something fatal

Кругом тьма. Тьма была мягкой, как перина, она подхватывала тело, точно невесомое перышко, и уносила куда-то высоко-высоко. Или утягивала на дно, кто его знает, откуда перышку знать, чем перышку думать, чем перышку чувствовать. Чувствовалось абсолютное ничего, словно вот все то, что было внутри, вырвали из опостылевшей мясной куклы, да отпустили на растерзание всем ветрам разом. Впрочем, ни ветра не было, ни воздуха, ни звука, сколько ни вдыхай, сколько ни выдавливай из себя крик, выдавливать-то и неоткуда: нет больше ни легких, ни глотки, вообще ничего не оставили. Ни заплакать, ни рассмеяться в лицо безмолвной бездне. Может, она именно такая, может, наврал Аякс тогда о тягучем времени, о таинственной воительнице, обо всем наврал, с него станется… А может, она точно такой перед ним и предстала, да только увидеть нечем, и стоит перед ним та самая воительница и спрашивает, мол как тебя-то, дурак, сюда угораздило, а он, знай, висит себе в своей пустоте, может, и рад бы ответить, да нечем. Действительно дурак, что тут говорить. И как, действительно, тут оказался… Вот недавно, помнится, живой был, тяжелый, неповоротливый, зато цельный, сердце собственное в руках держал, руками чувствовал. Теперь-то и рук нет. Сердца, вероятно, тоже. Мог бы дышать — задохнулся бы от одной мысли о том, что снова потерял, снова отобрали. А впрочем, не похуй ли? К чему оно теперь, когда нет больше ничего. Как же все-таки славно, что нечем задохнуться, нечем заплакать, нечем уже даже подумать. Тьма заботливо обнимает, укутывает в теплый кокон еще плотнее, убаюкивает, успокаивает. Теперь можно только в ней раствориться. Когда тьма отступает, хочется разочарованно вздохнуть. Снова дышится, да только так, что лучше бы и не дышалось вовсе: горло словно стеклом набито, легкие — иголками, губы — и те зашиты, вон той самой иглой, что вошла секунду назад в легкое-игольницу — возможно, это она его и разбудила. Как заботливо. Перед глазами больше не тьма, перед глазами веки, тяжелые, как весь небесный купол, хоть пальцами разлепляй. Вот только пальцы-то еще тяжелее, не шевельнуть даже, куда уж там руку поднять: уж физику не наебешь, сколько не пытайся. Однако, она же подыграла, словно из жалости, и вместе с вернувшимся воздухом принесла и звуки: тихое потрескивание огня, шелест бумаги и голос. Далекий совсем, будто из-под толщи воды, да откуда ей взяться, когда и дышится все-таки, хоть и через силу, и даже как будто чувствуется легкий ветерок на лице. Лицо на месте, и это, наверное, хорошо. Заставить бы только руку дотянуться до груди… Голос подплывает ближе, говорит настойчивее, но все еще ничего не разобрать. Новообретенного лица касается что-то холодное, мокрое, противное, фу уберите, бессовестно так пользоваться чужой слабостью. Увернуться бы, да тело совсем неподъемное, а теперь еще горящее и разодранное — лучше было и вовсе его не чувствовать, верните обратно тьму. Не возвращают, только делают назойливый голос еще громче. — Эй, ты меня слышишь? *** Безжизненное тело определенно дышало — спокойно, размеренно, как дышат люди, находясь в фазе медленного сна — только, вот ведь загадка, было абсолютно лишено пульса. Теоретически, раз дыхание в норме, то должен быть жив и мозг, вот только как он продолжает получать кислород, если нечему перекачивать кровь? Наличие оной определенно подтверждали свежие царапины на лице и руках этого загадочного человека — если он вообще, конечно, человек. В любом случае эту загадку предстояло решить уже в полевой лаборатории, куда, с тяжким вздохом взвалив на себя тело, еще не оправившийся от недавнего поединка Альбедо и отправился. В пути у него будет еще достаточно времени на размышления, если, конечно, тяжелая ноша и боль в мышцах не будут слишком сильно отвлекать. С каждым шагом, однако, надежда на выдвижение хотя бы одной гипотезы о происхождении его нового подопытного ко времени прибытия в лагерь стремительно таяла. Добравшись до лагеря, алхимик первым делом снова проверил объект будущего исследования на наличие признаков жизни (старые сохранились, новых не прибавилось), после чего аккуратно пристроил его на теплой земле возле костра и двинулся к мольберту, чтобы создать более комфортные условия — наскоро набросал больничную койку, чуть подумав, добавил стойку для капельницы и теплое одеяло. Разместив все необходимое достаточно близко к источнику тепла, но на безопасном расстоянии от открытого огня и испустив уже неприличное для одного дня количество вздохов, он наконец перетащил своего подопытного на его новое место и обессиленно рухнул на стул неподалеку. Чем ему только не приходилось заниматься за всю свою довольно долгую по человеческим меркам жизнь, но транспортировка бессознательных тел на дальние расстояния определенно в этот список не входила. Кто же знал, что наиболее вероятные для такого роста шестьдесят (плюс-минус пять) килограмм это настолько тяжело? Кстати, не будет лишним его взвесить, но это будет удобнее сделать после того, как удастся вернуть в сознание. Пока что стоит заняться более важными делами. Альбедо осмотрел свои запасы медикаментов и наиболее подходящим вариантом нашел усыпляющую сыворотку, разработанную совместно с Сахарозой. После ряда тестов, проходивших как на большей части фауны Мондштадта, так и на самих создателях, была признана на девяносто восемь процентов безопасной. Периодически используется Сахарозой в качестве лекарства от бессонницы, накопительного эффекта и негативного влияния на общее состояние организма выявлено не было. Из зафиксированных побочных эффектов: кратковременная головная боль после пробуждения в двенадцати процентах случаев, сохранение сонливости на срок в рамках одной недели — в двух процентах. При использовании одной ампулы на человека вероятность передозировки близка к нулевой. Двух — все еще меньше одного процента, плюс в большинстве случаев после пробуждения наблюдается легкая заторможенность и снижение мышечного тонуса, проходящие примерно за сутки. Тот самый редкий вариант, когда побочные эффекты можно обернуть во благо — отличный способ обезопасить себя от новых вспышек агрессии у объекта. Если лекарство вообще подействует. А уже по выраженности действия можно будет судить о наличии нормального человеческого кровообращения в этом загадочном теле. Поставив укол и убедившись, что неизвестный мирно спит, Альбедо погрузился в изучение записей наставницы в надежде найти что-то похожее на обнаруженный феномен.