Лучше тебя

Кацуки ловил себя на этом уже который день подряд, и с каждым разом становилось только хуже. ‎Это началось не вчера и не месяц назад. Это было всегда, просто раньше он умудрялся не замечать, списывать на случайность или на то, что Деку вечно крутится под ногами, как назойливая муха. Но сейчас иллюзия разбилась вдребезги. В коридорах между уроками, в столовой, на школьном дворе, где вечно орали второгодки — его взгляд сам находил эту дурацкую зелёную макушку. Среди десятков, сотен других учеников, в пёстрой толпе, которая сливалась в одно размытое пятно, Деку всегда был в фокусе. ‎ ‎И каждый раз, когда это происходило, Кацуки хотелось со всей дури врезать самому себе. Прямо по лицу, чтобы в глазах потемнело и мысли перестали быть такими липкими и противными. ‎ ‎Потому что это было неправильно. Деку ему никто. Слабак, омега, родившийся без причуды в мире, где причуда — это всё. Он только и умел, что путаться под ногами, смотреть своим испуганным взглядом и портить жизнь одним своим существованием. Кацуки ненавидел его столько лет, сколько себя помнил. Ненавидел до скрежета зубов, до жжения в кончиках пальцев, до желания разорвать этот проклятый воздух между ними. За глупую улыбку, которая появлялась даже тогда, когда бить было больно. За дурацкие тетрадки, куда он записывал секреты героев, словно сам мог к ним хоть как-то прикоснуться. За то, что он вообще смел мечтать. ‎ ‎Но глаза всё равно искали. ‎ ‎Вот Деку идёт вдоль стены, вжав голову в плечи и прижимая учебники к груди так сильно, что костяшки пальцев белеют. Он старается быть незаметным, слиться с серой штукатуркой, стать тенью, но его выдаёт эта дурацкая копна зелёных волос. Вот Деку стоит у шкафчиков, возится с замком, и даже отсюда видно, как дрожат его пальцы — то ли от нервов, то ли от холода. Вот Деку сидит на скамейке во дворе, абсолютно один, и его губы едва заметно шевелятся — наверное, он снова бормочет свои записи о героях. О чужих победах, о чужой силе, о жизни, которая пройдёт мимо него.Но так ли это на самом деле? ‎ ‎Кацуки смотрел и злился. Это была какая-то новая, незнакомая злость. Раньше она была простой и понятной, как кулак. А теперь она разъедала изнутри, как кислота. ‎ ‎Он злился на Деку за то, что тот заставлял его смотреть. За то, что своим жалким существованием выбивал его из колеи. Злился на себя за то, что не мог остановиться, за то, что был слабее собственных инстинктов. Злился на весь грёбаный мир, который был устроен так, что Деку просто существовал где-то рядом, и это почему-то, мать его, имело значение. Раньше, когда он бил Деку, становилось легче. Злость, горячая и обжигающая, выплёскивалась наружу вместе с каждым ударом, оставляя внутри опустошённость, которая была почти похожа на покой. Кацуки привык к этому механизму: занёс кулак, ударил, выплеснул, забыл. Так было всегда, сколько он себя помнил. Это работало безотказно. ‎ ‎Но после того случая со злодеем всё полетело к чёрту. ‎ ‎Деку, который сорвал с себя рюкзак и с каким-то отчаянным, обречённым криком швырнул его в эту мразь. Деку, который даже не думал о себе — в его глазах тогда был только Кацуки. Деку, который смотрел на него — на Кацуки — не со страхом, к которому он привык, не с мольбой, а с чем-то другим. С чем-то твёрдым и непонятным, отчего внутри всё переворачивалось. ‎ ‎Идиот. Грёбаный, конченый идиот. Зачем он это сделал? У него же нет причуды, нет ни единого шанса. Он омега. Он должен был бояться, должен был бежать, должен был думать только о своей жалкой шкуре, о том, чтобы спрятаться и не отсвечивать. Но он не думал. Он просто сделал. Влез в дерьмо, из которого не мог выбраться, даже не задумываясь о цене. ‎ ‎И теперь Кацуки не мог выкинуть это из головы. Этот образ въелся в подкорку, горел под веками каждый раз, когда он закрывал глаза. ‎ ‎*** ‎ ‎ ‎Сегодня он снова ударил Деку. ‎ ‎Тот стоял у шкафчиков, в своём обычном "режиме" вечной жертвы, возился со своими тетрадями, и Кацуки просто подошёл сзади. Не сдержался. Толкнул плечом так, что Деку с глухим стуком врезался в металлическую дверцу. Рюкзак упал с противным шлепком. Тетради веером рассыпались по грязному полу. Деку охнул, прижимая ладонь к ушибленному месту — Кацуки краем глаза заметил, как на глазах у того выступили слёзы, но он сдержался, не заплакал. ‎ ‎Обычно после этого он уходил. Разворачивался и уходил, не оглядываясь. Обычно этого короткого действия хватало, чтобы злость, как дикий зверь, немного угомонилась и улеглась на дно клетки. Но в этот раз ноги будто приросли к полу бетонными блоками. Тело не слушалось. ‎ ‎Деку поднял на него взгляд. ‎ ‎И в этом взгляде не было страха. Кацуки ждал его, жаждал его, чтобы подтвердить самому себе, что всё правильно, что Деку — ничто. Но там не было той привычной затравленности, которую он видел годами. Там была усталость. Глубокая, выматывающая усталость человека, который устал бояться. Боль, которую он прятал за слишком ровным дыханием. И ещё что-то, чему Кацуки не мог подобрать названия, но отчего в груди неприятно заныло. ‎ ‎Деку быстро отвернулся, будто обжёгшись, наклонился за рюкзаком, и его шея открылась — тонкая, беззащитная, бледная, с бьющейся под кожей голубоватой жилкой. И запах. Грёбаный запах зелёных яблок и мёда, который Деку даже не пытался перебить блокираторами, ударил в ноздри так сильно, что у Кацуки на мгновение потемнело в глазах, а в паху предательски потяжелело. ‎ ‎Он развернулся и ушёл. Быстро. Почти бегом. Челюсть была сведена так, что скулы, кажется, трещали. ‎ ‎Потому что если бы он остался ещё на секунду, он бы сделал что-то, о чём потом обязательно пожалел. Что-то, чего сам в себе не понимал и отчаянно боялся. Что-то, что разрушило бы всё, что он строил годами. ‎ ‎--- ‎ ‎В своей комнате Кацуки сидел на кровати, даже не раздевшись, и тупо смотрел в одну точку на стене. За окном давно стемнело, но свет он не зажигал. ‎ ‎В голове было одновременно пусто и невыносимо шумно от мыслей. Деку. Грёбаный Деку. Почему он не может просто исчезнуть, испариться, перевестись в другую школу, уехать на другой конец страны? Почему он не может перестать лезть в голову, вонзиться в мозг занозой, которую невозможно вытащить? ‎ ‎Деку же такой — вечно витает в облаках, не смотрит под ноги, вечно думает о своих дурацких героях. Он может споткнуться на ровном месте. Может пораниться о канцелярский нож, когда будет точить карандаши. Может убиться вообще, упав с лестницы. У него же даже причуды нет, чтобы защитить себя, нет силы, как у альф. Он омега — слабый, уязвимый, беззащитный перед этим миром. ‎ ‎И от этой мысли внутри всё холодело. Не просто холодело — скручивало в тугой, болезненный узел. ‎ ‎Кацуки тряхнул головой, отгоняя её, как назойливую муху. Глупость. Деку всегда вставал. Его били, пинали, унижали — а он всегда вставал, отряхивался и плёлся дальше. С ним никогда не случалось ничего по-настоящему серьёзного. Никогда. Это была аксиома, не требующая доказательств. ‎ ‎Но откуда-то из самой глубины живота поднималось противное, липкое, тошнотворное чувство, от которого хотелось биться головой об стену. Оно расползалось по венам, леденило кровь. ‎ ‎Это был страх. ‎ ‎Кацуки не узнавал его сразу. Слишком долго в его жизни не было места страху — только злость, только ярость, только ослепляющее желание быть первым, лучшим, сильнейшим. Страх был для слабаков. Для жертв. Для таких, как Деку. ‎ ‎Но сейчас, лёжа ночью без сна и глядя в потолок, на котором плясали тени от проезжающих машин, Кацуки отчётливо понимал: он боится. По-настоящему. До холодного пота на спине, до дрожи в руках. ‎ ‎Он боится, что однажды Деку не встанет. Что однажды, в очередной раз, он ударит слишком сильно — или кто-то другой, более сильный и злой. Что однажды он просто перестанет дышать, перестанет смотреть своими дурацкими, огромными, зелёными глазами, перестанет существовать в этом мире. Просто исчезнет, оставив после себя лишь пустоту . ‎ ‎И Кацуки останется один. ‎ ‎Он замер, поймав себя на этой мысли, как на краже. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. ‎ ‎Один? При чём здесь это вообще? Деку ему никто. Деку — пустое место, ноль без палочки. С чего вдруг он вообще думает о том, что будет, если Деку не станет? Какая ему, Кацуки, разница? Но мысль, ядовитая и цепкая, уже засела в голове, пустила корни, и от неё не было никакой возможности избавиться. ‎ ‎*** ‎ ‎Кацуки вспомнил, как сегодня Деку проходил мимо компании старшеклассников в парке. Как они все разом, словно по команде, повернули головы. Как их взгляды стали маслянистыми, липкими и тяжёлыми, полными той мерзости, которую Кацуки видел в глазах уличных псов. Как один из них — здоровенный урод с тупой, "дегенеративной" мордой — шагнул к Деку и что-то сказал, облизнув губы. ‎ ‎Кацуки не слышал, что именно. В ушах зашумела кровь, заглушая все звуки. Он видел только, как Деку отдёрнулся, словно от пощёчины, прижал учебники к груди, как к единственному щиту, и почти побежал прочь, спотыкаясь на ровном месте. И в этот момент Кацуки захотел убивать. Не фигурально, а буквально. Всем своим существом. ‎ ‎Не Деку. Того урода. С руками оторвать его от земли и размазать по стене.Внутри всё горело огнём. Горело и не могло прогореть. ‎ ‎*** ‎ ‎ ‎Он встал с кровати, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. ‎ ‎Снаружи город шумел огнями, неоновые вывески мигали, где-то вдалеке выли сирены — обычный вечер в городе. А у Кацуки внутри была буря, которую он не мог унять никакими силами. Ураган, сметающий всё, что он знал о себе. ‎ ‎Дурак. Грёбаный, конченый дурак. Почему он не может просто перестать думать об этом зелёноволосом придурке? Почему не может заставить себя плевать на Деку, как раньше, когда всё было просто и понятно? Где та грань, за которой он потерял контроль? ‎ ‎Впервые в жизни он признался — хотя бы самому себе, хотя бы в пустой, тёмной комнате, где никто не мог его услышать — что ему не всё равно. ‎ ‎И от этого признания, вырванного из самого нутра, стало только страшнее. Потому что теперь страх приобрёл имя, лицо и запах зелёных яблок.