Отражения в луже

Одну руку Итачи уложил под голову, а второй накрыл глаза. Вздохнул и прокашлялся. От костра шёл жар, от Кисаме — запах пота, от плащей, на которых они лежали, — плохо выполосканного мыла, а от всего случившегося... Итачи стало душно. — Ты слишком громко стонешь. Тебе стоит быть осмотрительнее со следующими напарниками. Кисаме, до этого момента занятый лишь разлившейся по телу приятной истомой и бесцельным созерцанием пляшущих на стенах отсветов костра, неприлично всхрюкнул и недоумённо покосился на Итачи, решив не совершать резких движений.  — А зачем, господин Итачи? — задумчиво пожевав губу и обнаружив в себе бесовской настрой, поинтересовался он. — Думаю, это никак не поможет мне остаться незаметным в подобной ситуации. Итачи поднял бровь и скосил глаза в сторону серого пятна с линией белого оскала там, где у обычных людей бывает рот. Он никогда не боялся признать, что чего-то не знает. При всём уважении, о котором пришлось себе только что напомнить, Учиха с трудом понимал — или не понимал — многого в Кисаме. И пришёл к выводу о культурных различиях. Конечно, будучи шиноби Страны Огня, он знал многих улыбчивых, кровожадных, неразборчивых в связях ниндзя, но логика плетения мыслей выходца из Кири иногда изумляла. Что, конечно, стройно укладывалось в логику самого Итачи: истина — понятие условное, и каждый живёт в своей личной иллюзии и правде. Но сейчас, после произошедшего, Итачи поймал себя на том, что с трудом контролировал волну раздражения. — Не понял. Для врагов можно быть незаметным. Вот оно как. Не понял. По неизвестной причине Кисаме развеселился — вечер переставал быть томным. Кисаме был вполне уверен в том, что верно понимает общий смысл сказанного Учихой, но вот подбор слов —предполагающий не то заботу о нём, не то о каких-то следующих напарниках Монстра Скрытого Тумана с его ужасающей техникой громкого стона — впечатлял. Приняв напускно скучный вид, Кисаме решил выжать из этой темы максимум и постарался развить её с предельно возможной серьёзностью. — Зачем мне быть осмотрительнее, господин Итачи, если мы уже развели костёр? Да и, с вашего позволения, враги, которые хотят нас найти, скорее заинтересуются шорохами и невнятным пыхтением, чем, — тут Кисаме уже не удержался от улыбки, — громкими и недвусмысленными стонами? Итачи вдруг усмехнулся, хотя смешного ничего не было, да он и не улыбался. Кисаме опять глумился. Да и прародитель чакры с ним, но сам Итачи терял свою собственную нить рассуждений, как в очень хорошем гендзюцу. Безопасность, осмотрительность, быть лучшим ниндзя, быть верным... Итачи споткнулся о слово. — Раньше проблем не возникало, когда другие напарники вели себя так же громко? Итачи чувствовал, как пламя костра — а это, действительно, была его идея — скоро опалит плечо и бок. Но было так тепло, за столько дней его волглым и промороженным костям было... никак. Он их, наконец-то, не чувствовал. Интересно, если бы не эта болезнь, слабость, слепота, бесконечные мысли о младшем брате, ещё живом, с которым ещё предстоит встреча и будет бой — могло ли быть, что он сдался этой блажи? Чему-то настолько недостойному и приземлённому. Стонал Кисаме самозабвенно и чудовищно громко. Да не только стонал — рычал, даже что-то говорил. Это просто выбивало из процесса, напоминая, что, собственно, происходит. Это не бой, не сражение, не что-то, у чего есть цель, не то, где могут быть проигравшие. Это просто член напарника у него в заднице. Итачи прокашлялся на этой мысли. — Хм, будто бы нет, — раздумчиво сообщил Хошигаки, всё же повернувшись на бок и подтянув напарника к себе рукой — то ли оттого, что самому так было теплее, то ли из ставшей привычной заботы о, кажется, глухом к своему физическому состоянию Учихе, оказавшемуся от костра слишком близко. Порой шиноби лениво задавался вопросом, как вообще можно надеяться дожить до осуществления какой бы то ни было цели с таким нечеловеческим пренебрежением к организму. — А у вас... возникали? — с несколько драматичной паузой поинтересовался Кисаме, стараясь отделаться от образа каких бы то ни было врагов, услышавших вдалеке самозабвенную еблю и на всех парах мчащихся — чтобы что? Дать любовникам добрый совет? Одобрительно присвистнуть? Присоединиться? Других причин для того, чтобы последовать на такие звуки, он не мог придумать, равно как и представить себя в этом амплуа. Несмотря на твёрдую уверенность в том, что беспокойство Учихи не связано с опасностью внезапного нападения, мечнику было любопытно, куда заведёт этот разговор. В какую-то очередную ложь? — Нет. Итачи замер. Прохладная ладонь принесла облегчение, когда легла на плечо. Сам же Кисаме был тёплым, но теперь жгло от этой несуществующей в действительности близости. Для каждого из них она не была тем, во что они верили, но как будто существовала независимо. Словно иллюзия кого-то третьего, кто смотрел бы на это и считал самой настоящей правдой. — Ты очень легко относишься к привязанности. Мне кажется, что такой, как ты, вообще не знает, что это такое, — Итачи закрыл глаза. Спать хотелось ужасно. Голову заполнял треск веток. — Хотя, я уже говорил. Мы вряд ли знаем, какие мы люди. И узнаем только в конце. И всё-таки... Кисаме состроил неопределённую морду и хмыкнул — не лежал бы на боку, непременно пожал бы плечами. Следующий вопрос о практическом смысле всего разговора об осмотрительности напрашивался сам собой, но даже в мыслях звучал откровенно по-издевательски. А издеваться над лежащим под боком напарником было подленько, что ли. Не то чтобы у мечника было какое-то представление о своих моральных качествах — или вообще об их наличии — но мелочным он себя не считал. Уменьшительно-ласкательное «подленько» же в его представлении прямо коррелировало с мелочностью, поэтому Кисаме захлопнул рот раньше, чем успел задать следующий вопрос, решив, что тема исчерпана. Ан нет. Обычно немногословный Учиха разразился целой, по своим меркам, тирадой, заставившей собравшегося было спать Кисаме снова воззриться на серьёзный профиль любовника. — Как скажете, господин Итачи, — поначалу легко согласился Хошигаки, сладко зевнул во всю пасть и, немного пошарив рукой за спиной, накрыл себя и напарника так кстати освободившимся плащом. Обнимать замершего Учиху было легко и приятно, особенно если учесть, что тот наконец-то стал согреваться и уже гораздо меньше напоминал живой труп. А вот к привязанности мечник относился… никак, да и тратить время на препарирование чего-то простого, скоротечного и искреннего в попытках обнаружить нечто большое или сложное — не хотел. Но от следующего вопроса всё же не удержался. — Вот только скажите, какой в ней смысл, если сейчас мы есть, а через минуту вполне можем и умереть в какой-нибудь битве? — Говорят, что не так важно, как шиноби жил, важно, как он умер. Но мы люди. С таким же успехом можно говорить — зачем жить, если потом умирать. Привязанности — это то, что даёт нам возможность жить как людям, а не животным. Придаёт смысл. А какой смысл тебе придаёт блуд? Сплошное животное начало и конец, если в этом нет части души. — Говорите вы красиво, — наконец выдохнул Кисаме. Он смотрел поверх носа Итачи на огонь. Ему не хотелось становиться серьезным в действительности, но… — Но жизнь-то от слов не становится красивее. Если от привязанности ждать смысла, то, может, это уже и не привязанность?  Итачи долго молчал.— Я не жду смысла, — тихо сказал он. — Я пытаюсь его распознать или создать. Кисаме усмехнулся, чуть сильнее прижимая к себе Итачи. Как бы ему хотелось, чтобы хоть что-то отзывалось в этом видении мира. Как Учиха мог так до сих пор обманываться. Хотя, кто себе не врал? — Ну, создавайте, если в этом есть для вас смысл. А я пока полежу и подожду — вдруг увижу, откуда он берётся. — Кисаме зевнул прямо Итачи в ухо. — А знаете, что самое забавное? Итачи, порядком удивлённый изменившейся интонации беседы, поднял брови. — Вы уже придумали смысл, но всё равно его отрицаете. — Да? — Да. Вы, господин Итачи, чувствуете себя живым, когда рядом кто-то дышит. Так и скажите: нужен кто-то, чтобы не сойти с ума. И всё. Итачи нахмурился, но не стал возражать. У Кисаме и впрямь билось сердце, и глупо было спорить, даже если мысль казалась Итачи банальной. Вместо этого он позволил себе чуть сильнее прижаться к тёплому боку. — Ты не понимаешь. — И не пытаюсь, — Кисаме зевнул ещё раз и закрыл глаза. — Но если хотите — рассуждайте дальше. Говорят, информация, полученная во сне, запоминается лучше и продуктивнее. Может, проснусь и пойму что-то новое. Итачи решил не продолжать разговор. Тишина ночи снова обволокла их, и костёр затрещал громче. Очень хотелось спать, но Итачи надо было подниматься и одеваться. Костёр был его идеей, ему теперь у него и дежурить. Возможно, если бы удалось вздремнуть, он бы тоже что-то понял лучше, но даже без сна вдруг стало легче. Итачи улыбнулся и не стал искать этому причин.