Отражения в луже

Он покупал цветы в её ларьке регулярно. Но запомнила она его с первого взгляда. Бывают лица, которые увидев раз никогда не забудешь: нос большой, губы неровные, зубы кривые или наоборот — черты прямые и точные, глаза, как манящая прохлада, ну или просто запоминается и всё тут. Его лицо запомнилось тем, что как такового она его и не видела. Только один глаз, бровь над этим же глазом, висок. Там ещё, конечно, волосы на голове есть, но через небольшое, низковатое для цветочного ларька окно, она поняла одно — блондин. А так только один, в прищуре от улыбки, глаз. Он наклонялся, и маленькое помещение, заполненное живым ароматом цветов, к которому она привыкла настолько, что не чувствовала, окутывал его голос. Спокойный, вкрадчивый, только на ткани маски чуть менялась тень, когда он говорил. И в груди её тоже что-то менялось. Он покупал цветы. Не бездумно брал любую композицию или розовый «веник», а просил разные. И она ловко выхватывала из вёдер за толстый водянистый стебель герберы, за гладкий и твердый — лилии, иногда была всё-таки не так умела и колола палец крючковатым и тонким шипом шиповника. Из всего, на что он, не запомнив за множество раз названия, указывал пальцем, получались смешные, нелепые букеты. Но каждый раз, укладывая цветы по кругу и перехватывая стебли лентой, она думала: как же много искренности и чего-то самого настоящего в разноцветии, созданном его безвкусным выбором. Что и вкуса никакого не надо, если в таком подарке и подношении сама жизнь и её благоухание. Он покупал цветы, а она могла лишь улыбнуться на прощание, выпихивая в окошко букет. Заговорить очень хотелось, но что сказать? Банальность и глупость — большего она придумать не могла, да и просто терялась. Задерживала дыхание с той секунды, как он заглядывал в окно, и не дышала. Видимо этот навык ей достался от бабушки-ныряльщицы. Та могла уходить под воду, чтобы срезать ракушки с рифа, на добрый десяток минут. Бабушка говорила, что для такой выдержки ей пришлось много тренероваться, погружаться с каждым разом всё глубже, всплывать дольше, несколько раз потерять сознание и чуть не утонуть. Вот и она теперь знала, как это. В воду в жизни бы не полезла, тем более к рифам, но не дышать до головокружения учишься и в море воздуха. Ловишь течение чужого голоса и плывешь, а оранжево-красные лилии становятся морскими звездами, хризантемы — актиниями, а тяжёлые шапки гортензий — кораллами. И понятно теперь, почему бабушка продолжала добывать моллюсков, и не голод семьи, не возможность заработать гроши, а просто — глаз не оторвать. Только сердце в голове и марево в груди. Он покупал цветы, когда она решилась. Ничего такого, да, глупо, но зато честно. Она смотрела, как он задумчиво осматривает неповторимый, разномасный букет, цепляет пальцами ленточку за кудрявый завиток, шуршит оберткой. Единственный видимый глаз как-то призакрыт, и она выдыхает: — Как же повезло тому, кто получает от вас цветы. Бровь поднялась вверх. – Почему? – Я бы хотела, чтобы мне так часто дарили такие, — она запнулась, — чудные букеты от всей души. Он улыбнулся, щуря глаз: — Поверьте, не хотели бы. — Ну или быть тем, кто хочет кому-то такие букеты дарить... — да, она бы хотела иметь возможность так показывать любовь, а не этими глупыми разговорами. Глаз погрустнел и метнулся к цветку подсолнуха. Высокому, который возвышался над остальным букетом как маяк над морем. — Поверьте, этого вы бы не хотели ещё больше. Она опять задержала дыхание, но в этот раз она узнала, что такое тонуть. Потому, в отчаянии спасаясь, она выкрикнула ему вслед: — Куда же вам тогда на свидания ходить, если так безрадостно? — На кладбище, — махнул он рукой с букетом.