Зарисовки для тренировки

      У Катеньки был дар косячить так, что черти плакали. Будучи ведьмой в седьмом колене, она умудрилась профукать родовую силу сразу как пошла. Родилась-то заряженной до пят: из люльки строила бабочек в хороводы и пулялась искрами, на радость бабке и матери. С первыми шагами потянулась в лес. Там-то и сломились все чаяния и надежды рода: на капище, куда бабка привела Катеньку представить предкам, всё пошло не так: малышка дурачилась с птицами, непочтительно гоняла сусликов по священным камням, как ртуть убегая от бабки. Та махнула рукой — в другой раз получится, и, заслышав медвежье ворчание, поспешила убраться с поляны. То ли небо усмехнулось в усы подрисованными идолу Катиной рукой, то ли бабкины долги ссыпались малышке отработкой кармы, но с тех пор ни искорки колдовства в Катенькиных пальцах больше не проскочило — ведьмин дар ушёл как и не было.       Зато пришел другой: феноменальная способность влипать в ситуации и выходить из них сухой, в отличие от односельчан — тех, кто по недогляду или доброте душевной оказывался рядом с Катенькой. Они с упорством, достойным лучшего применения, падали, пританывали, подгорали и самовредительствовали. И все как один — подраненые и помятые — защищали Катеньку: мол, по неосторожности это всё. Но глаз дёргался у всех. С ней самой в итоге ничего не происходило, и Катя, цела и невредима, продолжала куролесить под вздохи облегчения родных и скрип досады соседей — да когда ж тебя черти-то возьмут, Катенька?!       Страдали не только люди — все, вплоть до сусликов и воробьёв. Один случай с медведем чего стоил: Катенька ушла в лес по ягоды и, плутанув тропкой, вышла на медведя. Тот от неожиданности встал на дыбки, оскользнулся и кубарем рухнул с обрыва и отключился, стукнувшись о камни. Девица без царя в голове его осмотрела, обнаружила пораненную лапу и сильно порванное ухо. Помечтала: вот бы ей опять животными управлять, как бабка про её дар рассказывала. Она б тогда повела раненого домой лечиться — картина предстала перед ее глазами, почти нешнл жиогрэфик в рубрике "их нравы": Катенька орет на медведя на чем свет стоит и тащит его на поясочке от туесочка, медведь орёт благим матом и ковыляет на трёх лапах, пустынная сельская улица, смеркалось. Эх, жаль было иногда дара. Но только иногда: магия — это повышенная ответственность, а с ней как-то не очень побегаешь. Так что радуемся тому, что есть. И Катя быстро рванула рубаху на бинты и плотно перемотала мишкину раненую лапу, пока тот не очнулся: не могла она бросить без помощи калечного, пусть и опасного. И припустила домой так, что пятки сверкали.       К своим шестнадцати и село́ Катеньке стало маловато, и местные приключения приелись, так что девица усвистала в областной центр учиться на реставратора.       В городе задалось всё и сразу: учеба — с лёгкостью, подружки — с придурью, танцы — с огоньком, общежитие — с родными тараканами. Вот только парни... Табуном велись на её манкость, но никто дольше полугода не выдерживал фонтана энергии, а заодно и потока мелких неприятностей, сыпавшихся как из рога изобилия на всех, кому (не)посчастливилось быть пешим ходом близ Катерины.       На третьем году энергичного студенчества Катерина поняла, что парни приходят и уходят, а кушать хочется регулярно и разнообразно, и... ушла с головой в учебу. Вместе с дипломом пришло приглашение на хорошую работу стажёром. И неожиданным бонусом — две полоски на фрау-тесте. Будущего отца Маши — увальня Никиту — наша недо-ведьма обрадовала в тот же день (а то, что будет именно Маша, Катя была уверена абсолютно). Она рассказывала Никите, а сама светилась от радости, светилась, пока не услышала в ответ его привычный ровный чугунный голос: “Может, тебе денег надо?”       Тогда, не убрав улыбки, напоследок окинула взглядом мощную, чуть нескладную фигуру, любимые глаза-смородины, насечку на ухе. Отвела глаза, усмехнулась в голос: "Быть тебе шатуном, тостошкурый". Выпрямилась и ушла в туман (буквально), лохмотьями укутавший их собственное лесное капище (фигурально) — любимую поляну для пикников и разговоров. Поляну было жалко.       Ушла и не оглянулась. А надо было б. Растерянные глаза-смородины могли бы всё прояснить: Никита-тугодум не сложил, что сделал не то или не так. Искренне же подумал, что в кошельке у его (ну а чьей же ещё-то!) турбо-метёлки Катерины может не быть денег на незапланированные витамины и вот это вот всё, что там ещё нужно для будущих турбо-мамочек рядом с будущими папашами. Не понял он и того, почему Катя обрубила все связи, переехала и сменила номер в течение суток, запретив друзьям выдавать явки и пароли. Где он так опарафинился, что вдруг стал резко не нужен своей королеве спонтанности, да так, что та ушла и не обернулась. Да и кто он такой, чтобы навязываться в жизнь любимой, раз ей спокойнее без него — нескладного тугодума без особых перспектив, не четы ей — искорке.       Маняшка родилась спокойной, по ночам мамке работать не мешала и, на радость Кати, никаких ведьминских штучек не выкидывала. Родня предлагала помощь, но жить своим умом показалось Катерине важнее, и возможности для этого были. Да и с задворок подсознания нет-нет да поднималась смутная тревога за то, что однажды в Маняшке проснется родовая сила и разлучит их: потянет доченьку к бабке, к первородной силе — в лес, прочь из города. Однако Маша пошла как положено, заговорила обычно и всем своим существом излучала чугунное спокойствие (вся в отца!) и солнечную доброжелательность (мамина доча!).       Удивительно, но с появлением Маши Катерина перестала быть магнитом неприятностей для окружающих. Просто молодая женщина с просто спокойным ребенком — так её теперь воспринимали коллеги и соседи. Мир Кати концентрированно вертелся вокруг них двоих. Подруги потеряли интерес за отсутствием возможности тусить, парни, наверное, по той же причине, да и перегорело что-то внутри Катерины на той туманной поляне — ничего особенного и не хотелось.       На пятое Маняшкино лето Катя совсем успокоилась про ведьмины силы дочки и поехала в родное село к любимым берёзкам с сусликами и медведями. Втайне от Катерины бабка утянула правнучку как бы по грибы, а по сути — на капище: представить духам предков (а как же иначе-то!), с тайной надеждой на преемницу дара рода. Когда Катерина прознала это, перепугалась потерять Машку так, что разгромила бабкин угол со снадобьями, и со словами ”если что с Маней — не посмотрю, что мы родня” ринулась в лес со своей матерью в качестве охраны — для бабки (конечно) от Катьки (само собой).       Добежали быстро. Катерина влетела на заветную поляну, да так и застыла около шикающей на неё старухи. Потом обхватила себя руками и завыла молча, одними глазами: Машка сидела с медведем — как будто её медведем с порванным ухом — и рассказывала ему что-то увлеченно, без пауз. А тот кивал. Взяв себя в руки за все подробности, не напугав обоих, Катя тихо подошла и села рядом с дочкой. — Мам, Мишка знает Винкс, и я красивая! — Маш, пойдем домой.        — А Миша с нами пойдет? — бровки домиком. — Нет. — Тогда и я нет, — насупилась. — Маш, он лесной. И мы его не прокормим. И где он спать будет? — тихим и теплым материнским голосом, пока дочь расстроенно сопела. — Да и некогда нам с тобой питомцев заводить: ты в саду весь день, я на работе. Заскучает мишка один. — Мам, ты что, он же не питомец, — дщерь удивленно и возмущенно буравила взглядом непонятливую мать. — Он настоящий! — Все они настоящие, Маш, пока в них веришь. А потом — миска, шерсть, лоток. Любить надо, Маш, сильно любить. И каждый день помнить всё самое хорошее. — А ты не любишь больше? Забыла? — Вскинув на мать глаза-смородины, малышка прижалась к медвежьему боку.       Зверь тоже смотрел: в глаза, пристально. Или почудилось? — Люблю. Ты не даёшь забыть, каково это, сердечко моё. — Катя отлепилась от медвежьих глаз и ввинтилась взглядом в дочь, как будто могла ее сейчас потерять. — Пойдем к бабушкам, пирожки лепить будем, радость моя. Маша потянула медведя за бок, обвила шею как смогла, горячо и громко зашептала: — Миш. Не скучай без меня, я тебе завтра пирожков принесу.       Ни в какой лес Машу назавтра не пустили, а увезли в город. Привычная рутина взяла своё: тут Маша с птичками не разговаривала и медведей разглядывала только в телефоне — обычный ребёнок. Катя часто думала про дар дочери: бабка права — не удержишь дочь насильно, дар сам приведёт в лес, а воспротивишься — поломает. Было о чём подумать.        Шли дни. На удивление, материнское сердце было спокойно. Но до электричества под кожей тревожило другое: медведь вспоминался необоснованно часто. Что это было? Вправду ли это был тот самый, из её детства-юности? Вполне мог быть им, годы позволяли. То, что медведь вел себя не как дикий зверь из дикого леса, а нянькой цацкался с Машей, Катерину не обескуражило: бабка рассказала, что на капище лес Маняшку принял. Сто́ило лишь старой ведьме испросить дозволения входа, над ними кратко хлынуло дождём, молния вошла в изножие идола Даждьбога, и с края поляны выполз этот мохнатый нянь. Маняшка засмеялась и ринулась к нему как к долгожданной игрушке, а тот вёл себя так, будто специально пришёл остаться без ух и пары клочков шерсти от неуёмной детской любви.       Хотелось ведь Кате подойти тогда к ним, сидящим вместе, обнять так же, как Маняшка, зарыться в жёсткий мех. Почему осталась стоять столбом? Струсила? Привыкла к спокойной обыкновенной жизни, наступившей с появлением дочери, и смалодушничала, что вернётся прошлое недо-ведьминское колобродство? Или испугалась, что зверь навредит Маше? Много вопросов, найти бы ответы.       И ещё одно не давало покоя — взгляд медведя. Что-то от Никиты скользило в нём. Но этого не могло быть, потому что не могло быть никогда: Катя — не ведьма, чтобы парней в зверей превращать: "Да и зачем им какая-то ведьма: человеку многого не надо, чтобы оскотиниться", — поймала себя на грустной мысли. Значит, обида до сих пор урчала внутри, напомнил медведушко-проводник. Никуда не ушли мысли о Никите — глупое, глупое сердце: до сих пор помнит и любит. Хорошо, когда работы много — мысли меньше лезут. Отвлекаясь днём, Катя часто встречала утро в необъяснимой тоске. — Мам, ты тоже по нему скучаешь? — Поздний вечер зауютил обеих, детские пальчики крепко и доверчиво обвили шею матери. Маша пристально смотрела в глаза Катерины, и говорить полуправду расхотелось. — Очень.       Машка прильнула щекой к материнской груди, завозилась и сонно засопела через минуту. Катя действительно скучала по медведю из детства. И, как оказалось, не только по нему.       На другой день Катерине на работу позвонила её мать: — Что у вас происходит?! — звенело в трубке. — Звонит Маша, просит встретить её на станции, ты недоступна третий час! Что происходит, Катя?!       Внутри Кати взвилось и загорелось. Воспитательница по телефону утверждала, что Катерина сама забрала Машу сразу после завтрака, сказав, что им к врачу. Катя неслась на вокзал под ритм в висках: “Пусть всё будет хорошо, пусть всё будет хорошо”. Мысли о силе и удивительной разноплановости дара дочери осталась где-то на задворках сознания и волновала её теперь меньше всего. Пусть всё будет хорошо.       Всё стало хорошо, когда мать отзвонилась, что встретила малышку на станции живой-здоровой. Руки сразу стали тяжелые, неповоротливые, захотелось спать, но на душе стало спокойно, сознание будто заволакивало ватой.       На станции лило стеной. Промокнув до трусов за пару секунд, Катя радовалась уже тому, что до отчего дома идти недалеко — наискосок через площадь, и по Цветочной до конца. А там — ждёт дочка, чай, сухая постель. План-максимум — дойти и не рухнуть по дороге. Как будто по силам. Но Бог сегодня смеялся от души.       Через площадь навстречу Катерине шли двое: Маша с Медведем. Именно так — с заглавной буквы. Тот шагал о двух ногах, не чураясь ни торговок, под большими зонтами сидящих здесь же со своим нехитрым товаром, ни машин. Медведю б штаны с трилистником от местных кутюрье китай-прома, и вот вообще бы глаз не зацепился. Дождь искажал картинку, не давая ухватить суть. Катя проморгалась. Аутентичненько вышагивая, Медведь мерно разгребал лапами ливень и миражи прошлого, с каждым шагом рядом с малышкой теряя облик зверя, с каждым шагом к Кате обретая знакомые очертания мощной, чуть нескладной фигуры. Шёл навстречу, пока наконец морок не пропал полностью, и перед Катей уже стояли Маша и Никита — тот самый, близкий, тёплый и вырванный из жизни глупой обидой быстрых фраз с двойным значением. Растерянные и полные мягкого света глаза-смородины лучились сверху, и счастливые глазки-смородинки подпрыгивали снизу: — Мам, мам, я его расколдовала. И лоток ему не нужен. Берём? Ну пожалуйста!