Зарисовки для тренировки

Волна накатывается. Мелкая, ласковая, с белым барашком. Кажется, что все волны — это маленькие барашки, и всем им пора домой. “Идите ко мне, маленькие, причешу вас, беленькие”. Анненька во сне сидит на берегу под большим платаном. Когда-то давно очень хотелось сидеть именно так — прямо на белом песке, впаявшись всей спиной в гладкую кору огромного дерева, зауютившись среди его мощных корней так, чтобы босы пятки облизывали тёплые волны, и солнце не жарило, а только ласкало в тени чудо-дерева. Мама всегда говорила, что фантазиям место в рисунках. И покупала новую пачку листов для акварели. Деревья никогда не будут расти так близко к океану. Песок никогда не будет таким белым и мягким. Солнце даже в тени будет стараться укусить бело-прозрачную кожу. “Рисуй, дочка. Рисуй”. Анненька рисовала. Как же там было, в той детской считалочке? “Лети, лети лепесток... обернись вокруг Земли…” Как там было? Анненька оборачивается, словно по лунному воздуху призрачная фея серебром напишет ей продолжение считалочки. Не напишет. Никто. Сама, сама. Ей надо вспомнить самой. Ей обязательно надо вспомнить! Иначе она не сможет... — не сможет что? Что именно надо успеть сделать? Устала. “Устала. Поспи”. Цветок — к губам, близко-близко: "Лети-лети, лепесток... вокруг Земли… по-моему вели… Да, так! По-моему! Я проснусь сильной и здоровой! И через месяц мы поедем к морю. И мама будет смеяться. А море будет теплым и прозрачным даже ночью. А папа… папа! Вели, чтобы мама и папа…" Лист платана срывается с ветки желтея на ходу, зависает вертикально прямо на границе песка и воды. Не то. Это не то. Это не лепесток с желанием! Отец ушёл, когда дочь подросла. Сказал, что так бывает у взрослых. Да она уже и сама не ребёнок. Сказал, что это ничего не меняет между ними, и он будет помогать, деньгами. Но это только слова и деньги. Они бесцветны. Где теперь брать россыпи разноцветных леденцов радости от беззаботных разговоров-ни-о-чём хоть до утра и прогулок в парке? Где найти искры маминых глаз, как тогда, когда они с отцом танцевали, и мать порхала лепестком потом весь день? Горячий Анненькин шепот обжигает цветок: "...Вели, чтобы мама и папа опять танцевали вместе". К первому листу платана присоединяются еще три: теперь они квартетом зависают в воздухе над кромкой океана, провожая и встречая маленькие нечёсанные барашки волн. Это не то! Не то! Лепесток не оторвался, а дурацкие листы платана встали стеной над тающими барашками, как стражники разжиженного зазеркалья: “Врёш-шь, не пройдёш-шь”. Это не то желание. "Ему тоже надо жить, Анненька. И быть счастливым. Он у нас классный мужик", — далёкий гулкий мамин голос из ниоткуда укачивал и впитывал горячую дочкину обиду. “Иди ко мне, маленькая. Поспи”. Господь как-то управился за семь дней — как? Анненька бьётся во сне над созданием своего совершенного мира уже девятый, и до окончания ей как до Китая пешком. Да, кстати, Китай она тоже забыла сделать. А надо: мама любит зеленый чай, тонкий фарфор, манхвы и чернильную графику. Господи, как она устала. Мамин голос проваливается, но обволакивает одновременно: "Поспи. Успеешь". А если нет? Совсем чуть-чуть поспать. Нет, нет, надо успеть. Пока она в междумирьи, ей положено исполнение одного заветного желания. Она читала об этом. Когда тебе тринадцать, уже не веришь в волшебников, но ещё не веришь в себя. Сама, сама. Только надо очень стараться, и верить, всё-таки верить что есть сил. Чтобы успокоиться перед операцией, она читала всё подряд про анестезию, в том числе байки бывалых и мистически экзальтированных. Полный бред. Но одно желание положено! С условием, что пациент сумеет произнести его в междумирьи чётко и полностью, и оно будет тем самым-самым, настоящим. Это важно понять, что именно ты хочешь всем сердцем. Соврёшь себе — ничего не сработает. Второго шанса не будет. Собрать всю волю во сне в тугой мяч-попрыгун, слушать себя вовнутрь: тук-тук, тук-тук, тук. Лепесток — к губам: "Лети-лети, лепесток, через запад на восток, обернись вокруг земли, быть по-моему вели: вели, чтобы мама была счастлива". Мама каждый раз думает, что она молодцом — достаточно умыться и постоянно улыбаться. Тёткам в больнице действительно прокатывает: позитивная мамаша всегда удобнее нытика. Бабушке — поперёк горла, скрипит: "Скалишься зачем? Дочь теряешь. Ничего тебя не берёт". А Анненька знает цену материнских улыбок: та не играет. Мать свято верит: всё будет хорошо. Даже если будет по-другому. Анненька тоже верит, вслед за матерью. Она только хочет, чтобы у мамы тоже был кто-то, кто её будет обнимать так же, как она — Анненьку: сверху, защищая от всего мира, укутывая в себя. Она бы и сама так обнимала мамми, но у нее не получается — засыпает быстрее, чем успевает представить себя большой-пребольшой медведицей, больше чем на небе, нежнее шелка, теплее сердца. Надо успеть сейчас, пока она помнит желание. Пока связь их миров ещё удерживается лунной дорожкой сказочного разрушенного пирса. Чтобы построить его, Анненька черпала картинки из маленьких песочных ведерок воспоминаний: она, мама, папа, Феодосия, сентябрь, луна больше солнца над самой кромкой моря. Надо успеть. Здесь не нужен пирс тот самый — достаточно остатков столбов для чаек. А гулять с барашками волн можно и через большую "Ф" руин полуразрушенного пирса. Лети, лепесток. — Здравствуй, солнышко, — мамины глазища бенгалят, как на день рождения, — с возвращением. Анненькина ладонь тут же захвачена в плен между маминой щекой и рукой: сопротивление бесполезно. Анненька и не пытается, еле разлепив растрескавшиеся белые губы: — Я долго спала? — Долго. Уже шесть часов как ты в палате. Помнишь, как хотела сдуть с медбрата шапочку, когда тебя привезли из операционной? — мамин смех всегда делал мир похожим на детский калейдоскоп. — Не помню ничего, — голос был чужим, сухим и жужжал августовской мухой. — Всего шесть часов?.. Тогда понятно, почему я ничего не успела. — Что же ты такого важного должна была сделать, пока спала дохляком? Поведай великой мамми, — смачивая Анненькины губы бинтом, пока ей нельзя пить. — Нарисовать тебе Китай, сделать вам с папой танец и найти тебе классного мужика. — Нарисуем. Станцуем. Встретим. Какие наши годы, — мамин тихий напевный голос колыбелит не хуже волн-барашков из сна. — Сделаем, донечка. Будет. — Даже если будет по-другому? — дочкины глаза слипаются, настырный солнечный луч из окна щекочет её скулу до лёгкого румянца. — Тем более, если будет по-другому. Завтра же и начнём. Поспи ещё? — Да. Хотя бы Китай тебе во сне намагичу. Мать смеётся, легонько тычет пальцем в Анненькин лоб: — Спи, фея моей мечты. Нас ждут великие дела. Всему своё время. Теперь время есть.