Лепесток, что уцелел после бури

Прошёл месяц. Целый месяц с того самого вечера, когда Кейли вернулась домой с красными глазами и дрожащими губами, а мир Мэри разделился на «до» и «после». Целый месяц с тех пор, как новости об Алане и Ханне разнеслись по городу, не вызвав в её сердце ничего, кроме тихого, почти пугающего удовлетворения. Целый месяц, как она смотрела на подругу и видела — та счастлива. По-настоящему. Впервые за долгое время. И этого было достаточно. Почти.

Мэри сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрела на улицу. За окном медленно спускался вечер — золотистый, мягкий, почти ласковый. Солнце уже скрылось за крышами домов, оставив после себя лишь бледную розовую полосу на горизонте — прощальный поцелуй уходящего дня. Где-то вдалеке сигналили машины — приглушённо, словно из другого мира. Где-то лаяла собака — настойчиво, требовательно, будто требовала внимания. Где-то смеялись дети — звонко, беззаботно, так, как умеют только те, кто ещё не знает, что мир может быть жестоким. Обычный день в Лондоне. Обычный вечер. Ничего особенного. Ровно до тех пор, пока ты не начинаешь всматриваться в детали. Кроме того, что внутри неё всё кипело. Мэри не могла понять, когда это началось. Это глухое, тянущее чувство, которое появлялось каждый раз, когда Дэн смотрел на неё. Оно поселилось где-то в груди — в самом её центре, — и теперь отказывалось уходить. Оно просыпалось вместе с ней по утрам и засыпало далеко за полночь, когда она уже который час лежала без сна, уставившись в потолок и прокручивая в голове их разговоры. Оно усиливалось, когда он улыбался — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось, даже если она делала вид, что ничего не замечает. Оно становилось почти невыносимым, когда он говорил «пока» и уходил, оставляя после себя пустоту, которую ничем нельзя было заполнить — ни работой, ни чтением, ни долгими прогулками по ночному городу. Она злилась. На себя. На него. На эту дурацкую ситуацию, в которой они оба застряли, как мухи в янтаре. Они не были парой. Они были друзьями. Просто друзьями. Которые слишком долго смотрели друг на друга. Которые слишком часто находили повод прикоснуться — случайно, невзначай, будто между ними пробегала искра, которую оба делали вид, что не замечают. Которые слишком громко молчали о том, что было у них на сердце. И это молчание было громче любых слов. Оно давило на виски, заставляло сердце биться быстрее, а ладони — потеть при одной только мысли о том, чтобы сказать правду. Дэн был другим. Не таким, как все. Не таким, как Алан — фальшивый, пустой, жестокий. Не таким, как парни, которые смотрели на Мэри с вожделением или страхом. Не таким, как те, кто пытался завоевать её внимание дешёвыми комплиментами и ещё более дешёвыми подарками. Дэн был… настоящим. Он не торопил её, не навязывался, не требовал ответов, на которые она сама ещё не знала. Он просто был рядом — тихий, надёжный, тёплый. Как старый плед, в который кутаешься холодной зимой, когда за окном воет ветер, а внутри — пустота. Как чашка кофе утром — горьковатого, с нотками корицы, от которого по телу разливается тепло, даже если на душе скребут кошки. Как что-то настолько привычное, что перестаёшь замечать ценность, пока не остаёшься без этого. Но сегодня… Сегодня что-то было не так. Мэри чувствовала это с самого утра. Какая-то неправильность в воздухе, какое-то напряжение, которое невозможно было объяснить логикой. Она проснулась раньше будильника — в шесть утра, когда за окном ещё было темно, — и долго лежала, глядя в потолок и слушая, как за стеной тихо посапывает Кейли. Розоволосая спала спокойно — впервые за долгое время без кошмаров. Мэри радовалась этому. Но внутри неё самой покоя не было. Она встала, налила себе кофе, села на кухне и уставилась в одну точку на стене. Мысли разбегались, как тараканы, — липкие, противные, от которых хотелось то ли закричать, то ли разбить что-нибудь о стену. Что, если Дэн сегодня скажет что-то, что изменит всё? Что, если он устал ждать? Что, если он встретил кого-то другого — ту, которая не боится, не прячется, не строит вокруг себя стены из колючей проволоки? Мэри сжала кружку так сильно, что побелели костяшки. Она не имела права ревновать. Они не были парой. Но сердцу, как говорится, не прикажешь. Оно билось быстрее при одном только упоминании его имени. И это бесило её больше всего. Потому что она, Мэри Баянс, не плакала над глупыми фильмами, не писала стихов о любви, не ждала у окна принца на белом коне. Она была той, кто решает проблемы. Той, кто держит нож у горла тех, кто обижает её близких. Той, кто не боится испачкать руки. А теперь она сидела на подоконнике, как героиня дешёвого романа, и смотрела на закат, думая о парне, который перевернул её мир с ног на голову. Взгляд Мэри упал на телефон, лежащий на подоконнике рядом с ней. Экран был тёмным, но она знала — если нажать кнопку, высветится его последнее сообщение, отправленное вчера поздно вечером: «Завтра в семь. В том же кафе. Нам нужно поговорить.» Коротко. Сухо. Без обычных смайликов и шуток, которые он всегда добавлял, чтобы разрядить обстановку. Мэри перечитала это сообщение раз десять за ночь. В каждом слове ей чудился подвох. «Нам нужно поговорить» — фраза, от которой у любого нормального человека подкашиваются колени. Что он хотел сказать? Что всё кончено? Но что — «всё»? У них ничего и не было. Они даже не встречались. Так почему же внутри всё сжималось в тугой узел при одной только мысли, что он может исчезнуть из её жизни? Она отложила телефон, налила себе вторую кружку кофе и подошла к окну. Улица внизу жила своей привычной жизнью: кто-то спешил на работу, кто-то выгуливал собаку, кто-то стоял на автобусной остановке, уткнувшись в телефон. Обычные люди. Обычные заботы. Никто из них не знал, что у неё на душе творится такой хаос, что она сама переставала себя узнавать. Мэри вспомнила их первую встречу. Шумная вечеринка, куда её притащила Энджел — против воли, под крики «тебе надо выйти из дома, ты превращаешься в отшельницу». Она стояла у стены с банкой колы в руке, смотрела на танцующих и чувствовала себя чужой. Как всегда. А потом заметила его. Он стоял в противоположном углу — такой же потерянный, такой же чужой. Тёмные волосы, светлые глаза, простая белая футболка. Он ни с кем не говорил, просто смотрел на танцующих и держал в руке банку того же самого напитка. Она подошла к нему, сама не зная зачем. Потому что он был единственным, кто не пытался с ней заговорить. Потому что он был единственным, кто не смотрел на неё с вожделением или страхом. Потому что он был единственным, кто казался настоящим. — Ты здесь один? — спросила она. Он повернулся к ней. Его глаза были серыми — того оттенка, который она никогда раньше не видела. Светлыми, почти прозрачными, как утренний туман над Темзой. — Похоже на то, — ответил он. И улыбнулся. В этой улыбке не было фальши. Не было той дежурной вежливости, которой люди прикрывают пустоту. Она была настоящей. И Мэри, которая не доверяла никому, вдруг почувствовала — ему можно верить. Они простояли весь вечер у стены. Молча. Просто рядом. Иногда это важнее любых слов. Потом он проводил её до дома. Потом они обменялись номерами. Потом начали переписываться — сначала редко, потом чаще, а потом уже не могли представить день без хотя бы пары сообщений. Он был тем, с кем Мэри могла быть собой. Не защищаться. Не строить стены. Не притворяться. С ним она забывала, что мир жесток, а люди — лживы. С ним она чувствовала себя… живой. Мэри провела рукой по стеклу, стирая невидимую пыль. За окном уже совсем стемнело. Где-то зажглись первые фонари, отбрасывая на асфальт жёлтые круги света. Она посмотрела на часы. Половина седьмого. До встречи оставалось полчаса. В груди снова заныло — глухо, настойчиво, как напоминание о том, что она так долго игнорировала. Она встала с подоконника, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Красные волосы растрёпаны, под глазами круги — наследие бессонной ночи, — на губах — ни следа помады. Она выглядела уставшей. Но внутри неё горел огонь — тот самый, который разгорался каждый раз, когда она думала о нём. Мэри взяла расчёску, провела по волосам несколько раз, надела любимую кожаную куртку — ту самую, в которой чувствовала себя неуязвимой, — и вышла из квартиры. Кейли, сидевшая на кухне с чашкой чая, проводила её взглядом. — Ты куда? — спросила подруга. — Гулять, — коротко бросила Мэри. — С Дэном? — в голосе Кейли звучала лукавая усмешка. — Не твоё дело. — Удачи, — сказала Кейли, и в этом слове было столько тепла, что Мэри на секунду остановилась у двери. — Спасибо, — ответила она тихо. И вышла. Улица встретила её прохладным ветром и запахом мокрого асфальта — недавно прошёл дождь, оставив после себя лужи, в которых отражались огни города. Мэри шла быстро, почти бежала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг отдавался эхом в голове, как отсчёт времени до взрыва. Она пришла в кафе за пять минут до назначенного времени. Толкнула тяжёлую деревянную дверь, и знакомый звон колокольчика возвестил о её появлении. Внутри было тепло и уютно — пахло кофе, корицей и выпечкой. Горели приглушённые лампы, создавая атмосферу, в которой хотелось остаться навсегда. Или хотя бы на одну ночь. Дэн уже был там. Сидел за столиком у окна — их любимым, тем самым, откуда был виден весь перекрёсток. Он крутил в руках салфетку — нервный жест, который Мэри замечала за ним нечасто, — и смотрел на дверь. Когда она вошла, его лицо озарилось улыбкой — той самой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Но в этой улыбке было что-то ещё. Какая-то тень. Какое-то напряжение, которого раньше не было. — Привет, — сказал он, вставая. — Привет, — ответила она, садясь напротив. Официант подошёл почти сразу — молодой парень с бейджиком «Том» и вечно сонными глазами. Заказ сделали быстро: она — чёрный кофе без сахара, как всегда; он — капучино с корицей, как всегда. Ничего не изменилось. И в то же время изменилось всё. — Как прошёл день? — спросил Дэн, когда они остались одни. — Нормально, — ответила Мэри, хотя день был любым, только не нормальным. — А Кейли как? — Хорошо. Они с Саймоном сейчас неразлучны. Я рада за неё. — Это хорошо, — кивнул Дэн, но его взгляд был каким-то отсутствующим. Они замолчали. Тишина повисла между ними — тяжёлая, почти осязаемая, как одеяло, которое накинули на плечи. Мэри ненавидела эту тишину. Она привыкла к другой — той, что была наполнена его голосом, его смехом, его глупыми шутками, от которых она закатывала глаза, но внутри таяла, как мороженое на солнце. А сегодня он молчал. И это молчание говорило громче любых слов. Они говорили ни о чём — о погоде (сегодня обещали дождь, но, кажется, пронесло), о работе (у Дэна появился новый начальник, который, по его словам, был «ещё тем козлом»), о Кейли и Саймоне (они теперь были неразлучны, и это одновременно радовало и немного завидовало — не потому, что они были вместе, а потому, что у них получалось быть счастливыми так легко, без этих дурацких стен, которые Мэри строила годами). Обычные темы. Безопасные. Скучные. И это бесило Мэри больше всего. Потому что она чувствовала — он что-то не договаривает. Что-то висит в воздухе, как грозовая туча перед бурей. И эта неизвестность сводила её с ума. — Ты какая-то… напряжённая, — заметил Дэн, когда она в третий раз поправила салфетку на столе. — Что-то случилось? Мэри подняла на него глаза. В его взгляде было беспокойство — настоящее, неподдельное. Не то дежурное «как дела», которое люди спрашивают, не дожидаясь ответа. А настоящее. От которого хотелось то ли рассказать всё, то ли сбежать на край света. — Всё нормально, — ответила она слишком быстро, слишком резко. Дэн не поверил. Она видела это по его глазам — тёмно-серым, почти чёрным при таком освещении, — но он не стал давить. Он никогда не давил. И это тоже бесило. Потому что иногда ей хотелось, чтобы он настоял. Чтобы задал тот самый вопрос, на который она боялась отвечать. Чтобы вытянул из неё правду, даже если бы она сопротивлялась изо всех сил. Но он молчал. Ждал. Как всегда. И это ожидание было хуже любого допроса. Они допили кофе. Официант убрал пустые чашки, спросил, не желают ли они что-то ещё. Оба отказались. Тишина снова опустилась на их столик, и Мэри вдруг поняла — сейчас. Сейчас что-то произойдёт. Она чувствовала это кожей, каждой клеточкой своего тела. Как перед прыжком с высокой скалы, когда не знаешь, холодно там внизу или тепло. И страшно. И волнительно. И хочется отмотать время назад. Но время не отмотаешь. Дэн глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам — жест, который она знала так хорошо, — и посмотрел ей прямо в глаза. — Мэри, — сказал он, и в его голосе было что-то, чего она раньше не слышала. Какая-то твёрдость. Какая-то решимость. — Нам нужно поговорить. И в этот момент Мэри поняла — вот оно. Та самая фраза, которой она боялась всю ночь. Та самая, после которой мир мог либо рухнуть, либо наконец-то встать на место. Она сжала пальцы в кулаки под столом, чтобы не выдать дрожь. — О чём? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дэн посмотрел на неё долгим взглядом — таким, в котором было всё. И боль, и надежда, и страх, и любовь. И сказал то, что заставило её сердце замереть, а потом забиться с бешеной скоростью. — О нас, — ответил он. Мэри замерла. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец, и, казалось, давили на плечи, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. «О нас.» Два слова. Всего два слова. А внутри неё всё рухнуло. Не потому, что она не ожидала этого разговора — ожидала, ещё как ожидала, — а потому, что не была готова. Не сегодня. Не сейчас. Не после бессонной ночи, когда она прокручивала в голове сотни сценариев и ни один из них не казался правильным. — Что значит «о нас»? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем ей хотелось бы. В нём слышалась та самая колючая интонация, которой она защищалась от всего мира. Та самая, которая заставляла людей отступать. Но Дэн не был «людьми». Дэн был Дэном. — В прямом смысле, — ответил он, не отводя взгляда. — О нас. О том, что между нами происходит. О том, почему мы уже который месяц ходим вокруг да около, делаем вид, что ничего не чувствуем, а потом не спим ночами, думая друг о друге. Мэри сжала кулаки под столом. Ногти впились в ладони, но она не чувствовала боли — только жар, разливающийся по телу, только эту глухую, давящую ярость, которая поднималась откуда-то из глубины. Ярость на себя. На него. На эту ситуацию, в которой она не умела быть уязвимой. — Я не знаю, о чём ты говоришь, — сказала она ледяным тоном. — Между нами ничего нет. Мы друзья. Просто друзья. — Просто друзья? — Дэн усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки. Была боль. Та самая, которую она причиняла ему снова и снова, сама того не желая. — Мэри, ты врёшь. Себе врёшь. Мне врёшь. Мы оба знаем, что это не так. Ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что осталось в этом мире настоящего. А я смотрю на тебя так, будто ты — причина, по которой я просыпаюсь по утрам. Это не «просто друзья». — Прекрати, — голос Мэри дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Ты ничего не понимаешь. — А ты не даёшь мне понять! — Дэн повысил голос — впервые за всё время их знакомства. В кафе стало тихо. Несколько парней обернулись, кто-то зашептался, но Дэну было всё равно. Он смотрел только на неё — на её красные волосы, на её горящие глаза, на её сжатые губы. — Я пытаюсь. Каждый день. Каждый раз, когда ты отмахиваешься от моих вопросов, каждый раз, когда ты уходишь, не попрощавшись, каждый раз, когда ты смотришь в окно так, будто ждёшь, что кто-то придёт за тобой. Я пытаюсь быть рядом. Но ты не пускаешь. Ты строишь стены. Снова и снова. И я устал. Мэри почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не сердце — нет, сердце билось где-то в горле, гулко, тяжело, как набат. Что-то другое. Та самая ниточка, которая связывала её с ним, натянулась до предела. И она боялась, что вот-вот лопнет. — Если ты устал, — сказала она, и голос её был тихим, но в этой тишине слышалась сталь, — никто не держит тебя рядом. Дэн отшатнулся, будто она ударила его. Его глаза — серые, такие родные, такие близкие — наполнились болью. Настоящей. Не наигранной. — Ты правда этого хочешь? — спросил он. — Чтобы я ушёл? — Я хочу, чтобы ты перестал лезть туда, куда тебя не просят, — ответила Мэри, и каждое слово давалось ей с трудом. Она лгала. Он это знал. Она это знала. Но остановиться уже не могла. — Ты не мой парень, Дэн. Ты никто. Просто друг. Который слишком много себе позволяет. — Слишком много позволяет? — Дэн усмехнулся, но в глазах его стояли слёзы. — То есть позволить себе любить тебя — это слишком много? Позволить себе хотеть быть рядом — это слишком много? Позволить себе надеяться, что ты, чёрт возьми, наконец-то посмотришь на меня не как на очередного придурка, который пытается залезть к тебе в штаны, а как на человека, который готов на всё, лишь бы ты была счастлива, — это слишком много? Мэри молчала. Слова застряли в горле, превратившись в колючий ком, который невозможно было проглотить. Она смотрела на него — на его растрёпанные волосы, на его горящие глаза, на его дрожащие губы, — и не узнавала. Не потому, что он изменился. А потому, что она впервые видела его таким. Открытым. Беззащитным. Без этой вечной улыбки, которая скрывала всё. — Дэн… — начала она, но он перебил. — Нет, — сказал он, и голос его стал тише, но от этого не менее твёрдым. — Теперь я говорю. Ты всегда говоришь. Ты всегда решаешь, когда остановиться, когда оттолкнуть, когда сделать вид, что ничего не случилось. Теперь моя очередь. Он отодвинул стул, встал и прошёлся по залу — туда-сюда, как зверь в клетке. Несколько человек за соседними столиками смотрели на них, но Дэн не обращал внимания. Он ходил и говорил, и каждое его слово было как удар. — Я люблю тебя, Мэри, — сказал он, и в этом признании не было ни капли фальши. — Я люблю тебя уже чёрт знает сколько времени. Я люблю твои красные волосы, которые ты вечно трогаешь, когда нервничаешь. Я люблю твой смех — тот редкий, настоящий, когда ты забываешь быть сильной и просто смеёшься, как ребёнок. Я люблю то, как ты смотришь на Кейли — как на самую большую драгоценность в мире. Я люблю даже твою дурацкую привычку отталкивать всех, кто пытается приблизиться. Потому что я знаю — ты боишься. Боишься, что если кто-то узнает тебя настоящую, он уйдёт. Мэри почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она не плакала. Она не плакала никогда. Даже когда было больно. Даже когда хотелось выть от отчаяния. Но сейчас… сейчас она с трудом сдерживала их. — Но ты даже не даёшь шанса, — продолжал Дэн, остановившись напротив неё. — Ты просто отталкиваешь. Снова и снова. А я… я устал быть тем, кого отталкивают. Он замолчал. В кафе повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом. Мэри сидела неподвижно, глядя на свои руки, лежащие на столе. Белые костяшки, дрожащие пальцы. — Ты ничего не знаешь, — прошептала она. Голос её дрожал, и она ненавидела себя за эту дрожь. — А ты мне не даёшь узнать, — ответил Дэн. В его голосе не было злости. Только усталость. Та самая, которая появляется, когда долго ждёшь и не дожидаешься. — Мы знакомы уже чёрт знает сколько времени, Мэри. Я делю с тобой всё — свои мысли, свои страхи, свои мечты. Я рассказал тебе о том, как боялся потерять отца. О том, как в детстве меня обижали в школе. О том, как я хотел бросить музыку, потому что думал, что у меня нет таланта. Я открылся тебе так, как не открывался никому. А ты… ты даже не скажешь, почему иногда смотришь в окно так, будто ждёшь, что кто-то придёт за тобой. Или боишься, что придёт. Мэри подняла голову. Её глаза — тёмные, почти чёрные — встретились с его. В них читалась боль. И страх. И что-то ещё — то, что она так долго прятала. — Ты хочешь знать, почему я смотрю в окно? — сказала она, и голос её звучал глухо, как будто она говорила из-под воды. — Я смотрю в окно, потому что боюсь. Боюсь, что однажды за мной придут. Не за любовь, не за деньги, не за власть. А за то, что я сделала. За то, что я — часть семьи, которая решает проблемы не так, как все. Дэн нахмурился. Он не понимал. И это было видно. — Что ты сделала? — спросил он тихо. Мэри молчала. Слова застряли в горле, потому что она знала — если скажет, он посмотрит на неё иначе. Увидит в ней монстра. И уйдёт. Как все. — Это не важно, — ответила она. — Важно, — настаивал Дэн. — Для меня важно. Потому что я хочу знать тебя. Настоящую. Не ту, которую ты показываешь миру. А ту, которая прячется за этими стенами. — Ты не готов это услышать, — прошептала Мэри. — Попробуй меня удивить, — ответил он. Она посмотрела на него долгим взглядом — таким, в котором было всё. И страх, и надежда, и отчаяние, и любовь. Та самая, которую она так долго прятала. — Мой дед — убийца, — сказала она. Слова вырвались резко, как выстрел. — Он убивает людей. Тех, кто заслуживает смерти. Тех, кто сделал больно другим. И я… я попросила его убить Алана. Тишина. Гулкая, звенящая, почти физически ощутимая. Дэн не двигался. Его лицо ничего не выражало — ни шока, ни отвращения, ни страха. Он просто стоял и смотрел на неё. — Я знаю, — сказал он наконец. Мэри отшатнулась, будто он ударил её. — Что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Откуда? — Я догадался, — ответил Дэн, и в его голосе не было осуждения. Только усталость. — Когда ты рассказала мне про ту переписку, про Белозерье, про то, как Алан туда поехал… А потом новости. Его тело нашли в том самом селе. Слишком много совпадений, Мэри. — И ты не испугался? — спросила она, и в её голосе звучало такое отчаяние, что у Дэна сжалось сердце. — Ты не посмотрел на меня как на чудовище? — Нет, — он шагнул к ней, но она отодвинулась. — Потому что я знаю, зачем ты это сделала. Ты защищала Кейли. Ты любишь её. Ты не смогла бы жить с мыслью, что он остался безнаказанным. — Это не оправдание, — прошептала Мэри. — Я убийца. Такая же, как мой дед. — Нет, — Дэн снова попытался приблизиться, но она встала и отступила на шаг. — Ты — человек, который сделал страшный выбор, потому что у неё не было другого выхода. — А если бы был? — Мэри повысила голос. — Если бы я могла пойти в полицию? Если бы я могла рассказать всё Кейли? Если бы я могла… могла… — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Я не искала других путей. Я сразу выбрала этот. Потому что это просто. Потому что я умею только так. Решать проблемы. Убирать их. Стирать в порошок. — Мэри… — начал Дэн, но она не дала ему договорить. — Ты не понимаешь, — сказала она, и в голосе её звучала такая боль, что у него защемило сердце. — Я не та, за кого себя выдаю. Я не просто студентка, которая мечтает стать криминалистом. Я — внучка человека, который десятилетиями убирал тех, кто мешал другим. Я выросла на историях о том, как легко сделать человека невидимкой. Я с детства знаю, что справедливость — это не закон. Это сила. И я… я такая же. Я готова испачкать руки. Я уже испачкала. — Ты защищала подругу! — Дэн повысил голос, не выдержав. — Ты не убивала невинных! Ты не мучила животных! Ты не обманывала людей, которые тебе доверяли! Ты сделала то, что должна была сделать, потому что система не работает, потому что Алан должен был ответить за свои поступки, потому что никто другой не заступился бы за Кейли! — Это не тебе решать, — ответила Мэри, и голос её стал ледяным. — Это не тебе судить, правильно я сделала или нет. Ты не был там. Ты не видел, как она плакала. Ты не слышал, как он назвал её «шлюхой». Ты не знаешь, что она хотела умереть. Не от его слов — от осознания того, что она никому не нужна. — А ты нужна! — выкрикнул Дэн, и в его голосе прорвалось всё — вся боль, всё отчаяние, вся любовь, которую он сдерживал годами. — Ты нужна мне! Ты нужна Кейли! Ты нужна этому миру, даже если ты сама в это не веришь! Но ты продолжаешь отталкивать всех, кто пытается тебя спасти! Ты продолжаешь строить стены, продолжать молчать, продолжать притворяться, что ты — чёртов камень, которому ничего не больно! — А если больно? — тихо спросила Мэри, и в этом шёпоте было столько уязвимости, что Дэн замер. — Если мне больно? Если я не сплю ночами, потому что боюсь, что однажды дед позвонит и скажет, что всё кончено? Что его нашли? Что меня нашли? Если я каждое утро смотрю в зеркало и не узнаю себя? — Тогда позволь мне быть рядом, — сказал Дэн, подходя ближе. — Позволь мне разделить эту боль. Позволь мне помочь. Не отталкивай меня. Пожалуйста. Мэри смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Не отворачивалась. — Я не умею, — прошептала она. — Я не умею доверять. Я не умею открываться. Я не умею любить. Я только умею защищать. И разрушать. — Научишься, — ответил он. — Я помогу. Она покачала головой. И сделала шаг назад. — Не надо, Дэн, — сказала она, и в голосе её звучала решимость. — Не надо пытаться меня спасти. Я не заслуживаю спасения. — Это не тебе решать, — повторил он её же слова. — Это решать тем, кто тебя любит. А я люблю. И не перестану, даже если ты скажешь мне уйти. — Тогда я говорю, — Мэри подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. — Уйди. Дэн замер. Его лицо побелело, губы сжались в тонкую линию. — Ты серьёзно? — спросил он. — Да, — ответила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Уходи. — Мэри… — начал он, но она перебила. — Я сказала — уходи! Голос её сорвался на крик. Несколько человек в кафе обернулись, кто-то испуганно зашептался, кто-то покачал головой. Но Мэри было всё равно. Она смотрела на Дэна — на его боль, на его отчаяние, на его любовь, которая горела в глазах, даже когда он хотел её спрятать. И ненавидела себя. За каждое слово. За каждую секунду. За то, что не могла иначе. Дэн стоял молча. Его руки дрожали, но он держался — не подходил, не пытался обнять, не уговаривал. — Хорошо, — сказал он наконец. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Если ты так хочешь — я уйду. Он достал из кармана деньги, бросил на стол — больше, чем нужно, — и повернулся к выходу. — Дэн… — вырвалось у Мэри прежде, чем она успела подумать. Он остановился. Не обернулся. Стоял спиной, и она видела, как напряжены его плечи, как он сжимает кулаки, чтобы не развернуться и не остаться. — Если ты одумаешься, — сказал он, и голос его дрожал, — я буду ждать тебя на набережной. Там, где мы гуляли в первый раз. До полуночи. Он вышел. Дверь кафе хлопнула, и звон колокольчика прозвучал как похоронный марш. Мэри осталась одна. Сидела за столиком, смотрела на пустой стул напротив и чувствовала, как мир рушится вокруг неё. Не потому, что он ушёл. А потому, что она сама его выгнала. Как всегда. Как делала всю жизнь. Отталкивала тех, кто пытался приблизиться. Уничтожала то, что могло бы стать важным. Оставалась одна. В своей крепости. В своей клетке. Она не плакала. Слёзы высохли. Осталась только пустота — огромная, зияющая, как чёрная дыра в центре груди. Она сидела в кафе, пока официант не подошёл и не сказал, что они закрываются. Кивнула, встала, вышла на улицу. Ночь встретила её холодом и ветром. Где-то далеко сигналили машины, где-то лаяла собака, где-то смеялись люди. Обычная ночь в Лондоне. Но для Мэри она была последней. Она шла по улицам, не разбирая дороги, и думала. О том, что сказал Дэн. О том, как он смотрел на неё. О том, как она ответила. «Я не умею доверять. Я не умею открываться. Я не умею любить.» Он сказал: «Научишься. Я помогу.» А она ответила: «Уходи.» Потому что было страшно. Потому что легче оттолкнуть, чем потерять. Потому что если он уйдёт сам — это будет её выбор. А если он останется и потом уйдёт — это будет удар, от которого она не оправится. Мэри остановилась на мосту. Посмотрела на тёмную воду Темзы, в которой отражались огни города. Где-то вдалеке виднелась набережная — та самая, где они гуляли в первый раз. Он сказал: «Я буду ждать тебя на набережной. До полуночи.» Часы показывали половину одиннадцатого. У неё было полтора часа. Чтобы решить. Чтобы сделать выбор. Чтобы впустить или отпустить навсегда. Она стояла на мосту, смотрела на воду и чувствовала, как внутри неё что-то ломается. Стены, которые она строила годами, трещали по швам. И она не знала — дать им рухнуть или укрепить их снова. — Чёрт, — прошептала она в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Ветер трепал её красные волосы, и где-то далеко, на набережной, стоял человек, который ждал. Который надеялся. Который любил. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Мэри закрыла глаза и сделала шаг. Не вперёд — к нему. А назад — в свою старую жизнь, где не было места любви, где были только стены, колючая проволока и одиночество. Она не знала, что выберет. Но знала — время уходит. И решение нужно принять сегодня. Сейчас. Или никогда. *  *  * Она не спала. Мэри вернулась домой и долго стояла у двери, прислонившись к ней лбом, не в силах сделать шаг внутрь. В коридоре пахло Кейли — её духами, чем-то сладким, уютным. Обычно этот запах успокаивал. Сегодня — нет. Сегодня он напоминал о том, что у подруги есть счастье, а у неё — только пустота, которую она сама же и создала. В квартире было темно. Кейли, наверное, уже спала или делала вид, что спит, чтобы не задавать лишних вопросов. Мэри прошла на кухню, налила стакан воды, сделала глоток и поставила обратно. Вода была безвкусной. Как и всё вокруг. Она села на стул, уставилась в стену и позволила себе наконец почувствовать. Всё, что копилось внутри долгие часы, вырвалось наружу — не слезами, нет, она не плакала. Скорее — дрожью. Мелкой, противной, которая сотрясала тело, не давая ни вздохнуть, ни выдохнуть. Она обхватила себя руками, сжалась в комок и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова и снова проносились сцены сегодняшнего вечера. Его лицо. Его голос. Его слова. «Я люблю тебя уже чёрт знает сколько времени.» «Я устал быть тем, кого отталкивают.» «Если ты одумаешься, я буду ждать тебя на набережной. До полуночи.» Мэри открыла глаза и посмотрела на часы. Половина одиннадцатого. У неё был час. Целый час, чтобы решить — остаться в своей крепости или наконец разрушить стены. Она встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Улица внизу была пустынна — только редкие машины проезжали мимо, распугивая сонную тишину. Где-то горел одинокий фонарь, отбрасывая на асфальт жёлтый круг света. В этом круге никого не было. Но Мэри знала — там, далеко, на набережной, стоял он. Один. На холоде. И ждал. «Почему ты такой дурак?» — прошептала она в темноту. — «Почему ты не можешь просто забыть меня? Почему ты не можешь уйти и не оглядываться?» Ответа не было. Только ветер шумел за окном, да где-то вдалеке лаяла собака. Мэри отвернулась от окна, прошла в свою комнату и упала на кровать. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прокручивала в голове их разговор снова и снова. Каждое слово, каждый взгляд, каждую паузу. Она вспомнила, как он смотрел на неё в кафе — не с осуждением, не с жалостью, а с чем-то другим. С пониманием. С принятием. Он знал, кто она. Знал, что она сделала. И не отвернулся. Не испугался. Не назвал чудовищем. «Ты — человек, который сделал страшный выбор, потому что у неё не было другого выхода.» А что, если он прав? Что, если она не монстр? Что, если она просто сломана? Что, если она заслуживает не наказания, а… любви? Мэри перевернулась на бок, обняла подушку и закрыла глаза. В голове крутились воспоминания — их первая встреча на вечеринке, их долгие прогулки по ночному городу, их разговоры ни о чём, которые были важнее любых откровений. Как он смеялся — громко, заразительно, запрокидывая голову. Как он смотрел на неё — будто она была единственной в комнате. Как он говорил «пока» и уходил, а она стояла и смотрела вслед, чувствуя, как сердце разрывается на части. Она любила его. Она поняла это сейчас — с такой отчётливостью, с такой болью, что захотелось закричать. Любила давно. Просто боялась признаться. Себе. Ему. Миру. Потому что любовь — это уязвимость. А уязвимость — это риск. А риск — это возможность снова оказаться одной. С разбитым сердцем. С пустотой внутри. С мыслью, что ты недостаточно хороша. «Но он же не Алан, — прошептала она в подушку. — Он не бросит. Он не предаст. Он не назовёт «скучной» или «тупой». Он — другой.» Она села на кровати, обхватив колени руками. В комнате было темно, только свет уличного фонаря пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене бледные полосы. Мэри смотрела на эти полосы и думала — если она не пойдёт сейчас, то никогда не простит себе этого. Если она позволит страху победить, то потеряет его навсегда. А он — единственный, кто видел её настоящую. И не отвернулся. Она встала. Подошла к зеркалу, посмотрела на своё отражение. Красные волосы растрёпаны, под глазами круги, на лице — решимость. Та самая, которая появлялась перед каждым важным шагом. — Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справлялась. Она натянула джинсы, толстовку, надела кроссовки — те самые, старые, разношенные, в которых ходила уже несколько лет. Ключи, телефон, несколько купюр в кармане на случай, если понадобится такси. Всё. Она вышла из комнаты, прошла мимо спальни Кейли и замерла. Из-за двери доносилось тихое, ровное дыхание — подруга спала. Мэри улыбнулась — грустно, почти неслышно. «Будь счастлива, Кей, — подумала она. — Ты это заслужила. А я… я попробую.» Она открыла входную дверь, вышла на лестничную клетку и прикрыла её за собой. В подъезде было тихо и пусто. Только лампочка на площадке мигала, то загораясь, то гасну, создавая ощущение нереальности. Мэри спустилась по лестнице, толкнула тяжёлую дверь подъезда и вышла на улицу. Ночь встретила её холодом и ветром. Небо было чистым — ни облачка, только звёзды, рассыпанные по тёмному полотну, как бриллианты. Где-то далеко сигналили машины, но здесь, в этом маленьком дворе, было тихо. Мэри сделала глубокий вдох — холодный воздух обжёг лёгкие, но вместе с ним пришло и странное, почти забытое чувство. Свободы. Решимости. Надежды. Она посмотрела на часы. Без четверти одиннадцать. У неё было ещё время. Она пошла быстрым шагом, почти бегом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг отдавался эхом в голове, как отсчёт времени до чего-то важного. До того момента, который изменит всё. Она шла и думала. О том, что скажет. О том, как посмотрит на него. О том, что, может быть, он уже ушёл. Что она опоздала. Что её страх стоил ей последнего шанса. Но ноги несли её вперёд, потому что внутри — там, где жила надежда, — теплился маленький огонёк. «Он обещал ждать. Он всегда держит обещания.» Мэри свернула на набережную и замерла. Вдалеке, у самого парапета, стояла знакомая фигура. Высокий, стройный, в тёмной куртке — он. Он не ушёл. Он ждал. Стоял, опершись на перила, и смотрел на тёмную воду Темзы, в которой отражались огни города. Ветер трепал его волосы, и он не обращал внимания. Он просто стоял и ждал. Мэри сделала шаг. Второй. Третий. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю набережную. Она подошла ближе и остановилась в нескольких метрах от него. — Дэн, — сказала она тихо. Он обернулся. Его лицо было бледным, глаза — красными. То ли от ветра, то ли от слёз. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было всё. И боль, и надежда, и страх, и любовь. — Ты пришла, — сказал он. Голос его дрожал. — Ты ждал, — ответила она. — Я сказал, что буду ждать, — он сделал шаг к ней. — Я всегда жду. Потому что ты — единственная, ради кого я готов стоять на холоде сколько угодно. Мэри почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Она не вытирала их. Не отворачивалась. — Я… — начала она, но слова застряли в горле. — Не надо, — сказал Дэн. — Не надо объяснений. Я всё знаю. Ты боялась. Ты боишься до сих пор. Но ты пришла. Это главное. — Я наговорила тебе ужасных вещей, — прошептала Мэри. — Я сказала, чтобы ты ушёл. Я… — Забудь, — перебил он, подходя ближе. — Я уже забыл. — Как ты можешь быть таким? — спросила она, и голос её сорвался. — Как ты можешь прощать меня снова и снова? Я же… я же чудовище. — Нет, — Дэн взял её лицо в ладони. — Ты — человек, который боится любви. Потому что тебя никогда не любили по-настоящему. Но я люблю. И я не уйду. Даже если ты будешь кричать, даже если будешь отталкивать, даже если скажешь, что ненавидишь меня. Я останусь. Потому что без тебя — пусто. Мэри смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. Не отворачивалась. — Я не умею, — прошептала она. — Я не умею быть счастливой. Я не умею любить. — Научишься, — ответил он. — Я помогу. И она поверила. Потому что он был единственным, кто не лгал. Единственным, кто видел её настоящую — со всеми шрамами, страхами и тайнами. И не отвернулся. Они стояли на набережной, глядя друг на друга, и время, казалось, остановилось. Где-то далеко слышался шум города — приглушённый, почти нереальный, будто из другого измерения. Вода в Темзе мерно колыхалась, отражая огни набережной, и где-то вдалеке проплывал катер, оставляя за собой серебристый след. Но они не замечали ничего. Только друг друга. — Знаешь, — сказал Дэн, и его голос звучал тихо, почти шёпотом, — я боялся, что ты не придёшь. Стоял здесь и считал минуты. Думал: «Вот сейчас, ещё немного, и я уйду. Не выдержу. Слишком холодно. Слишком больно.» Но потом смотрел на воду и понимал — не уйду. Потому что если уйду, то больше никогда не смогу вернуться. А без тебя — зачем? Мэри молчала. Она смотрела на его профиль — на чёткую линию подбородка, на лёгкую небритость, на то, как ветер играет с его волосами. Он был красивым. Не той показной красотой, которая бросается в глаза, а другой — внутренней, настоящей. Которая светилась изнутри. — Я тоже боялась, — призналась она. — Боялась, что ты уже ушёл. Что опоздала. Что мой страх стоил мне последнего шанса. — Твой страх не стоит ничего, — ответил он, поворачиваясь к ней. — Потому что я никуда не денусь. Я уже сказал. Даже если ты будешь отталкивать меня до конца жизни, я буду рядом. Просто на расстоянии. И буду ждать. — Это звучит как проклятие, — усмехнулась Мэри сквозь слёзы. — Это звучит как любовь, — поправил он. Она не выдержала. Сделала шаг вперёд и уткнулась лицом в его грудь. Дэн обнял её — крепко, надёжно, так, как обнимают самое дорогое в жизни. Мэри чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. И её сердце постепенно успокаивалось, подстраиваясь под его ритм. — Прости меня, — прошептала она. — За всё. За те слова. За то, что оттолкнула. За то, что не сказала раньше. — За что ты извиняешься? — спросил Дэн, гладя её по волосам. — Ты не сделала ничего плохого. Ты просто боялась. Это нормально. — Ненормально, — ответила Мэри, поднимая голову. — Ненормально, когда человек, которого ты любишь, говорит тебе «уйди», а ты уходишь. А он потом стоит и не знает, как жить дальше. — Ты меня любишь? — спросил Дэн, и в его голосе звучала такая надежда, что у Мэри защемило сердце. — Люблю, — сказала она. Просто. Без прикрас. Без страха. — Люблю тебя, Дэн Вэст. Идиота. Который стоит на холоде и ждёт девушку, которая его выгнала. Он рассмеялся — тихо, счастливо, немного растерянно. — А ты — идиотка, которая полчаса назад сказала мне уйти, а теперь стоит здесь и признаётся в любви. — Мы оба идиоты, — сказала Мэри, и впервые за долгое время она улыбнулась по-настоящему. Без тени грусти. Без страха. Без сомнений. — Тогда мы идеально подходим друг другу, — ответил Дэн. Они стояли на набережной, обнявшись, и ветер трепал их волосы. Звёзды мерцали над ними, как маленькие маяки в бескрайнем океане ночи. Где-то далеко слышалась музыка — кто-то играл на гитаре, выводил грустную, но красивую мелодию, которая плыла над водой и растворялась в темноте. — Дэн, — сказала Мэри. — Мм? — Я не умею говорить красиво. Не умею признаваться в любви, как в романах. Не умею быть нежной и романтичной. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — единственный, кому я позволила заглянуть внутрь. Ты — единственный, кто не испугался того, что там увидел. Ты — единственный, ради кого я готова попытаться стать лучше. Дэн смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. — Мэри, — прошептал он. — Что? — Заткнись. Он поцеловал её. Это не было похоже на тот поцелуй под звёздами, который Мэри представляла себе в романтических фильмах. Не было медленной музыки, не было лепестков роз, не было идеального освещения. Был только холодный ветер с Темзы, далёкий шум города и двое людей, которые так долго боялись своих чувств, что забыли, каково это — быть счастливыми. Поцелуй был жадным, почти отчаянным — смесь голода и нежности, страха и облегчения, боли и счастья. Мэри вцепилась в его куртку, притягивая ближе, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: «Правильно ли это? Слишком быстро? Слишком много?» Но она тут же умерла, задушенная чувствами, которые наконец-то получили свободу. Он пах кофе, корицей и чем-то ещё — тем самым, неуловимым, что заставляло её голову кружиться. Его руки скользнули по её спине, прижимая ещё крепче, будто он пытался стать частью её. Мэри запустила пальцы в его волосы — мягкие, чуть вьющиеся на концах, — и потянула, заставляя его запрокинуть голову. — Дэн, — выдохнула она в его губы. — Мэри, — ответил он, и в его голосе было столько всего, что она не могла разобрать слов — только эмоции, чистые, как струна, натянутая до предела. Они целовались, стоя на набережной, под холодным ветром и мерцающими звёздами. Вода в Темзе мерно колыхалась, и где-то вдалеке слышались шаги редких прохожих, но им было всё равно. В этом мире существовали только они двое — и это мгновение, которое тянулось вечность. Когда они наконец отстранились, чтобы вдохнуть, Мэри почувствовала, как её губы горят. Она провела по ним пальцами и улыбнулась — той самой улыбкой, которую Дэн видел всего несколько раз за всё время их знакомства. — Ничего себе, — прошептала она. — Ничего себе, — эхом отозвался он. Они рассмеялись — тихо, счастливо, немного растерянно. И снова обнялись. Мэри уткнулась носом в его плечо, чувствуя, как напряжение уходит из тела, оставляя после себя лёгкость и покой. — Дэн, — сказала она. — Мм? — Ты не представляешь, как я боялась. Не того, что ты скажешь. А того, что ты уже не захочешь меня слушать. Что я всё испортила. — Ты ничего не испортила, — ответил он, целуя её в макушку. — Ты просто была собой. А я люблю тебя такой. Со всеми твоими страхами. Со всеми твоими тараканами. Со всеми твоими стенами. — Со всеми моими демонами? — уточнила Мэри. — И с ними тоже, — кивнул Дэн. — Потому что они — часть тебя. А ты — часть меня. Она подняла голову и посмотрела на него. В его глазах отражались звёзды — те самые, что были не видны за городской пылью, но здесь, на набережной, они казались ярче, чем когда-либо. — Я люблю тебя, — сказала она. В третий раз за этот вечер. И в этот раз — без страха. Без сомнений. Без оглядки. — Я знаю, — ответил он. — И я люблю тебя. Сильнее, чем могу выразить словами. — Тогда не выражай, — прошептала она. — Просто будь рядом. — Всегда, — пообещал он. Они стояли на набережной, обнявшись, и смотрели на звёзды. Где-то далеко часы на Биг-Бене пробили полночь — глубокий, торжественный звон разнёсся над городом, возвещая о конце старого дня и начале нового. Для них это был не просто новый день. Это было новое начало. — Знаешь, — сказал Дэн, когда звон стих, — я никогда не верил в судьбу. Думал, что это всё глупости — предначертано, не предначертано. Но сегодня… сегодня я готов поверить. — В то, что мы должны были быть вместе? — спросила Мэри. — В то, что мы нашли друг друга, — ответил он. — В этом огромном городе, среди миллионов людей. Мы нашли друг друга. И не потеряли. Даже когда пытались. Мэри прижалась к нему крепче и закрыла глаза. Внутри неё наконец-то стало тихо. Не было страха, не было сомнений, не было той давящей пустоты, которая преследовала её годами. Было только тепло. И спокойствие. И чувство, что она — дома. Не в квартире на четвёртом этаже. А здесь — в его объятиях. — Дэн, — прошептала она. — Мм? — Спасибо, что ждал. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Спасибо, что пришла, — ответил он. Они пошли вдоль набережной, держась за руки, и их шаги звучали в тишине, как обещание. Обещание вернуться. Обещание не терять. Обещание любить. Вечно. Бесконечно. Назло всем бурям, которые ещё могут случиться на их пути. Где-то над ними мерцали звёзды — свидетели их ссоры, их примирения, их любви. И, может быть, где-то там, на небесах, кто-то улыбался, глядя на двух красноволосых идиотов, которые наконец-то перестали бояться и позволили себе быть счастливыми. А впереди была ночь. Длинная, тёплая, полная обещаний. И они собирались провести её вместе. Потому что после бури всегда наступает тишина. А в тишине расцветают самые нежные цветы. Даже такие колючие, как Мэри Баянс.