только за одну мысль: его хре́новы фантазии, мучившие весь этот вечер, всё же имеют не только надуманные причины. — Леви... Твою же мать! То, как его имя звучит из уст музыканта, охренеть как заводит, заставляет снова и снова приникать жадными поцелуями к чужим губам, кончиком языка цепляясь за дурманящий солоноватый вкус. Отрываться тяжело, но ещё трудней, только для уже давно давшей течь выдержки — смотреть в глаза напротив и видеть в них настолько сильное желание, что всё тело чуть ли не выкручивает от возбуждения. — Эрен, где... — Второй этаж, третья справа, — больше никакой информации не нужно, они просто торопливо тянут друг друга к лестнице, ни на что другое не реагируя.

***

Милый, невинный мальчик, что так просто подставит свою задницу и будет сладко извиваться под ним? Нет, увольте, это всё точно не про Эрена, ведь перед Леви стоит самый настоящий, мать его, инкуб: изголодавшийся, возбуждённый так же сильно, как и он сам, дрожащими пальцами снимающий с него абсолютно лишнюю сейчас рубашку и впивающийся зубами прямо в плечевую мышцу. Их прелюдии можно было бы сравнить с дракой, вот только нежно зализывающий места укусов язык тотчас расставляет всё по своим местам и Аккерман сдавленно хрипит на ухо музыканта, спускаясь пальцами к пряжке ремня. Несколько секунд — Эрен даже удивлённо поднимает брови, глядя на него, мол, ничего себе, какое мастерство, в следующий же миг его рот резко распахивается и оттуда вырывается судорожный, рваный стон, а ногти вцепляются в плечи, пока он смотрит на то, как действительно ловкие руки Леви уверенно проходятся по стволу давно истекающего смазкой члена, кончиками пальцев задевая набухшую красную головку и поглаживая выступающие венки. Неторопливо, до сладко немеющих конечностей, до дрожи в ногах, до сбитого, частого дыхания прямо на ухо. Нет, Эрен так просто не сдаётся и мстительно залезает одной рукой уже под пояс брюк самого мужчины, срывая с его губ стон не ожидавшего такой инициативы, но чертовски сильно довольного человека. — Думал, будет так просто, Леви? — парень протягивает его имя, специально поддразнивает, резкими движениями водит рукой по члену партнёра и заглядывает в глаза, пробираясь сквозь их холодную сталь, чтобы впитать в себя всю степень чужого вожделения. Так сладко. Так горячо. Так, чёрт возьми, правильно. — Так даже интересней, Эрен... — Леви шепчет это в ответ ещё более сбивчивым голосом, ловя откровенный кайф от ощущения неприлично длинных пальцев гитариста на своём члене. Им там, знаете ли, самое место, и только попробуйте поспорить. В животе всё скручивается тугим узлом, он закусывает и без того беспощадно прокушенную губу, замедляет движение рук — всё же тату тема весьма болезненная и она начинает напоминать о себе неприятным жжением. Решение приходит мигом, пожалуй, даже слишком быстро. — Эй, ты чего это?.. Боже... сука... мой... — едва различимый в бесконечных вздохах вопрос перерастает в протяжный стон, едва чужие губы накрывают член Эрена. Он задыхается не столько от ощущений, а от этой восхитительно пошлой картины перед собой: взрослый мужчина на коленях смотрит так пристально и самозабвенно проходится языком по головке, набухшей настолько, что, кажется, он кончит с минуты на минуту. Такой невыносимо красивый, горячий, со свежей татуировкой на бледном, но крепком плече — музыкант дрожит, не в силах больше себя контролировать. Сдержать накатывающий неостановимой лавиной оргазм всё же выходит: он, пару раз толкнувшись в податливое тепло чужого рта, резко отстраняется и буквально роняет Аккермана на пол, устраиваясь на его коленях. Одежда больше не нужна, она лишь сковывает, словно запрещает переходить эту черту. Им обоим, в общем-то, абсолютно насрать и на муки совести, и на знаки судьбы, и на то, что в соседних комнатах находятся друзья Эрена — есть лишь они, безумное возбуждение и притяжение, не сравнимое по силе ни с чем, кроме самой бесконечности. — Не вздумай трогать меня, пока не разрешу, — Леви на мгновение кажется, что ему послышалось: тембр голоса партнёра внезапно меняется, переходит в более глубокий, пронзительный, возбуждающий уже сверх всех существующих пределов. И эти буквально пылающие зелёным пламенем глаза подчиняют настолько, что он с усмешкой кивает, пристально наблюдая за тем, как парень тянется к карману спешно отброшенных брюк, достаёт оттуда смазку с презервативом и кидает последний ему на живот. — Надевай. И смотри. Смотри мне в глаза, Леви. Чёрт возьми, да как тут вообще не смотреть-то?! Как не переводить взгляд на влажно поблёскивающие пальцы, неторопливо погружающиеся внутрь своего хозяина, разводящие стенки тугих мышц, подготавливающие его для Аккермана?.. Но он смотрит только в глаза, ловит каждую эмоцию, каждый вздох — жаждет, так сильно хочет прикоснуться, запрещая себе до болезненно стиснутых зубов и пульсирующего от невнимания члена. Ждёт, потому что никогда прежде не видел, как соблазнительно может выглядеть тот, кто подчиняет своей воле ради взаимного наслаждения. — Смотри на меня, Леви, не вздумай закрыть глаза... — шепот Эрена, кажется, существует сразу везде, проникает в самые потаённые уголки сознания, заполняет собой и уносит куда-то вдаль. Отвлекает, потому что в следующий миг Леви жадно хватает ртом воздух и сжимает руки в кулаки с такой силой, что, наверное, завтра останутся следы: парень неторопливо садится на него, направляя член к пульсирующему от подготовки колечка ануса. Протяжный стон смешивается со сбитым дыханием, горящие изумрудным безумием глаза встречаются с идентичным растопленным свинцом потемневших от возбуждения глаз Аккермана. — Боже, Эрен... — Заткнись. Просто молчи, — не смотря на то, что голос музыканта уже надламывается, он всё ещё не позволяет Леви взять над собой верх и впервые в жизни тот позволяет, не контролирует, пускает всё на самотёк — это ведь просто охренительные ощущения. Первые движения, настолько медленные, текучие, совершенно не похожие на то, с каким усердием они пытались друг друга сожрать буквально несколько минут назад, постепенно сменяются на более уверенные, но такие же плавные, не уходящие в безумное бешеное родео, к которому так привык за долгие годы мужчина. Он искренне наслаждается, наблюдает, взглядом спрашивает разрешение хотя бы руки на бёдра положить — получает лишь одобрительный стон и с трудом сдерживается от агрессивного желания вести самостоятельно, едва под его сжатыми пальцами оказывается тёплая и такая мягкая кожа. Нет, сегодня он будет играть по правилам этого восхитительного парня, придерживая и помогая, но не отбирая бразды правления. Эрен воистину воплощение дьявола: то, как он движется на члене, как он смотрит, как выгибается его спина, как он дышит, стонет, чувствует — у Аккермана едет крыша, выбрасывая к чертям собачьим все воспоминания о работе, разводе, друзьях, проблемах. Мир концентрируется лишь вокруг одного человека, с которым он теряется, доходит до ручки, практически умирает, движимый невыносимо, до потери способности дышать, сумасшедшим удовольствием. И тот момент, когда Эрен ускоряется, доводя до самого лучшего пика в его жизни, Леви запоминает, пожалуй, на всю свою оставшуюся жизнь, захлёбываясь сначала собственным стоном, а затем — чужим, таким отчаянно-надрывным, запечатлевшимся клеймом на в кровь искусанных губах.

***

Утро встречает, кажется, самой сильной головной болью в жизни: Леви некоторое время даже не может глаза открыть, поглубже зарываясь носом в огромное и очень тёплое одеяло. Сопящее, кстати, одеяло... «Стоп, что?!» Резко поднявшись, он уже триста раз жалеет об этом: свет режет, лишь усиливая головную боль, а во рту сушит так, словно он только вылез из недельного забега по пустыне Гоби, как минимум. Однако сейчас его волнует не это, а смуглая спина, которую он вполне себе уверенно обнимает рукой и прижимает к себе. Красивая спина, широкая. Явно не женская. И лишь когда любопытство берёт верх, Аккерман склоняется на другую сторону и внимательно рассматривает лицо соседа по кровати, он тут же чувствует, как по его спине жаром проходится клубок из воспоминаний. Музыкант. Тот самый музыкант. Охренительно красивый, конечно, и боги, какой сексуальный, но... Одна лишь ночь знакомства и сразу секс? Тихий смешок осознания вырывается из мужчины и он откидывается на спину, поглаживая виски в раздумьях. Плечо тут же начинает неприятно саднить, приходит новое воспоминание о татуировке и Леви снова смеётся. Ей-богу, словно впервые нажравшийся подросток, а не взрослый мужчина!.. Плечо очень удачно лежит рядом с чужим и он замечает, наконец, в чём дело: их крылья абсолютно идентичны. Белое и чёрное, свет и тьма, противоположность... По всей видимости, судьба — та ещё любительница пранков над человеческими созданиями, поэтому, когда Эрен, наконец, просыпается, его встречает изучающий, но ни капли не разочарованный взгляд пронзительно серых глаз усмехающегося мужчины. — С добрым утром, моя очаровательная проблема.