Отражения в луже

Он не так себе это представлял. Супротив и вплотную к реальности все твои домыслы, фантазии и тонны потраченного на них времени вдруг куда-то исчезают. Вам остаются только вы сами: ты, полегчавший сразу на целую жизнь, и тот, о ком были все эти годы. Только вот Какаши не так себе это всё представлял. Правда, такого он и не мог себе не представить, не вообразить — тут ни у кого фантазии бы не хватило, ну только если вот у судьбы. И всё было настолько запутано, что вряд ли бы решился собрать эту историю в слова. Но чем больше сложных узлов, тем, если отвлечься от хитросплетений, короче путь к реальному. Вот тут, здесь и сейчас, есть Обито, они прощаются. Этот шанс сказать что-то важное так огромен и велик, а Какаши ничего толком и не говорит, как и Обито. Шанс не упущен, но всё-таки... Какаши не уверен, что хотел бы сказать, выпади ещё одна такая возможность, и уж тем более, что хотел бы услышать, но... Если бы он себе это представлял, то не так, как это было. Особенно ту оглушительную секунду, когда Обито снова остался жив, собрался из пепла, а война закончилась. Конечно, всё это не секунда, а целая череда, вагон и тележка секунд, но оглушило Какаши в один миг. И тогда понимание актуального настоящего породило смятение и отторжение. Какаши не знал, что делать со всем этим. И за эту правду и беспомощность перед ней без устали винил себя. Не так он себе всё это представлял. Оттого настоящая жизнь с её дождями, ветрами и любыми другими переменами, которые обычно редко кто ставит во главу угла, стала ирреальной. Какаши и впрямь иногда казалось, что это цукиёми, плохо состряпанное, создатель которого даже не потрудился скрыть свою технику от врага. С другой стороны, решил Какаши, пытаясь вспомнить, была ли в этом месте на странице раньше опечатка, выбраться из этой иллюзии всё равно не получится. Время ползло, и эти сомнения липли к подошвам, другим боком цеплялись к земле и тормозили, утяжеляя каждый шаг. Вечером идти домой не хотелось. А засыпая, Какаши никак не мог унять чувство, заглушённое днём суетой и звуками, и проступающее в тишине ночной комнаты — он чего-то не сделал, чего-то очень важного. Непонимание было почти физическим, Какаши шурудил ногами под одеялом, ещё немного и сорваться в бег, прочь от этого всего или наоборот к ответам. Конечно, сначала Какаши был уверен, что дело в Учихе, в том, как его искалечила, прогнула и опростоволосила жизнь. И хоть у этого человека было такое же нелепое чувство юмора, усмешки, улыбки, страсть к опозданиям, как у Обито из прошлого... С каждым днём, проведённым вместе, — а Обито как-то легко, по-хозяйски занял правую половину кровати — Какаши всё чаще искал ответ на вопрос, всплывавший из-под толщи стыда: почему же он всё представлял иначе? А ещё Какаши начал подозревать, что всё те же вопросы и невозможность их для себя закрыть хоть немного удовлетворяющим здравый смысл ответом тянули его к Обито. Как будто в этом новом, а это без сомнений был не тот мальчик, которого когда-то знал Какаши, должны были содержаться те самые ответы. Может быть, на какие-то мгновения, до того как Учиха, отвернувшись и моментально засыпая, начинал сопеть, Какаши чудилось, что вот-вот всё встанет на свои места. Но чуда не случалось. Учиха ничего не говорил, не обнимал, сопел куда-то в сторону, как только всё заканчивалось. В общем и целом, бесил страшно. Невольно вспоминались детские годы, Обито тогда тоже страшно бесил. Ну хоть каким-то боком настоящее клеилось с прошлым, вздыхал про себя Какаши. Всё это он представлял себе иначе. А может, Какаши и не представлял на самом деле ничего? И самого себя себе тоже. Что же его тогда в далёкие годы так бесило? Обито был идиотом. Идиоты всегда бесили Какаши. Но то холодное недоумение было больно горячим по вечерам в собственной голове. Обито вечно что-то нёс, какую-то чушь. И теперь, Какаши сощурился, вглядываясь в тёмный потолок, Обито, только что повернувшийся в кровати так, как делают медведи ранней весной — тяжело и массивно, пуская волну по матрасу, всё время говорил что-то не то. Но иногда за завтраком Какаши не мог оторвать взгляда от молчащего в момент поедания бутерброда Учихи и с разочарованием думал: «Ну и кой леший ты теперь вдруг замолчал?» Да, Обито не только говорил что-то не то, но и молчал о чём-то. И Какаши это задевало. Потолок опять превратился из дали, обещающей ответы, в обычный потолок, и Какаши тяжело вздохнул, закрывая глаза. — Ну и чего так тяжко? Какаши думал прикинуться спящим, но потом пожал плечами, так и не открыв глаз. — Может, ты чего-то сказать мне хочешь? — после вопроса Обито долго зевал, а потом сладко причмокнул. — Нет, идиот, просто ты меня бесишь. — Неплохо это я проснулся, — профырчало в ответ. — Чем? — Просто, — Какаши помялся секунду, всё-таки открыл глаза и скосил их в сторону расплющенного одной щекой о подушку лица, — я это всё совсем не так представлял. — Понимаю, — вздохнул Обито, накидывая каждый раз поразительно лёгкую руку поперёк Какаши, — я, если честно, такого вообще представить бы никогда не мог. А ещё на смерть бы запытал того, кто бы мне такое в гендзюцу показал. Какаши вяло улыбнулся, всё больше понимая, что в нём вот-вот что-то окончательно оборвётся, а он так и не понял, что же это такое и почему оно такое чувствительное. Но он точно знал, что как только порвётся, наступит знакомая тишина, полная грустного немого смирения. И вот тогда как будто всё встанет на свои места, настоящее и прошлое воссоединятся в одну линию, и каждая секунда обретёт привычный смысл. Он опять глубоко вздохнул, чувствуя, как на вдохе ускоряется сердце, и как на выдохе замедляется, вот-вот совсем замрёт, но вдруг случается новый вдох. — Ну а потом вот берёшь себе и любишь. Идиотизм, конечно, так что очень понимаю. Самого бесит, — Обито долго моргнул, собираясь уже уснуть обратно. — Ты чего на меня вылупился? — Какаши и впрямь напугал. — Ты как травы кирийской обкурился. Зрачки больше тебя самого. — Обито уже думал убрать руку с чужой груди, а может и вообще всё тело ретировать подальше, как Какаши взял его в захват. Обито даже не сразу сообразил, что, возможно, Хатаке так решил проявить нежность. Глаза и впрямь огромные, а остального лица как обычно и не видно под маской, дышит так, как после тренировки. — Ща удушишь, — запротестовал Обито, в попытке высвободить хотя бы одну руку, и то, что это не удавалось, начинало не на шутку злить. — Поздравляю, — твёрдо и решительно, как после битвы. Таким голосом обычно говорят спасибо и протягивают руку, чтобы побеждённый противник ухватился и встал. — Это ещё с чем? — Обито напрягся весь. — Стоило тебе дважды умереть, чтобы наконец-то сказать что-то стоящее, — хохотнул Какаши и, выпуская застывшего Обито из хватки, приблизил лицо с такими же одурманенными глазами. — Хотя ладно, ты много стоящего говорил. Обито не видел, но слышал, как Какаши улыбается, почти смеётся. Он никогда не смеялся, если только выдыхал несколько раз подряд, щурясь в улыбке. Обито не считал это смехом. – Да? – Да. Они смотрели друг на друга с минуту. Обито уже было решил, что можно обратно спать, только вот ему очень хотелось всё-таки услышать важное, чтобы весь этот чёртов мир, к которому так и не получалось питать тёплых чувств, наполнился чем-то правильным. Ничего умного в голову не шло. И Обито сказал что-то, даже не очень разбираясь, получается ли из этих слов предложение. – Но если всё не так, как ты представлял, то вполне могу обменять свою любовь на пост Хокаге. На секунду Какаши задержал дыхание, а потом громко рассмеялся.