Лепесток, что уцелел после бури

Неделя после того дождливого вечера пролетела как один миг — наполненный ожиданием, трепетом и тем сладким чувством, которое Кейли боялась называть своим именем. Она и Саймон виделись почти каждый день — гуляли по паркам, пили кофе в маленьких уютных кафе, спорили о книгах и смеялись над глупыми шутками, которые никто, кроме них, не понимал. И каждый раз, когда он смотрел на неё, Кейли чувствовала, как внутри неё распускается что-то новое — нежный, хрупкий цветок, который требовал бережного ухода. Она боялась его сломать. Боялась, что он завянет. Боялась, что она не достойна такого счастья. Но Мэри была рядом. Мэри, которая видела всё — каждую её улыбку, каждую заминку, каждый взгляд, брошенный на телефон в ожидании его сообщения. Мэри, которая не говорила «я же тебе говорила», потому что она не говорила ничего. Она просто была рядом — тихой, надёжной, как маяк в бушующем море. И этого было достаточно. — Ты сегодня какая-то не такая, — заметила Мэри в пятницу утром, когда Кейли вышла на кухню в своём старом халате, с растрёпанными волосами и кругами под глазами. — Я не спала всю ночь, — призналась Кейли, падая на стул. — Из-за него? — Из-за завтрашнего дня. Завтра. Выступление Саймона в университете. Он говорил об этом уже несколько раз — сначала робко, неуверенно, потом всё более взволнованно, а вчера, когда они прощались у её подъезда, он вдруг взял её за руки и посмотрел прямо в глаза. — Кейли, — сказал он, и в его голосе было столько надежды, что у неё защемило сердце. — Ты придёшь завтра? Это очень важно для меня. — Конечно, приду, — ответила она, хотя внутри всё сжалось от страха. Что, если она придёт, и он разочаруется? Что, если она будет лишней? Что, если он поёт о ком-то другом? Глупые, навязчивые мысли, от которых невозможно было избавиться. Она прокручивала их снова и снова, лёжа в темноте, глядя в потолок и слушая, как за стеной Мэри играет в очередную игру. Ей хотелось встать, постучать в дверь, попросить утешения. Но она не могла. Потому что это было её битвой — со страхами, которые поселил в её душе Алан. И никто, кроме неё, не мог их победить. — Кейли, — Мэри села напротив, взяла её холодные руки в свои. — Послушай меня. Этот парень — не Алан. Ты это знаешь. Я это знаю. Даже Энджел, которая видела его всего пару раз, это знает. Он смотрит на тебя так, будто ты — чудо. Не отталкивай его. И не отталкивай своё счастье. Кейли подняла глаза. В них стояли слёзы. — А если я облажаюсь? Если я сделаю что-то не так? Если он поймёт, что я… что я не… — Не кто? — Мэри перебила её, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала сталь. — Не идеальная? Не такая, как он себе представлял? Кейли, ты уже давно идеальная. Ты просто отказываешься это замечать. Ты — самая добрая, самая чуткая, самая заботливая девушка из всех, кого я знаю. Ты плачешь над грустными фильмами. Ты подкармливаешь бездомных кошек. Ты помнишь дни рождения всех своих знакомых. Если Саймон не сможет это разглядеть, значит, он не тот, кто тебе нужен. Но я вижу, как он на тебя смотрит. И поверь мне — он разглядел. Кейли молчала. Она смотрела на свои руки, лежащие в ладонях Мэри, и чувствовала, как страх понемногу отступает. Не исчезает — нет, он всё ещё там, в глубине, — но становится меньше. Теряет свою власть. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила Мэри. — А теперь иди собирайся. У тебя есть важное дело — выбрать наряд, в котором ты будешь выглядеть так, чтобы у этого парня сердце остановилось. Кейли рассмеялась — первый раз за весь день. Слёзы смешались со смехом, и это было странно, но почему-то правильно. Она встала, обняла подругу и ушла в свою комнату — выбирать платье, в котором завтра, возможно, начнётся новая жизнь. Следующий день тянулся бесконечно. Кейли проснулась рано — слишком рано, — но вставать не стала. Лежала, свернувшись калачиком, и слушала, как за окном просыпается город. Где-то сигналили машины, где-то лаяла собака, где-то дети бежали в школу. Обычный день. Но для неё он был особенным. Она перебирала в голове возможные сценарии. Что надеть? Что сказать? Как себя вести? Алан никогда не приглашал её на свои выступления — потому что у него не было выступлений. Или были, но он просто не хотел, чтобы она приходила. Саймон хотел. Саймон сказал: «Это очень важно для меня». И эти слова грели её изнутри, как маленькое солнце. Она встала около полудня. Мэри уже была на кухне — пила кофе, листала новости и делала вид, что не замечает, как Кейли мечется по квартире, перебирая вещи. — Надень то зелёное платье, — сказала Мэри, не поднимая головы. — Какое зелёное? — То, которое ты купила в прошлом месяце и ни разу не надела. Оно подходит к твоим глазам. Кейли замерла. Зелёное платье. Она и правда его ни разу не надевала — всё казалось, что повод недостаточно важный. Но сегодня… сегодня повод был важнее некуда. Она достала платье из шкафа — длинное, струящееся, цвета молодой листвы, — и посмотрела на себя в зеркало. Оно сидело идеально — подчёркивало талию, делало её фигуру более изящной, а цвет волос — ярче. Кейли улыбнулась своему отражению. — Спасибо, — крикнула она Мэри. — Не за что, — ответила та. — А волосы распусти. Он любит, когда они распущены. — Откуда ты знаешь? — Я внимательная. Кейли рассмеялась и принялась за волосы. Они падали на плечи мягкими волнами — те самые кудри, которые она сделала перед их первой прогулкой. Тогда она боялась. Боялась, что он не придёт, боялась, что она ему не понравится, боялась, что всё будет как с Аланом. Сегодня она тоже боялась. Но по-другому. Сегодня она боялась не того, что он её отвергнет, а того, что она недостаточно хороша для него. Недостаточно умна, недостаточно красива, недостаточно… достойна. Но она решила идти. Потому что Саймон ждал. Потому что она обещала. Потому что внутри неё, там, где раньше была только пустота, теперь теплилась надежда. Она вышла из квартиры за час до назначенного времени. Мэри пожелала ей удачи и, когда дверь закрылась, улыбнулась — широко, искренне, так, как улыбаются только тогда, когда за кого-то действительно рады. Кейли шла по улице, и каждый шаг давался ей с трудом. Ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле, ладони были влажными. Она сжимала ремешок сумочки так сильно, что побелели костяшки. «Ты справишься», — шептала она себе. — «Ты справишься. Это всего лишь выступление. Он попросил тебя прийти. Ты нужна ему.» Эта мысль грела больше всего. Нужна. Кому-то нужна. Не как удобная девочка, которая не задаёт вопросов. А как человек, чьё присутствие важно. Университет встретил её знакомым запахом — старые книги, дешёвый кофе из автомата, чужая духота. Но сегодня всё казалось другим. Коридоры, по которым она ходила сотни раз, выглядели по-новому — светлее, чище, словно кто-то включил яркий свет после долгой тьмы. Она поднялась на третий этаж, где находился актовый зал — небольшое помещение со сценой, старыми креслами и тяжёлыми бордовыми занавесками. Внутри уже было много людей — студенты, преподаватели, просто знакомые. Кейли огляделась, но Саймона не нашла. Наверное, готовился за кулисами. Она села в третий ряд, у прохода — так, чтобы видеть сцену, и так, чтобы при желании можно было быстро выйти, если станет слишком страшно. Руки всё ещё дрожали. Она сжала их в замок и закрыла глаза. «Спокойно. Ты здесь. Ты пришла. Это уже победа.» Свет погас. На сцену вышел ведущий — парень с её потока, которого она знала только в лицо, — объявил первый номер. Кейли не слушала. Она ждала. Минуты тянулись как часы. Кто-то читал стихи, кто-то играл на пианино, кто-то танцевал — всё сливалось в один белый шум. Она видела лица, но не запоминала их. Слышала аплодисменты, но не реагировала. Внутри неё всё замерло в ожидании. И вот ведущий сказал: «А сейчас перед вами выступит Саймон Ли с авторской песней. Встречайте!» Зал зааплодировал. Кейли открыла глаза. На сцену вышел Саймон. Он был в простых чёрных джинсах и белой футболке — такой простой, такой обычный, но для Кейли он сиял ярче всех огней. В руках он держал гитару — старую, потрёпанную, с потёртым грифом и наклейкой на корпусе. Он вышел на середину сцены, поставил табурет, сел, поправил микрофон. Его глаза искали кого-то в зале. И нашли. Он посмотрел прямо на Кейли — сквозь темноту, сквозь десятки людей, сквозь весь этот шум. И улыбнулся. Той самой улыбкой — от которой у неё внутри всё переворачивалось. А потом он начал играть. Первые аккорды были тихими, неуверенными — как первый шаг на тонком льду. Но потом музыка окрепла, заполнила зал, и Саймон запел. «Я надену Вансы в цвет твоих волос, Чтобы быть к тебе ближе немного. Между нами есть только один вопрос: Как искали друг друга так долго?» Кейли замерла. Вансы. В цвет её волос. Она опустила взгляд на свои кроссовки — те самые, розовые, которые она купила летом. Он заметил. Он запомнил цвет её волос, цвет её обуви, цвет её глаз. Он запомнил всё. А она даже не знала, любит ли он кофе с молоком или без. Слёзы подступили к горлу. «И я буду тебя крепко обнимать, Чтобы чувствовать, как сердце бьётся. Не хочу даже на миг отпускать — Но придётся…» Его голос дрожал — не от страха, а от волнения. Он смотрел только на неё. Только на Кейли. И она чувствовала каждое слово, каждую ноту, каждую паузу — как будто он пел не для зала, а для неё одной. Как будто они были одни во всей вселенной, и ничего больше не существовало. «И когда на прощание я тебя обнимаю, В ту же секунду уже скучаю, Я как от сердца тебя отрываю. Все мои ожидания гораздо меньше, чем ты. О, как я тебя понимаю, Я как будто всю жизнь тебя знаю…» Слёзы текли по щекам Кейли. Она не вытирала их. Не могла. Они были слишком настоящими, слишком правильными. Это были не слёзы боли — те она выплакала давно, в подушку, по ночам, когда Алан не брал трубку. Это были другие слёзы — слёзы облегчения, слёзы радости, слёзы того, что она наконец-то поняла: она не сломана. Она просто ждала. Ждала того, кто увидит её настоящую. «Моя крошка мне не хочет доверять, Потому что крошка broken-hearted. Лишь бездушный тебя мог обижать — Потому что моя крошка — ангел…» Кейли закрыла лицо руками. Внутри неё всё дрожало — не от холода, а от того, что кто-то назвал её ангелом. Ангелом. Не «скучной», не «тупой», не «страшной». Ангелом. Она чувствовала, как слова Алана, которые сидели в ней занозой, медленно выходят наружу — вытесняемые теплом, светом, любовью. Саймон пел о ней. О ней. О том, как она боится доверять, о том, как ей было больно, о том, что она — ангел. И каждая нота, каждое слово были как бальзам на её израненную душу. «И я буду тебя крепко обнимать, Чтобы чувствовать, что ты спокойна. Не хочу даже на миг отпускать — Это больно…» Она подняла голову. Саймон смотрел на неё — и в его глазах стояли слёзы. Он плакал. Плакал, потому что знал, через что она прошла. Плакал, потому что хотел забрать её боль себе. Плакал, потому что любил. Ещё не сказал этого вслух, но Кейли чувствовала — любовь была в каждом аккорде, в каждом вздохе, в каждом взгляде. «И когда на прощание я тебя обнимаю, В ту же секунду уже скучаю, Я как от сердца тебя отрываю. Все мои ожидания гораздо меньше, чем ты. О, как я тебя понимаю, Я как будто всю жизнь тебя знаю…» Гитара затихла. Последний аккорд повис в воздухе, дрожа, как натянутая струна. Тишина. А потом зал взорвался аплодисментами. Люди вставали, кричали, свистели. Но Кейли ничего не слышала. Она смотрела на Саймона, а он смотрел на неё. И в этом взгляде было всё — обещание, надежда, будущее. Он встал, поклонился, положил гитару на стул и спрыгнул со сцены. Прямо в зал. Прямо к ней. Люди расступались, кто-то улыбался, кто-то шептался, кто-то хлопал по плечу. Но Саймон никого не видел. Он видел только её — заплаканную, растрёпанную, прекрасную. Он подошёл, остановился в шаге от неё и протянул руку. — Лепесток, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты плачешь. — Это хорошие слёзы, — прошептала Кейли. — Правда? — Правда. Она взяла его руку, встала и — не думая, не сомневаясь, не боясь — обняла его. Крепко. Так крепко, как будто хотела стать частью его. Саймон обнял её в ответ, уткнулся носом в её волосы и выдохнул — так, будто ждал этого момента всю жизнь. — Ты не представляешь, как я боялся, — прошептал он. — Что ты не придёшь. Что тебе не понравится. Что я всё испорчу. — Ты ничего не испортил, — ответила Кейли, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её. — Ты спел для меня песню. Никто никогда не писал для меня песен. — Я буду писать их для тебя всегда, — пообещал он. Они стояли так посреди зала — среди аплодисментов, улыбок и чужих взглядов, — и им было всё равно. Потому что они нашли друг друга. После долгих месяцев сомнений, страхов, ошибок. После Алана, после боли, после ночей, наполненных слезами. Они нашли друг друга. И это было только начало. Позже, когда зал опустел, а за окном стемнело, они сидели на ступеньках университета. Саймон обнимал Кейли за плечи, а она прижималась к нему, слушая, как бьётся его сердце. Где-то вдалеке сигналили машины, лаяли собаки, смеялись люди. Но здесь, на этой маленькой ступеньке, было тихо и спокойно. — Ты правда сочинил эту песню сам? — спросила Кейли. — Правда, — ответил Саймон. — Я начал писать её в тот день, когда мы встретились в ботаническом саду. Помнишь? Ты врезалась в меня, и я чуть не упал. — Ты меня поймал. — Я всегда буду тебя ловить, — сказал он, и в его голосе не было шутки. Кейли подняла голову и посмотрела на него. Звёзды отражались в его глазах — те самые, что были не видны из-за городской пыли, но здесь, на ступеньках, вдали от фонарей, они казались ярче, чем когда-либо. — Саймон, — прошептала она. — Мм? — Я… — она запнулась. Слова застряли в горле, потому что она боялась. Боялась, что если скажет их вслух, то спугнёт то хрупкое, что зарождалось между ними. Но потом вспомнила его песню. «Моя крошка мне не хочет доверять, потому что крошка broken-hearted». Он знал. Он понимал. И всё равно был здесь. — Я тоже тебя, — сказал он, опережая её. — Я знаю, что ты не готова. Я знаю, что тебе страшно. Я знаю, что слова Алана всё ещё звучат в твоей голове. Но я подожду. Сколько нужно. Я никуда не уйду. Кейли заплакала снова. Но на этот раз она не прятала лицо. Она позволила ему увидеть её слёзы — настоящие, уязвимые, беззащитные. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответил он. И поцеловал её в макушку. Легко, нежно, почти неслышно. Они сидели так ещё долго. Говорили ни о чём — о книгах, о музыке, о том, как летом поедут на море, хотя оба знали, что это только мечты. Но мечты тоже важны. Они дают надежду. А надежда — это то, что помогло Кейли выжить. И то, что поможет ей жить дальше. Когда они наконец встали, чтобы идти домой, Саймон взял её за руку. — Кейли, — сказал он. — Да? — Ты знаешь, что я имел в виду когда сделал комплимент твоим волосам в ботаническом саду? — Нет, — призналась она. Он улыбнулся — загадочно, почти по-детски. — У твоих волос нет одного цвета. Они розовые, но иногда, при разном освещении, кажутся персиковыми, или медными, или даже золотистыми. Ты — разная. И каждый раз новая. И я хочу быть рядом, чтобы видеть все твои оттенки. Все. До последнего. Кейли не нашла слов. Она просто сжала его руку крепче — так, чтобы он понял. И он понял. Они шли по ночному Лондону, и Кейли впервые за долгое время чувствовала себя… спокойно. Не счастливо — нет, счастье было слишком громким словом для того, что она чувствовала. Скорее — дома. Как будто она наконец вернулась туда, где её ждали. Где ей рады. Где её любят. У подъезда они остановились. Саймон отпустил её руку, но не сделал шага назад. — Завтра увидимся? — спросил он. — Завтра, — кивнула Кейли. Он наклонился и поцеловал её в щёку — туда же, куда когда-то целовал Алан. Но это было совсем другое. В этом поцелуе не было фальши. Не было игры. Не было спора. Была только нежность. И обещание. — Спокойной ночи, лепесток, — сказал Саймон. — Спокойной ночи, листик, — ответила Кейли. Она зашла в подъезд, поднялась на свой этаж, открыла дверь ключом. В квартире было темно — Мэри, наверное, уже спала. Кейли не стала включать свет. Она прошла на кухню, села на стул и уставилась в окно. За стеклом медленно плыли облака, закрывая луну. Где-то далеко горели огни города — миллионы маленьких огоньков, каждый из которых был чьей-то жизнью. И в одной из этих жизней теперь был Саймон. Она улыбнулась — устало, но счастливо. Достала телефон и написала ему: «Спасибо за сегодня. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.» Ответ пришёл через минуту: «Я знаю. Поэтому и спел.» Кейли прижала телефон к груди и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она встретит его с улыбкой. Потому что буря закончилась. А после бури всегда приходит тишина. И в этой тишине расцветают самые нежные цветы. Её цветок — лепесток, что уцелел после бури, — только начинал распускаться. И он обещал быть самым красивым. Мэри стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она не спала — ждала. И когда Кейли вошла, она сразу поняла: всё хорошо. Всё будет хорошо. — Ты долго, — сказала она, хотя в её голосе не было упрёка. — Мы гуляли, — ответила Кейли, не открывая глаз. — И как? Кейли открыла глаза. В них светились звёзды — те самые, которых не видно за городской пылью, но они есть. — Он спел для меня песню, Мэри. Он спел для меня песню, — прошептала она, и в голосе её звучало такое счастье, что у Мэри защипало в глазах. — Я знаю, — тихо сказала она. — Я знаю. Она подошла, села рядом и обняла подругу. Они сидели так — две девушки в маленькой кухне, — и молчали. Потому что иногда слова не нужны. Иногда достаточно просто быть рядом. *  *  * Несколько часов спустя, когда солнце давно село за горизонт, а город погрузился в мягкий полумрак, Кейли и Саймон снова были вместе. Они встретились у её подъезда — она в том самом зелёном платье, он — в чёрных джинсах и простой белой футболке. И на его ногах были вансы. Розовые. Того самого оттенка, который напоминал её волосы — нежно-персикового, с лёгким налётом заката. Кейли заметила их сразу. Сердце пропустило удар. — Ты… — начала она, но слова застряли в горле. — Я обещал быть к тебе ближе, — сказал Саймон, чуть смущаясь. — Вот… решил начать с обуви. Кейли не знала, смеяться ей или плакать. Внутри неё всё трепетало — как крылья бабочки, как лепестки цветка на ветру. Она подошла ближе, взяла его за руку и прошептала: — Ты невыносим. — Это плохо? — спросил он, и в его глазах светилась надежда. — Это прекрасно, — ответила она. Они пошли в сторону парка — не того, где когда-то гуляли с Аланом, а другого, маленького, спрятанного между старыми домами, куда редко заходили люди. Там была старая деревянная скамейка, с которой открывался вид на небольшой пруд и кусочек неба — не засвеченный городскими огнями, почти настоящий. Кейли любила это место. Оно было её секретом, её убежищем в те дни, когда хотелось спрятаться от всего мира. И сегодня она впервые привела сюда кого-то. — Здесь красиво, — сказал Саймон, оглядываясь. — Я знаю, — ответила Кейли. — Я прихожу сюда, когда мне грустно. Когда хочется побыть одной. Когда кажется, что мир рушится. — А сегодня? — спросил он тихо. — Сегодня мир не рушится? Кейли посмотрела на него. На его светлые глаза, на его мягкую улыбку, на то, как ветер играет с его каштановыми волосами. — Сегодня мир строится, — сказала она. Они сели на скамейку. Саймон обнял её за плечи, и Кейли прижалась к нему, чувствуя, как тепло его тела прогоняет остатки вечерней прохлады. Над ними раскинулось небо — тёмно-синее, почти чёрное, усыпанное миллионами звёзд. Обычно в Лондоне их почти не видно из-за городской пыли и фонарей, но сегодня, почему-то, они были яркими — будто кто-то специально зажёг их для них двоих. — Смотри, — Саймон поднял руку и указал на небо. — Видишь ту звезду? Самую яркую? — Вижу. — Говорят, если загадать желание на падающую звезду, оно обязательно сбудется. Но я не люблю падающие звёзды. Они слишком быстро исчезают. — А какие ты любишь? — спросила Кейли. — Те, которые горят всегда. Как ты. Кейли почувствовала, как щёки заливает румянец. Она опустила голову, пряча улыбку, но Саймон осторожно поднял её лицо за подбородок. — Не прячься, — сказал он. — Ты красивая, когда улыбаешься. И даже когда не улыбаешься. Ты красивая всегда. — Ты говоришь такие вещи, — прошептала Кейли. — От них у меня голова кружится. — Пусть кружится, — улыбнулся он. — Я поймаю. Они замолчали. Но молчание было не тяжёлым — оно было наполнено. Звуками ночного города, дыханием ветра, мерцанием звёзд. Кейли чувствовала, как её сердце бьётся в унисон с его — размеренно, спокойно, правильно. Как будто они делали это всю жизнь. — Саймон, — сказала она тихо. — Мм? — Я никогда никому этого не рассказывала. Даже Мэри. Ну, почти никогда. Но я хочу, чтобы ты знал. Он не перебивал. Просто ждал. — Когда Алан… когда он сказал мне все те слова, я думала, что умру. Не в переносном смысле. Я правда думала, что моё сердце не выдержит. Что я просто упаду и больше никогда не встану. Потому что если человек, которого ты любишь, говорит, что ты никчёмная, скучная, страшная — значит, так и есть. Он же лучше знает, правда? Саймон сжал её плечо чуть крепче. — Он не знал ничего, — сказал он твёрдо. — Он был слепым, глупым и жестоким. И он не заслуживал даже смотреть на тебя. — Я знаю это сейчас, — Кейли подняла глаза на звёзды. — Но тогда… тогда я верила ему. Потому что когда человек, которого ты любишь, топчет тебя ногами, ты начинаешь думать, что ты и есть грязь под его подошвой. Что ты ничего не стоишь. Что ты недостойна даже дышать с ним одним воздухом. — Кейли… — голос Саймона дрогнул. — Я хочу, чтобы ты знал, — продолжила она, и в её голосе появилась сила. — Я боялась. Боялась тебя. Боялась того, что чувствую. Боялась, что ты окажешься таким же. Что ты тоже посмотришь на меня и увидишь только скучную, страшную, никчёмную девочку, с которой никто не захочет быть. Саймон осторожно развернул её к себе. Его глаза блестели — в них отражались звёзды и что-то ещё, тёплое, огромное, почти пугающее в своей глубине. — Посмотри на меня, — сказал он. — Я сейчас скажу тебе одну вещь. Ты можешь в неё не верить. Ты можешь забыть её завтра. Но я буду повторять её столько раз, сколько понадобится. Он взял её лицо в ладони — бережно, как самую хрупкую драгоценность. — Я настолько сильно тобой дорожу, что мне не нужны никакие причины, чтобы любить тебя. Понимаешь? Не нужно, чтобы ты была идеальной. Не нужно, чтобы ты улыбалась, если тебе грустно. Не нужно, чтобы ты притворялась сильной, когда внутри всё рушится. Ты просто есть. И этого достаточно. Ты — это самое лучшее, что случилось в моей жизни. И я ни за что на свете не позволю себе сделать тебе больно. Слёзы текли по щекам Кейли — горячие, солёные, настоящие. Она не вытирала их. Не отворачивалась. Она смотрела на него и видела — видела, что он не врёт. Что каждое слово идёт из самого сердца. — Как ты это делаешь? — прошептала она. — Как ты находишь слова, от которых хочется жить? — Я просто говорю то, что чувствую, — ответил он. — Ты вдохновляешь меня. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Она улыбнулась сквозь слёзы — и в этой улыбке было столько света, что Саймон на мгновение ослеп. — Саймон, — сказала она. — Что? — Я тоже. Я тоже тобой дорожу. Я ещё не умею говорить об этом красиво, как ты. Я боюсь сказать что-то не то. Боюсь, что слова будут слишком громкими или слишком тихими. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — первое, о чём я думаю, когда просыпаюсь. И последнее, о чём я думаю, когда засыпаю. Ты — тот самый человек, рядом с которым я перестаю бояться. Саймон смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Он не плакал — он просто… чувствовал. Так сильно, что тело не могло сдержать эмоций. — Кейли, — прошептал он. — Мм? Он не ответил. Вместо этого он медленно, очень медленно наклонился к ней. Давая ей время отстраниться. Давая ей выбор. Но Кейли не отстранилась. Она замерла, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать. Исчезли звёзды. Исчезли фонари. Исчез ветер, деревья, скамейка, город. Остались только они двое — и это мгновение, которое тянулось вечность. Его губы коснулись её губ — легко, почти несмело, как первый снег, который боится растаять. И в этот момент внутри Кейли что-то взорвалось. Миллионы маленьких огоньков рассыпались по телу, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание — сбиваться. Это было похоже на фейерверк — яркий, ослепительный, бесконечный. Как будто все звёзды на небе упали вниз и поселились у неё в груди.

Это любовь..

Она не знала, сколько они простояли так — минуту, час, вечность. Она чувствовала только его губы на своих — мягкие, тёплые, обещающие. И свои руки, которые сами собой обвили его шею. И его руки, которые притянули её ближе, так близко, что между ними не осталось ни сантиметра. Когда они наконец отстранились, Кейли открыла глаза. Саймон смотрел на неё — и в его взгляде было всё. Вся вселенная. Все звёзды. Вся любовь, которую только можно вместить в одно человеческое сердце. — Ничего себе, — прошептала она. — Ничего себе, — эхом отозвался он. Они рассмеялись — тихо, счастливо, немного растерянно. И снова обнялись. Кейли уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — его одеколон, смешанный с чем-то родным, домашним, безопасным. — Я люблю тебя, — сказала она. Слова вырвались сами собой, без спроса, без разрешения. Просто вылетели из самого сердца, потому что держать их внутри было уже невозможно. — Я знаю, — ответил он, целуя её в макушку. — И я люблю тебя. Сильнее, чем могу выразить словами. — Тогда не выражай, — прошептала она. — Просто будь рядом. — Всегда, — пообещал он. Они сидели на старой скамейке, обнявшись, и смотрели на звёзды. Мир вокруг них спал — тихий, спокойный, уютный. Где-то далеко сигналили машины, где-то лаяла собака, где-то смеялись люди. Но здесь, в этом маленьком парке, было только их тихое счастье. Негромкое. Ненавязчивое. Настоящее. — Знаешь, — сказал Саймон, — я никогда не верил в судьбу. Думал, что это всё глупости — предначертано, не предначертано. Но когда я увидел тебя в первый раз… В тот день в коридоре, ты проходила мимо, и твои волосы пахли чем-то сладким… Я тогда подумал: «Если судьбы не существует, то почему мне кажется, что я ждал тебя всю жизнь?» Кейли подняла голову и посмотрела на него. — Мне тоже так казалось, — призналась она. — Когда мы встретились в ботаническом саду… Помнишь? Я врезалась в тебя, как дурочка. — Ты была прекрасна, — улыбнулся он. — Растерянная, смущённая, с этими огромными глазами. Я влюбился в тебя в ту же секунду. Хотя тогда ещё не понял этого. — А когда понял? — Когда ты улыбнулась. Впервые. По-настоящему. Не той вежливой улыбкой, которой улыбаются незнакомцам, а той — от которой глаза светятся. Я тогда подумал: «Вот оно. Вот зачем я живу. Чтобы увидеть эту улыбку. Каждый день. До конца жизни.» Кейли не нашла слов. Она просто прижалась к нему крепче — и чувствовала, как его сердце бьётся в унисон с её. Размеренно. Спокойно. Вечно. — Саймон, — прошептала она. — Мм? — Спасибо, что не прошёл мимо. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. — Спасибо, что не оттолкнула, — ответил он. Звёзды мерцали над ними, как маленькие маяки в бескрайнем океане ночи. И Кейли вдруг поняла — она больше не боится. Не боится будущего, не боится боли, не боится любить. Потому что рядом с ним — с этим парнем в розовых вансах, который сочиняет для неё песни и смотрит на неё так, будто она — чудо, — она чувствует себя в безопасности. Впервые за долгое время. По-настоящему. Навсегда. А где-то в другом конце города, в маленькой квартире на четвёртом этаже, Мэри сидела у окна и смотрела на ту же луну. Она улыбалась — потому что знала, что её лепесток наконец-то счастлив. И это было главным. Это было важнее всего. Потому что ради этого стоило жить. Ради этого стоило бороться. Ради этого стоило даже… Она не закончила мысль. Просто улыбнулась шире и прошептала в темноту: — Будь счастлива, Кей. Ты это заслужила. А звёзды всё так же мерцали — для неё, для них, для всех, кто верит, что после бури обязательно наступит тишина. И в этой тишине расцветут самые прекрасные цветы. Цветы, которые не сломает никакой ветер. Не засушит никакое солнце. Не убьёт никакой мороз. Потому что они — любовь. Настоящая. Искренняя. Бесконечная. — Ты боишься? — спросил Саймон, когда они уже собрались уходить, а на востоке начало светлеть небо. — Чего? — удивилась Кейли. — Завтрашнего дня. Будущего. Всего, что будет после. Она посмотрела на него — на его уставшее, но счастливое лицо, на его растрёпанные волосы, на его глаза, в которых отражались первые лучи солнца. — Нет, — сказала она твёрдо. — Потому что завтра ты будешь рядом. А с тобой мне не страшно ничего. Саймон поцеловал её в лоб — нежно, бережно, как самое хрупкое сокровище. — Тогда пошли домой, — сказал он. — Завтра будет долгий день. — И счастливый, — добавила Кейли. — И счастливый, — согласился он. Они шли по пустынным улицам, держась за руки, и их шаги звучали в тишине, как обещание. Обещание вернуться. Обещание не терять. Обещание любить. Вечно. Бесконечно. Назло всем бурям, которые ещё могут случиться на их пути. Потому что они — лепестки, которые уцелели. И которые теперь цвели вместе.