i just can't leave you alone

Когда Хёнджину было шесть, он нашёл коробку с пазлом на обочине дороги. 500 кусочков. Углы были помяты, и он был частично промокшим из-за лужи дождевой воды, в которую был выкинут, но для Хёнджина не было ничего невосстанавливаемого. Он раньше не собирал пазл, но он всё равно забрал его домой. Он никогда не был особенно умным ребёнком, и у него были короткие и неуклюжие пальцы, так что на сборку потребовалось много времени. Но он не расстраивался по этому поводу; напротив, было здорово что-то делать, возиться, пока его разум не оцепенеет от многочасового созерцания всех ярких цветов. После восьми долгих дней аккуратного складывания картонных кусочков вместе, он обнаружил, что смотрит на глянцевое изображение пруда с лилиями. Он был красивым, такие картинки он мог видеть только на открытках в том книжном магазине на углу улицы, которые его отец никогда не позволял покупать. Пазл мог бы быть идеальным, если бы не маленькая дырочка прямо в центре пруда с лилиями, через которую он мог видеть царапины на белом пластиковом складном столе, который он использовал, — идиллическая фантазия, разбитая проблеском серой реальности. Его беспокоило, что эта картина никогда не будет завершена из-за одного маленького кусочка, который потерялся. Кусочек, который он не надеялся найти. Навечно не закончена. Может быть, поэтому пазл был выброшен предыдущим владельцем.

***

Сердце Хёнджина всегда было немножко слишком пустым. Он никогда не знал, на что похожа полнота, но инстинктивно он мог сказать, что что-то пропало. Впервые он ощутил чувство пустоты в семь лет, когда ушла его мать. Он не был очень расстроен. Он был из тех детей, которые редко плакали, и точно так же он не пролил слёз из-за неё. Её потеря никогда не ранила его — он едва ли имел какие-либо воспоминания c ней, чтобы оплакивать. Но это ранило его отца, и горе превратило его в незнакомца — появление незнакомца заставило Хёнджина чувствовать себя опустошенным. Его тело росло быстро, быстрее, чем у других детей его возраста. Незнакомец ничего не замечал. Так что всё было слишком узким, слишком маленьким — его рубашки всегда задирались, пояс его шорт впивался в бёдра, на его носках были дыры в тех местах, где большие пальцы ног грубо тёрлись о ткань. Он часто носил ботинки до тех пор, пока они не начинали давить на ноги, пока пятки не начинали натираться и кровоточить. Его тело росло слишком быстро, чтобы его сердце поспевало за ним. Слишком мало место снаружи, слишком много места внутри. И всё, о чём он мог думать, что это её вина. Как несправедливо, когда уйти должен был один человек, вместо этого пропали двое. Как эгоистично с её стороны, что женщина, которую он никогда не знал, подумала, что она может забрать то, что принадлежит ему, забрать его отца и вместе с тем частичку сердца Хёнджина. Незнакомец никогда не бил его. Для этого ему нужно было бывать дома чаще. Будучи юным и невежественным, Хёнджин не знал точно, чем этот человек занимался день и ночь, но что бы это ни было, это должно было быть настолько важным, чтобы, по-видимому, забыть о своем единственном ребёнке порой на недели. Так что Хёнджин проводил большинство своих дней один. Занимался домашними делами один. Спал один. Ходил в парк один. Рылся в ящиках, чтобы найти мелочь для покупки дешевой пиццы, чтобы поесть одному. Самый интересный разговор за месяцы был с одной невысокой женщиной, которая появилась в дверях, спрашивая незнакомца. Тогда он узнал, что им надо платить, чтобы жить в этой крохотной комнатке, а дама пришла сюда, чтобы забрать свои деньги. Он знал, что у них недостаточно денег, чтобы жить как короли, но он и не подозревал, что жить в нищете тоже будет дорого. Когда дама поняла, что незнакомец, вероятнее всего, не вернётся в ближайшее время, она наклонилась до его уровня, доставая клипборд и задавая тысячу вопросов: — Как тебя зовут? — Хван Хёнджин. — Сколько тебе лет? — Восемь с половиной. — И ты живёшь в этом многоквартирном доме, 120? — Да. — И мистер Хван, проживающий тут, — твой отец, верно? — …Да. — Где твоя мама? Она дома? — Я не знаю. Она ушла. Он пробубнила что-то, ушла и больше никогда не возвращалась. То, о чем она спрашивала, ему пришлось понять, было бесполезными вопросами, на которые ему не следовало отвечать. Он лишь отдал части себя, не получая ничего взамен.

***

Хёнджин находит безобидную маленькую посылку перед своей дверью, когда однажды возвращается с вечерней пробежки. Он совершенно точно ничего не заказывал в последнее время, и на ней не было обратного адреса. Оба эти факта немедленно вызывают настороженность. Он не знает никого, кто будет таким тупым, чтобы совершить попытку убийства с помощью посылочной бомбы… но он также не может исключить возможность, что это может быть работа глупого, нахального дилетанта. К счастью, упаковка пластиковая, так что он аккуратно нажимает на неё, ощупывая содержимое. Внутри что-то мягкое, и он вообще не может обнаружить какие-либо подозрительные материалы. Слегка расслабившись, но всё ещё в замешательстве, он наконец решает занести посылку внутрь. Схватив нож с кухонной стойки, он, затаив дыхание, рвет упаковку. То, что он находит внутри, в тысячу раз хуже, чем он мог себе представить.

***

— Тебе понравился мой подарок? Выглядит хорошо на тебе, — ухмыляется Феликс. Это второе подобие улыбки, которую Хёнджину удалось добиться от него за этот месяц — его живот снова делает эти счастливые маленькие сальто, и он почти готов простить другому все его преступления. Они внутри комнаты уборщика в огромном здании, в котором располагалась любимая квартира Чхве Джихуна в Каннаме. Феликс опирается о чёрно-жёлтую тележку для уборки, не замечая, как длинные чёрные пряди его парика падают в ведро с чистящей жидкостью на верхней полке — он слишком занят хихиканьем над видом Хёнджина. Потому что его телу невероятно повезло быть облаченным в длинное чёрное платье, сделанное из толстой хлопковой ткани, с узкими рукавами и лифом, но свободной юбкой, вздуваемой от талии и колышущейся при каждом движении. Белый фартук, лежащий поверх него, большой пышный бант, завязанный широкими бретелями сзади, края с оборкой и кружевные узоры выглядят так, словно это больше для эстетики, нежели для практичности. Воротник, по ощущениям, слишком сдавливает шею, и он раздраженно дёргает жёсткую ткань. Даже его ноги не пощадили: его пальцы втиснуты в крохотные остроконечные туфли на каблуке. Он в ебаном костюме горничной. — Я чувствую себя клоуном. Другой лишь равнодушно пожимает плечами, не выражая ни одного намёка на сострадание. — Извини, это не моя вина, что ты так считаешь. Этому придурку нравится, когда хорошенькие девушки протирают пыль с его книжных полок, — конечно, Феликс не тот, кто будет возражать. На них надеты одинаковые костюмы, но в то время, как тонкие, сказочные черты младшего идеально сочетаются с оборками и складками униформы, Хёнджин чувствует себя абсолютно нелепо. Он неловко кашляет: — Ты уверен, что я не могу надеть ничего другого? В смысле, с моим ростом и телосложением, кто вообще поверит, что я женщина… Глаза другого осматривают тело Хёнджина в энный раз. Его лицо невероятно самодовольное — Хёнджин знает, что все его жалобы тщетны. — Ой, не смотри так вниз, красотка~ Твоё лицо так мило, что никто не заметит ничего другого. Феликс хихикает, и Хёнджин ничего не может сделать с тем, что его щеки слегка розовеют и от стыда, и от стеснения от непреднамеренного комплимента. Всё его тело слишком горячее, но, может быть, это просто из-за сотни слоёв платья.

***

Они пользуются лифтом для персонала, чтобы достичь пятого этажа, на котором находится лишь одна резиденция. Рядом с входной дверью на блестящей чёрной табличке золотыми буквами гордо выведено имя «Чхве». — Согласно его графику, Чхве Джихун будет отсутствовать еще около четырех часов. Этого более чем достаточно для нас, чтобы обыскать место. Хёнджин осматривает обстановку из фойе дома. Большая гостиная представляет собой открытое пространство с высокими потолками и стенами, которые украшают произведения искусства, каждое стоимостью по миллиарду вон. Это правда дом миллиардера. — И как ты достал информацию? — От девушек, которых мы заменяем, — посмеивается младший. — Не парься по этому поводу, они на какое-то время выйдут из строя. Феликс выкатил тележку для уборки в центр комнаты, беря мокрую швабру и начиная мыть паркет. — На самом деле, убираться здесь около получаса достаточно для того, чтобы я смог попросить парня зациклить видео с камеры наблюдения. Потом мы можем начинать копаться. Хёнджин впечатлённо свистит: — Похоже у тебя есть друзья. Ты только со мной не хочешь общаться? Другой лишь закатывает глаза и толкает его вперёд. — Принимайся за работу, красавчик. Ох. Лицо Хёнджина мгновенно вспыхивает. Ошеломлённый, он рассеянно поднимает руку, чтобы прислонить к щеке, изумляясь теплу, которое он чувствует. Возможно, этот костюм в итоге не так уж и плох.

***

Спустя где-то два часа Феликс выходит из кабинета с толстой манильской папкой в руках и торжествующей улыбкой на лице. — Нашёл! А сейчас уходим отсюда. Это слова сладкой свободы. Хёнджин рвал жопу, работая в неудобном наряде. Он чуть не плачет от облегчения.

***

Когда они покидают здание, к счастью, уже переодетые, Хёнджин замечает одинокий белый цветок, растущий на краю зелёной лужайки. Несмотря на то, что цветок маленький и некрасивый, он привлекает внимание. Трава вокруг него лишь слегка заросла, что указывает на то, что ландшафтные дизайнеры ещё не пришли, что позволяет этому маленькому сорняку жить до сих пор. Феликс спрашивает его о чём-то, но слова растворяются в фоновом шуме полуденного движения. — Мхм, — он отвечает небрежно, не особо обращая внимания. — Хёнджин? Он садится на корточки, чтобы аккуратно сорвать его у основания стебля. С помощью мышечной памяти, которая, он сам не подозревал, сохранилась за эти годы, Хёнджин скручивает стебель в петлю, прежде чем завязать узел. Посмотрев на Феликса, который начинает выглядеть раздраженно, он протягивает раскрытую ладонь. — Дай мне свою руку. — Что? Ты вообще слушал, что я говорил? — другой жалуется, но всё равно кладёт запыленную ладонь в Хёнджинову. Сияя, он надевает хрупкое кольцо с ромашкой на тонкий палец. Его вид навевает воспоминания из прошлого, словно дежавю, И слова соскальзывают прежде, чем он успевает их остановить. — Тебе подходит, ангел, теперь ты обязан выйти за меня… — Что за бессмыслицу ты сейчас несешь? — Феликс вырывает руку из хватки, недоверчиво смотря на цветок, плотно обёрнутый вокруг его безымянного пальца. Это была просто безобидная шутка, — возможно, частично основанная на искреннем желании, но всё равно шутка — и Хёнджин ожидает, что его отвергнут в миллионный раз, ожидает, что младший выбросит цветок или растопчет на бетоне. Но вместо этого Феликс становится нехарактерно тихим, погружённым в мысли. Щекочущее чувство восторга распространяется по его телу, как это всегда происходит, когда ему удается ошеломить онемевшего младшего. — Неужели ты наконец решил принять мои чувства, любимый? — Заткнись. Долгая пауза. — Это… мило. Напоминает мне о вещах, с которыми я играл, когда был младше. … Хах. В эти дни Феликс становится мягче. Хотя Хёнджин влюбился в мужчину с резкими гранями и острыми чертами, эта версия… даже в половину не хуже. В конце концов Феликс снимает цветочную ленту и запихивает её в карман Хёнджина, но тот решает не выкидывать её. Он возится с переплетёнными волокнами, обрывая необработанные концы стебля до тех пор, пока его пальцы не окрашиваются в желто-зеленый цвет и запах весны.

***

Летом, когда Хёнджину было десять, у него появился первый «друг». Маленький мальчик в парке. Он был его другом, потому что никогда не задавал бесполезных вопросов, таких как его имя, возраст, адрес, или где его мама. И он вернул услугу. Детям не нужны такие незначительные детали, чтобы поладить. Скорее, Хёнджин узнал о самых священных сторонах жизни, таких первостепенных вещах, как: как найти фигуры в облаках, («Посмотри, у этого большие уши, как у кролика! Мне очень нравятся кролики, какое твоё любимое животное?») как загадывать желания на цветах вместо метеоритов, («В этом есть смысл, ведь одуванчиков гораздо больше, чем падающих звёзд… разве ты не хочешь так много желаний, как только возможно?») как мальчик может иметь так много пятнышек на своём лице, («Моя мама говорит, это поцелуи, которые солнце оставило на моих щеках.») как искать пятна фиолетовых ясноток, растущих вдоль ржавых заборов, («Видишь, ты можешь оторвать цветки и пососать кончики. Разве не вкусно? Словно мёд!») и как делать кольца из стеблей ромашек. («Оно так подходит твоему пальцу, это значит, что мы должны пожениться!») В эти дни Хёнджин обнаружил, что привязался ко многим мелочам, таким как уродливое цветочное кольцо, которое он хранил у своего матраса изо дня в день. Оно было там даже после того, как мальчик с поцелуями солнца на лице ушёл, забирая облака в форме кролика, летающие одуванчики, лепестки сладких ясноток и импровизированные предложения с собой. Солнце пропало, погрузив его обратно в темноту — конечно, раньше он не возражал против этого, но сейчас, когда его глаза привыкли к свету, как он мог спокойно вернуться назад ко дням слепоты? Хёнджин сказал себе, что он не слишком расстроен. Одиночество не было чуждым понятием для него, он терял множество раз до этого. Но, как и в прошлые разы, Хёнджин проснулся, чувствуя себя немного легче, немного опустошеннее, чем раньше, словно большой кусок его сердца сбежал вместе с этими тёплыми летними воспоминаниями. В конце концов он бы потерял это ромашковое кольцо, которое высохло и на полпути к разложению. Но, к счастью, к тому моменту он уже давно потерял способность чувствовать боль вообще.