Хочу я вам поведать.

Вероятно, ему стоило бы гордиться тем, что его двоюродный дядя сам рейхсканцлер- глава страны, его народа, который победоносно строит свою империю, не даёт и шанса противникам сопротивляться. Он должен был об этом растрезвонить чуть ли не каждому прохожему, не так ли? Так вот, ему отвратительно слышать этот грубый голос, что эхом отдаётся от стен кабинета. Райнхольд не мог уловить суть длительного диалога - хотя скорее монолога - дяди, пытаясь вернутся к изначальной точке и заново разложить события по полочкам. - Ты меня слушаешь? - Адольф недовольно взглянул на племянника. Да, ему даже не стукнуло восемнадцать, да, он ребёнок, но раз уж он хочет спасти отца, он должен серьёзно относится к каждому наставлению. Он выдохнул. - Райнхольд, я прекрасно понимаю как тебе тяжело, но ты должен взять во внимание то, что у них твой отец'. Ты разве не хочешь его спасти? Юноша вздрогнул. Ему трудно стойко держатся перед ним. Самое настоящее чудовище с острыми как остриё ножа когтями, чёрными дырами вместо глаз - о, и он понимает, что это всё его порочная фантазия. Перед ним обычный человек. Но стоило лишь поднять взгляд и зрачки сужались до минимальных размеров, тело начинало трясти, а со лба стекали капельки пота, хотя, на минутку, сейчас зима. Адольф Гитлер, его дядя, представал перед ним опасным монстром, безжалостным тираном, но точно не как человеком, не как правитель. - Хочу, - его голос звучал неуверенно. Чëрт. Адольф хмыкнул. Заметил. - Думаю, ты можешь быть свободен, далее тебе всё будет объяснять старший лейтенант. Иди. Как только дверь захлопнулась Райнхольд выдохнул. Обошлось? Нет, конечно нет. Но по крайней мере в этот раз он держался достойно. И долго. Целых пол часа. Это много. Не желая больше и дня оставаться в Берлине, Райнхольд как можно скорее прошёл первоэтапную подготовку и сразу же записался на восточный фронт. Да, ему нужно было в Советскую Россию. Не столько чтобы увидеть отца, сколько для возможности встретить повзразлевшего Андрея. До отбытия ещё два дня, а значит ему нужно поскорей решить проблемы с везде нашумевшей фамилией. Раубаль. Даже звучит мерзко. Наверное, его матери повезло, что он её не помнит, а отец проводил с ним слишком мало времени, чтобы он высказывал ему всё в лицо. Слухи про его семью расходились ещё одиннадцать лет назад', когда ему было всего семь. Соседские дети часто шептались за его спиной тыкая в него пальцами, более смелые выкрикивали ему что-то омерзительное в след, помнится один раз кто-то даже осмелился поднять на него руку называя отродьем, потом он, конечно же, поплатился. И наконец, когда у него появилась возможность избавится от годами мучающей его фамилии он не собирается её упускать. Выбрать подходящую фамилию не составило труда, стоило просто полистать страницы газеты. На первой же заглавными буквами, красивым, печатным шрифтом выделялась фамилия Шнайдер. Дальше всё прошло как по маслу- документы удалось исправить, прошлое досье, и прочие документы он сжёг. Всё остальное сожгëт также равнодушно. И вот, яркое, взрывающее душу, поле боя. Здесь ежедневно гибнут сотни, а то и тысячи, миллионы и никто не в ответе за них. Они "защищают" родину. Ах, вот только родина их, похоже, защищать не собирается. Его отряд бросили близ Сталинграда без подкрепления, которое нужно как никогда, с едва хватающей на роту провизией и старым оружием. Если их не истребят, то точно возьмут в плен. Ну, Райнхольд хотя бы увидится с отцом, и на этом спасибо. Где-то совсем рядом взрывается граната и уши закладывает. Теперь-уже-Шнайдер прижимает руки к голове стараясь хоть немного унять вопящую боль. Шрам, растянувшийся на добрую половину лица колит, ноет, но как-либо исправить это он сейчас не в силах - единственного медика убили ещё месяц назад. Они брошены на произвол судьбы. А, точно, это похоже и есть наказание от дядюшки. Как мило с его стороны. К своему удивлению, Райнхольд находит себя далеко от поле битвы спустя неделю после последних событий. Узнав от соратников, что же такого случилось он узнаёт что под самый конец, когда выхода уже не было, а пути к отступлению были перекрыты, к ним подошла подмога, прорвала Северную часть осады и они смогли сбежать. Это было плохо, очень плохо. Ведь его незамедлительно вернули в столицу, под крыло Адольфа. Ужасно. Прознав про подмену фамилии, Гитлер ни сказал ничего. Абсолютно. И тут Райнхольд понял, что его жизнь дяде совсем не важна. Важна его роль. Важно то, сможет ли он сыграть ему на руку и провести войско как можно дальше, к Москве. Им нужна была столица. А в столице сидит товарищ уважаемый Сталин, предводитель самого главного врага Нацисткой Германии. Или как Адольф любит называть Союз - "Единственная надежда Англии" '.Звучит...неправильно. Спустя почти семи месяцев Райнхольд возвращается в это месиво, на этот раз брошенный уже под Минском. Отлично. К Москве они, конечно же, подошли, но вот незадача, взять её так и не удалось. Наоборот, началось отступление. Японские войска никак не помогли, а когда в войну ввязалось правительство США, исход стал очевиден всем. И вот он стоит, около Берлина, в густой, горящей, части леса. И держит пистолет прямо. Он впервые видит эти янтарные глаза и уже готов в них тонуть. Это же Андрей! Его Андрюшка! Как и думалось Райнхольду, Раевский возмужал, то как он уверенно держит автомат в руках достойно похвалы. Хотя, Шнайдер любое его действие готов хвалить. Он так давно его не видел. Шесть лет. Он соскучился. Шнайдер хмурит брови. Внутри него бушуют демоны, рвут его на куски, чувство вины вгрызается в глотку, разрывая тромбы, но он, почему-то, не умирает. И когда он видит прицеленное на него дуло в руках Раевского, выдыхает с облегчением. Он рад. Он впервые очень рад. Однако лицо его остаётся непоколебимым. Оттягивает свои собранные в хвост волосы, чтобы отрезвить разум, говорит что-то Андрею и видит его злой, осуждающий взгляд, но Раевский вопреки этому всё равно бросает оружие и поднимает руки. Райнхольд вздрагивает, сердце падает куда-то в пятки, голову кружит, а в горле кажется пересохло. И он ни находит другого выбора кроме как направить дуло себе на висок. Смотрит в испуганные янтарные глаза, налитые то ли золотом, то ли мёдом; оглядывает русую шевелюру и торчащие пряди; запоминает веснушки на щеках и нередкие шрамики. А потом стреляет. Это, наверное, было его самое сложное в жизни решение. Райнхольд не хотел умирать, но уж лучше так чем убивать светлого, доброго мальчика по имени Андрей. Шнайдер резко подрывается с кровати, но тут же жалеет об этом. Голову нещадно ломит, всё тело ноет и это так больно. Сосредотачивается на своих ощущениях, а потом снисходит осознание, что он жифой. Оглядывается. Его окружает небольшая, убранная комнатушка. Напротив кровати стоит небольшой комод, рядом стол и два стула, над кроватью расположено окно, а с другой стороны дверь. Райнхольд опускает ноги и чувствует слегка потёртый, но всё равно мягкий ковёр. А когда в комнату входит Андрей сердце вновь ухает. - Ну что боец, какого это побывать на том свете? - голос игривый, однако в глазах всё равно проскальзывают нотки сомнений, потом волнений, - Можешь не говорить, знаю что ужасно. Ложись давай. И немец подчиняется без вопросов, всё ещё в шоке от происходящего. Щупает себя ледяными пальцами, чуть хмурится и шипит когда пальцы задевают бинты на груди. Раевский проходит в комнату, роется в полочках комода, садится рядом на кровать и аккуратно нащупывает пульс. Очевидно, что он есть, но это его..успакаивает? Вероятнее всего. В руках покоится баночка с мазью, от неё за вёрст так десять несёт травами. Фу. - Знаешь? - это первое, что Шнайдер хрипит, а потом понимает, что горло саднит и Андрей безмолвно протягивает стакан воды. - Не спрашивай, много чего произошло за время нашей разлуки, - когда русский замечает долю сомнений на лице Шнайдера он не весело улыбается и выдаёт: - Я потом расскажу. Наверное. Впереди их ждёт тяжёлый разговор, но это всё потом. Сейчас Райнхольд чуть улыбается - они наконец-то вместе.