Информатик

      Арсению мучительно сильно хочется отвести взгляд, лишь бы Шастун не прожигал его насквозь с этой увлечённой насмешливостью. Но он не может. Впился глазами, как пиявка в кожу, и держится изо всех хилых силёнок, вот только явно одно: никакого приза за выигрыш в гляделках ему не перепадёт.       Антон Андреевич немного пугает его, когда вот так нависает сверху. Он же чёртова скала. Никаких путей к отступлению не остаётся, и в груди у Арса завязывается тугой тревожный комок возбуждения. Как же по-садистки приятно придумывать в голове всякие сюжеты о них с Антоном, когда тот находится так близко, но при этом всё ещё балансировать на безопасной грани.       — Ну, на мне ответы не написаны, Попов, — Шастун вскидывает брови и на его лице столько самодовольства, что Арс от осознания того, что преподаватель вполне себе представляет, о каких вещах он думает в данный момент, покрывается мелкой испариной по всему телу. Позорно покраснев и отвернувшись к экрану компьютера, он судорожно пытается сообразить, как теперь продолжать жить на этом свете, если жгучий стыд заполняет его до краёв, заставляя полыхать каждую клетку тела.       — Если бы Вы писали на себе ответы, я бы изучал их с особенной тщательностью, — бездумно мямлит он в порыве безысходности и от ужаса округляет глаза, не смея даже шевельнуться после этих слов. Антон тоже замирает, потому в кабинете повисает полный штиль: они, как два застывших манекена, уплывают каждый в свои мысли. Только процессор от единственного включённого компьютера продолжает мерно и тихо гудеть.       — Стыд и совесть покинули чатик, потому что не выдержали твоих выходок, — наконец комментирует Шастун. Он вздыхает как-то обречённо и придвигает второй стул, чтобы сесть рядом. Теперь их колени соприкасаются. Арс скашивает глаза влево и смотрит на их ноги, вспотевшими ладонями сжимая телефон.       Шастун ждёт ещё несколько секунд и, когда понимает, что у студента медленно, но верно отказывает мозг, лениво толкает его плечом в плечо, живо, по-дружески, привлекая к себе внимание.       — Арсений, я всё понимаю, но давай побыстрее расправимся с заданием, у меня потом ещё одна пара.       Попов покрывается мурашками. Собственное имя, слетевшее с чужих губ, воспринимается, как самая неожиданная неожиданность. Хотя и нет ничего такого, чтобы преподаватель назвал своего студента по имени. Но в данном случае лучше бы Шастун не обращался к нему так; Арс любит своё имя и отзывается на него с охотой, а когда его вот так зовёт кто-то столь привлекательный, он в два раза сильнее кайфует от этой ситуации.       — Хорошо, — выдавливает он. Вот бы сейчас выскочить на улицу без куртки и смачно покурить. В одиночестве. Чтобы резкая смена температур помогла отрезвиться, а никотин затуманил разум, снимая напряжение.       Арсений снимает телефон с блокировки и показывает Шастуну задание, потом неловко тыкает в экран, показывая, что у него получилось. А получилось негусто: Антону и минуты не требуется, чтобы понять, что его самостоятельный и вполне себе гениальный (хотя бы на первом занятии) студент слегка отупел. Своей вины он, конечно, в этом не видит. Он удаляет всё, что было сделано, и ровным голосом без каких-либо подколов и насмешек начинает объяснять алгоритм действий.       Арсений впадает в ступор. У него заходится сердце, а щеки продолжают слегка пульсировать от прилившей к ним крови, но спокойный настрой Антона постепенно помогает ему преодолеть стыдливые реакции своего тела. Он начинает потихоньку вникать в суть, сначала только кивая, а потом уже включившись в диалог. Ему всё ещё неловко, и голос иногда барахлит, улетая в низы, но Арс всеми силами старается абстрагироваться от этого и показать, что он благодарен мужчине за то, что тот с пониманием отнёсся к ситуации и решил не растаптывать чужую гордость. А ведь мог бы. Антон Андреевич выглядит как человек, который способен на всё. Он уверенный в себе, гордый, нападать — его стихия, как и испытывать окружающих на прочность, но сейчас он удивительно невозмутимый и… взрослый? Да, именно так. Он взрослый, который смог взять происходящее под контроль.       — Ну вот и всё. И выеденного яйца не стоит, — Антон откидывается на спинку стула и потягивается, высоко подняв руки над головой и сцепив их в замок. Он, естественно, прав. Но Арс прекрасно понимает, что если бы он делал то же задание самостоятельно вместе со своими одногруппниками, они проколупались бы все полтора часа вместо тех тридцати минут, которые ушли на работу вместе с профессионалом.       — Спасибо Вам большое, — Попов наконец позволяет себе взглянуть на Шастуна напрямую, сразу встречаясь с его ответным взглядом. Оба чувствуют, что благодарность тут не только за помощь с лабораторной. Дышать становится немного легче. — В следующий раз я не опоздаю.       — Да будет так, — усмехается Антон и поднимается, хлопнув себя по бёдрам. Арс упорно не смотрит на них, занявшись выключением компьютера и собиранием своих пожиток.       — До свидания, — он сам не замечает, как оказывается у двери, напоследок оглянувшись на Шастуна, вернувшегося к своего столу. Тот поднимает на него голову и машет на прощание рукой, почти сразу же устремляя взгляд обратно в ноутбук. Попов стоит ещё мгновение на месте, а потом скрывается за дверью.       Да, влип он, кажется, знатно. В Шастуна влип, как муха в липучку.

***

      — Серёга, если бы ты знал, как сильно я хочу его, то сделал бы себе харакири, потому что такое терпеть нереально.       Арс валятся на огромном пуфике у Матвиенко в комнате и канючит битый час о том, какой Шастун горячий. Даже чай, который обжигает ему язык абсолютно каждый раз, не приносит такой боли, как господин информатик.       — Ну, слушай, мне кажется, он, даже если и испытывает к тебе интерес, — не сорвётся. В отличие от тебя, — Сергей делает последнюю затяжку и закрывает окно, вдавливая окурок в пепельницу, функции которой выполняет пустая консервная банка. — Тебе бы отвлечься на кого-то другого, что ли.       Арсений измученно стонет и дёргает руками и ногами от безысходности. Ну точно как муха, попавшая если не в липучку, то в паутину к одному хитрому пауку.       Он уже три дня ходит и взвешивает все за и против. И чем больше думает об Антоне Андреевиче, тем сильнее тот ему нравится.       — На кого? Кто с ним вообще может соревноваться? — По лицу друга становится понятно, что его ответом на этот отнюдь не риторический вопрос послужило бы бесхитростное «Да кто угодно», но тот разумно выбирает промолчать. Попов разглядывает потолок, усеянный трещинами и драматично думает, что точно такими же трещинами покрывается его молодое, жаждущее любви сердце, когда он, обдумывая своё положение, раз за разом приходит к выводу, что о Шастуне лучше забыть.       — А Лазарев? Ходит вокруг, как павлин, и в рот заглядывает, того и гляди, предложит прожевать за тебя обед, — со смешком выдаёт Матвиенко, падая на кровать и закидывая руки за голову. Его веселят терзания друга, но, если честно, это быстро начинает надоедать, потому что Арс — заёба, а у Серёжи ограниченный запас терпения.       — Он мне не нравится.       — Вы только гляньте, какая привереда! — фыркает Матвиенко.       Но глядеть, кроме него самого, оказывается некому.       Арсений издаёт полурык-полускулёж. Сколько книжек и фильмов учат тому, что если по-настоящему в кого-то втрескался, его никем не получится заменить? Да там воз, маленькая тележка и ещё целый товарный поезд, длинной с Великую Китайскую стену. Он осознаёт, что не получит ничего, кроме разочарования, если прямо сейчас попробует сменить пластинку и послушать мелодию, от которой уши сворачиваются в трубочки. Но при этом коварный маленький червячок где-то в самом эпицентре мыслительных процессов начинает шептать о том, что Антон — не его поля ягодка, нужно спуститься с небес на землю и начать покорять новые горизонты. Даже если пока что впереди видится сплошное топкое вонючее болото. Авось за ним волшебный лес прячется, прямо как в «Принцессе Мононоке»?       Попов резко вскакивает на ноги, чуть пошатнувшись от лёгкого секундного головокружения, и с самым решительным видом прощается с Матвиенко.       — К кому? — Кричит ему вслед друг, и Арс на мгновение застревает в пространстве, как если бы был персонажем дерьмовой игры и в очередной раз застрял в текстурах.       И правда, к кому он намылился?       — Не знаю, — раздражённо бросает он и хлопает входной дверью.

***

      Но ноги, подчиняясь внутреннему, сокрытому где-то в глубине разрывающегося сердца импульсу повели его вполне в определённом направлении.       Арс возвращается в общагу на трамвае. В трескучем проржавевшем вагоне просторно, потому что ему до конечной — и осталась всего пара остановок. Парень прячется где-то на задних сидениях, как всегда вжавшись в стенку, и судорожно соображает, почему это его так сильно переёбывает от Шастуна.       Да не влюбился он. Подобное не может случиться настолько быстро, можно сказать с ничего. Всего пара встреч, ничего не значащих взглядов и фраз. Они же так просто играются, верно? Это не должно вызывать такую бурю эмоций.       Не должно же?       Арс сжимает губы до побеления и вылетает из трамвая раньше на одну остановку. Энергии в теле — хоть отбавляй, и он не знает, куда её деть. Потому летящим шагом направляется туда, где его ждут.       Двор, подъезд, вахтёрша, четыре лестничных пролёта, длинный, плохо освещённый коридор, — вся дорога пролетает за несколько жалких минут, которые у Арсения в памяти не задерживаются. Он стучится в 420 комнату, не сомневаясь в своих действиях, и, когда Лазарев ему открывает, удивлённо приподняв брови, спокойно улыбается.       — Какими судьбами? — Серёжа отходит в сторону, пропуская гостя в комнату. Видно, что он жутко растерян, ведь Арс никогда по собственной воле не приходил к нему, предпочитая отшучиваться и не сближаться. Все в курсе, что Попов ему нравится и что между ними никогда ничего не будет.       Черноволосый медлит с ответом. Он понимает, что ещё не поздно попросить сахар и свалить восвояси, но перед глазами всё ещё стоит лицо информатика, насмешливое, с живым заинтересованным взглядом.       — У меня к тебе деловое предложение, — Арс ненавидит себя в этот момент. Складывается тошнотворное ощущение, что он как обычно передраматизировал, но упорно тянет за собой окружающих, чтобы одному барахтаться в этой грязной луже было не так обидно.       — Я весь внимание, — Лазарев кивает ему на собственный стул — единственный в этой комнате, а сам садится на кровать.       Попов игнорирует его, расходуя все мыслительные ресурсы на решение проблемы. Что он может предложить в сложившейся ситуации? Что он может придумать, чтобы помочь себе и не ранить Серёжу?       Предложить переспать по дружбе будет слишком эгоистично. Начать с ним встречаться — в три тысячи раз более эгоистично. Спросить совета, как тот борется с безответной любовью — жестоко. И чем дольше он остаётся в этой комнате, тем хуже. Ему вообще не стоило приходить сюда.       — Нет, я… теперь я не думаю, что это хорошая идея, — Арс ловит себя на том, что наворачивает нервные неровные круги по комнате, пока Лазарев просто сидит и наблюдает за ним. Как будто чувствует, что сейчас не время донимать расспросами или раздражаться по поводу чужого странного поведения. Удивительно чутко с его стороны.       — Если ты расскажешь мне всё, как есть, возможно, я помогу тебе.       Как просто это звучит! Рассказать всё, как оно есть! Да и кому рассказать! Серёже Лазареву! Тому, кто сам страдает от того же недуга.       Но Арсений чувствует, что это правильно. Тот, кто заболел раньше, может дать несоизмеримо хорошие советы по выживанию в новой реальности.       — Ладно, — решает Попов. — Мне больше не к кому обратиться. Ничего личного, Серёж. Слушай.       И вываливает всё, как есть.

***

      Арс валяется у себя на кровати, невидящим взглядом уставившись в потолок. За окном — суббота, семь утра и дождь, бьющий в стекло. Он уже десять минут как проснулся, легко вырвавшись из объятий сна.       Голова кажется совсем опустевшей, как и грудь. Сердце бьётся где-то в самой глубине, — гулко, растерянно, уставше.       Идти или не идти?       Он выдыхает и перекатывается на живот, утыкаясь лицом в подушку. Нагретая его теплом, она принимает его в нежные объятия, но Арсу не становится легче. Всю эту неделю он увлечённо изводил себя.       Кто бы мог подумать, что для него, человека, который с флиртом на «ты», который может с лёгкостью войти в отношения и выйти из них непоцарапанным, станет такой сложностью безответное влечение, не имеющее смысла ни под каким предлогом.       Прямо гиперфиксация какая-то. Сбой в программе. Нужно вызвать специалиста, который всё починит, заявив, что поломка — сущий пустяк. И тогда Арсений мог бы вздохнуть спокойно.       — Ну что ты ломаешься? Встал и пошёл! — командует он сам себе и голоса своего не узнает, не верит ему.       И продолжает лежать на кровати, не сдвинувшись ни на миллиметр.