Антидепрессант

— Так, вы будете забирать свой кофе, Дазай? — Ацуши непонимающе уставился на наставника, стараясь заглянуть в карие глаза, под которыми уже неделю как красовались огромные мешки. — А? — Осаму смотрел куда-то в пустоту, явно находясь где-то за пределами этого мира. «Что, черт возьми, только что спросил Ацуши-кун?» Полная дезориентация в пространстве. Кажется, Дазай совсем забыл о том, что такое менять одежду и принимать душ. Неудивительно, что все в офисе деликатно отсаживались на довольно большое расстояние от Осаму. Ещё бы, несет как от помойной крысы. Что-то опять заглохло внутри. Что-то опять с треском поломалось. То самое, о чем вслух Дазай никогда не скажет. Рассчитывая что-то приобрести, неудивительно, что даже такой пустышка как он, расстроился, потеряв все окончательно. Неоправданные ожидания и надежды получить хоть какую-то выгоду от пребывания в мафии гложат его душу каждую ночь, заставляя все чаще засыпать в страхе и агонии. Заставляют мысли спутываться в огромный ком тины и грязи, плавно растекающийся по всему телу. Дазай сам себя отравляет, сам себя убивает. Последние три дня он принял твёрдое решение — не спать. Не при каких обстоятельствах не смыкать глаз. Ему хочется взглянуть глубже, сковырнуть эту рану так, чтобы кровь бежала что есть мочи. Заглянуть в эту смесь воспоминаний и шероховатых чувств ностальгии и утраты. Если страдание — единственное, что заставит почувствовать себя хотя бы чуть-чуть живее, это может быть очень даже неплохой альтернативой для своеобразного излечения. При всей ненависти к боли, он будет раздирать все старые раны дальше, лишь бы не ощущать тянущую дыру в груди. Пустота, порой, куда хуже чем кровоточащие раны. Подобное происходит на постоянной основе и случится опять. Будет повторяться раз за разом, пока не убьёт в нем что-то человеческое окончательно. Стабильно раз в пару месяцев его выбивает из колеи какое-нибудь мимолётное воспоминание о прошлом. Что-то вроде старой фотографии в баре, выпавшей из шкафа как назло в тот день, когда с проишествия с Одасаку минуло три года. Снова вся чернота выходит наружу, снова он чувствует себя лишним в этом обществе, снова не хочет демонстрировать всю эту отраву и вынужден притворяться, намертво прибивая маску гвоздями к своему лицу. Иногда Дазаю кажется, что он похлеще и дотошнее Куникиды. Даже у Доппо нет такого чёткого графика, как у накатывающей волны отчаяния, наступающей каждую ночь. Стоит солнцу зайти за горизонт, а всем работникам агентства разбрестись по домам, Дазаю тут же становится не по себе. Если днём его выученная наизусть модель поведения, варьирующаяся от настроения собеседника и зависящая напрямую от ситуации может как-то спасти положение, то ночью ему по просту не перед кем выделываться. Мозгу становится скучно даже от чтения, от игры в шахматы с самим собой или от очередной попытки закончить все это. Да, возможно для работников это все пустые разговоры и все давно привыкли его особенностям характера, кроме Ацуши разве что. Для Дазая это все далеко не так просто. В самом же деле, ему абсолютно чихать на то, как и где умереть. Вся эта показуха не более чем для того, чтобы выводить людей на эмоции. Как бы он не старался измениться, идя по пути «света», скверность его характера всегда при нем, и тут уже ничего не поделаешь. Дазай терпеть не может ночное время суток. Да, возможно это прекрасная возможность заняться своими делами, отдохнуть от людей и прорепетировать свои актерские навыки перед зеркалом, чтобы никто лишний раз не догадался о том, кто ты на самом деле. Не дай боже, что кто-нибудь в этом мире познаёт всю его аморальность и черноту. Вселенная сожмётся до размера атома, если Осаму позволит такому произойти. Просто глупость. В комнате бардак, который уже мешает даже просто передвигаться. Многочисленные бутылки, стаканы с недопитым алкоголем и пустая, ни разу не пачканная пепельница. Дазай терпеть не может курить, но если вдруг в гости кто решит наведаться, он выставит его за дверь, а в качестве извинений всунет пепельницу. Ещё чего — разглядывать его пристанище, полное грязи и смрада. Прямое олицетворение его состояния, кому это нужно? Осаму лениво потягивается, чувствуя жгучую боль от свежих шрамов на рёбрах и животе. Руки плотно перевязаны бинтами, но он не глуп, чтобы оставлять всю красоту своих деяний на таком очевидном месте. Рана может открыться, а это не безопасно. Реакция может быть неоднозначной, поэтому стоит предусмотреть это заранее. — Знаешь что, Ацуши-кун? — Осаму пытается придать усталому голосу слащавость и прежнюю игривость. — Будь другом, у меня на столе завалялось пара папок из архива. Там просто копии досье, ничего серьёзного. Отнеси их обратно пожалуйста. — Дазай тут же предвкушает последующие ненужные вопросы и со скоростью молнии ретируется к выходу. — Но… Д-дазай! — Ацуши растерянно смотрит в след наставнику. — Вы же так и не притронулись к кофе… «Если бы ты знал, как мне тошно и плохо от любой пищи, Ацуши» От нарастающего чувства тревоги организм будто удаляет чувство голода. Осаму напрочь забывает завтракать, потому что с утра даже на питье нет сил, что уж там на готовку. Каждый раз хочется спрятаться от всего мира где-то под одеялом, зарыться, забаррикадироваться от космоса, эроса, вируса… Удушающий камень ложится куда-то в солнечное сплетение каждый раз, стоит Осаму вновь проснуться. Первые минуты пробуждения кажутся такими сухими и беззаботными, но стоит пройти лишь каким-то жалким двум минутам, и вся прежняя волна чувств захлестывает Осаму. Брюнет запускает руки в волосы, борясь с желанием вырывать всю копну одним махом, желательно заодно содрав весь скальп. Неохотно переворачиваясь на другой бок, Дазай прячет голову от назойливых солнечных лучей. Как же ему осточертела эта дурацкая жара. Осаму равнодушен к выбору времен года, ибо если его спросят, он ответит то же, что ответил бы и собеседник. Скорее всего, какой-нибудь месяц его рождения, или месяц, в который люди обычно чувствуют прилив сил — апрель, май. Сам он не имеет предпочтений, и даже рад этому. Звонок телефона резко разрывает тишину и звук скрежета цикад за окном. Это явно выбивает из колеи, потому что у Осаму опять бегут мурашки по всему телу. Он знает, кто может звонить в такие промежутки времени. Знает наизусть алгоритм звонков и сообщений, знает причину и знает, что оппонент тоже все прекрасно знает. Дазай не берет трубку. Зачем? Все равно тот, кто совершает звонок, знает адрес и нужное время. А время подойдёт абсолютно любое, и, допустим, даже через пять минут. Звонок с телефона больше не тревожит его, в отличии от звонка в дверь. Осаму даже пальцем не пошевелит, потому что дверь не закрывалась с утра. Дазаю приспичило забрать накопившееся письма в ящике у квартиры, потому что соседи стали жаловаться, что, мол, ветер разносит макулатуру по двору. Не исключено, что Осаму предполагал, что именно сегодня может произойти. В крайнем случае, он мог бы обратиться и к более простым услугам. Затыкать душевные раны шлейфом пустых знакомств в барах, которые заканчивались постелью и в конечном итоге обиженным женским взглядом. Ничего нового, все по одному сценарию. Каждая из них строила из себя мисс-непреступность, строптивость и загадочность. Однако вся скрытность заключалась в том, что у одной из них могли быть хламидии, у второй обручальное кольцо, которое было поспешно и неаккуратно снято. Все строилось легко и просто, и Осаму пользовался этой простотой, так ловко и гадко. Девушки не утешали его, потому что этого было мало. Мало их любви, мало эмоций, мало их количества в постели. Секс кажется пустой тратой времени, хотя и довольно приятной. Ему нравился аромат женских тел вокруг, их наигранная нежность, сладкие губы и стоны. Он мог быть груб, мог быть нежен, все зависело от настроения и атмосферы. Но водить к себе — ни за что. Мотели придумал гений, спасибо ему за такое удобство. Но как же Осаму заводили их заигрывания перед процессом. В такие моменты совсем забываешь о прошлом, убийствах, об Одасаку… Две девушки и он один, стоит посреди комнаты, так и не снявши бинтов. Кто-то из них приятно щекочет ногтями пах, плавно спускаясь к члену и лаская языком головку. Вторая обхватывает его живот сзади, прижимается обнаженной грудью к спине. Он пьян, до смерти пьян. Обидно лишь одно — Осаму совсем не чувствует удовольствия от такого. Ему плевать, кто эти девушки, и он совсем не помнит как, именно он сюда пришёл. Он совсем не помнит себя, потому что внутри он все ещё тот самый маленький пятнадцатилетний мальчик, сидящий с Одой в Lupin и распивающий то, что детям запрещается пить. Пятнадцатилетний Осаму все ещё где-то сидит внутри него, каждый раз насмехается над таким образом жизни, над попыткой настоящего себя измениться. Встать на светлую сторону у него вполне может получиться, но только, если эта маска «добра» на его лице окончательно срастется с истинной натурой. Срастется с той зияющей пустотой в душе, которая разрасталась лишь сильнее за времена тёмной эры. Хочется, чтобы этого никогда не было. Хочется, чтобы все оказалось просто сном. Девушки приходят, уходят, алкоголь заканчивается и восполняется. Шотландский виски не сможет заглушать боль вечно, как бы печально это не звучало. Дазаю ничего не остаётся, кроме как обращаться к единственному действенному средству. Каждый раз, болезненно корчась от рассеченных шрамов на теле, Дазай вспоминает время, проведённое с Мори. Вспоминает время, когда приносил себе в три раза больше боли. Словно он вновь оказывается в далёком прошлом, о котором так часто вспоминает. Достоевский неохотно разгребает завалы одежды и посуды на полу, отодвигает гору пластика от кровати и садится на край постели. Дазай не поворачивается, но тихо усмехается, так, чтобы Фёдор расслышал. — Ты не меняешься. — Достоевский аккуратно притрагивается к кончику одеяла, стаскивая ткань с полуобнажённого тела. Его взору открываются многочисленные плавные изгибы, длинные ноги, выпирающие костяшки. Бледность, скрытая под слоем бинтов, мягкая тонкая кожа и затуманенный взгляд. — Взаимно, Фёдор. — Осаму поворачивает лишь голову, сверкая карими глазами. — Время четыре утра, а у тебя сна ни в одном глазу. — За такие идиомы получишь по шее. — Парень осторожно оттягивает бинт на руке, разглядывая запекшийся шрам. — Когда ты только успеваешь? — Это риторический вопрос. Осаму целуют мягкие и холодные губы. От Достоевского пахнет еловыми ветками и какими-то полевыми цветами. Несмотря на природную худобу, он сильно и достаточно больно придавливает Дазая за горло к подобию кровати. Куда проще, когда матрас просто лежит на полу. Дазай тихо стонет сквозь стиснутые зубы каждый раз, когда Фёдор, склонившись сверху, разминает его пальцами. Длинные острые ногти иногда неприятно царапают проход, но Осаму готов терпеть. Терпеть снова и снова, пока Достоевский проникает в него, прижимая к себе. Запах чужого тела и жаркое дыхание на шее будоражат. Ноги Дазая закинуты на костлявые плечи, пока утреннюю тишину разрезают стоны и тихие вздохи. Федор кусается, стараясь оставить на израненой шее Дазая как можно больше синеватых пятен. Засосы стелятся красивой дорожкой от шеи к ключицам, плавно перетекая в рёбра. Осаму обхватывает руками шею Достоевского, увлекая того в очередной мокрый поцелуй. Толчки ускоряются, пока брюнет откидывает голову назад и закатывает глаза. Возбуждение разливается по всему телу, завязывается тугим узлом где-то в паху, неприятно отдаёт покалыванием в кончиках пальцев. Осаму растворяется в каждом прикосновении, в каждом их взгляде друг на друга. Его член ласкает тонкая рука, растирая слюну на всю длину, прежде чем Осаму снова почувствует резкий толчок. Достоевский касается языком каждого чувствительного места на теле, вкушая каждый вздох и ловя взглядом дрожь. От поцелуев в заднюю сторону шеи у Дазая мурашки по всей спине. Когда Фёдор касается кончиком языка соска, тот вздрагивает и обхватывает ногами спину оппонента, стискивая пальцами тёмные волосы. Снова его ставят раком, оттягивают за волосы, иногда больно ударяя ладонью по ягодице. Руки связывают ремнём от его же брюк, ставят на колени и долго, принудительно и столь унизительно заставляют работать языком. Челюсть не болит так сильно, как небо от резких толчков внутрь. Член Достоевского упирается в самую глотку, раздвигая стенки горла и заставляя давиться. Слёзы подступают к глазам, пока внутри разливается терпкая белая жидкость. Осаму лишь плотнее обхватывает член губами, стараясь дотянуться до самого основания. Язык проходится от яичек к головке, вырисовывая узор и обводя каждую выступающую вену. Федор стонет слишком громко, чтобы никого не разбудить в такое время. Каждый сдавленный вздох, рык и грязные слова в адрес Дазая отпечатываются эхом на стенах спальни. Он вдалбливается грубо, хватает за руки, тяжело дыша в ухо. Следы от острых зубов остаются на шее, плечах и лопатках. Все тело Дазая изрисовано новыми шрамами, будто мастер искусно расписал свой драгоценный фарфор. Член входит глубоко, по самое основание, пока смазка стекает по внутренней стороне бедра Осаму. Ему закрывают рот, заставляют облизывать каждый палец чужой руки. Указательный и средний аккуратно ложатся на головку возбуждённого органа, плавно спускаются вниз. От прикосновений кончиков пальцев Дазай всхлипывает, закусывает губу, плотно сжимая челюсти. Большим пальцем Достоевский надавливает на уретру, размазывая выступающий эякулят. Осаму слишком возбуждён, слишком чувствителен в этой зоне, чтобы не издавать хоть каких-то звуков. Тонкая изящная рука хватает нижнего за горло, а разгоряченные губы накрывает поцелуй. Федор кусает за нижнюю губу, тут же зализывая рану и ловко проталкиваясь языком в чужой рот. Дыхания не хватает катастрофически, но где-то внизу слишком тепло и приятно, чтобы прекращать это. Дазай прогибается в пояснице, пока чужие ногти щекочут ему рёбра и проводят линию от солнечного сплетения до пупка. — Я…больше не могу… — Быстрый темп сбивает все дыхание, хочется хотя бы на секунду остановиться, но руки Фёдора в мертвой хватке удерживают его тело, насаживая на член. — Х-хочешь кончить? — Сквозь стон интересуется Фёдор, наматывая чужую чёрную копну волос на кулак. — А если так? — Я…Ах… — Член внутри касается чувствительной точки, заставляя тело содрогнуться, а глаза закатится. — П-пожалуйста… — Я подумаю. Руки Фёдора плавно переходят с бёдер на тонкую талию. Осаму прогибается ниже, упираясь головой в подушку и стараясь стонать тише. Чужие пальцы снова играются с ним, и он чувствует, что ещё немного и… — Ф-фёдор… — Едва слышно шепчет Дазай, чувствуя, как белая жидкость стекает в чужую ладонь. Достоевский ничего не отвечает. В воздухе снова висит привычная утренняя тишина, которую больше не разбавляют стоны. Дазай лежит один, не имея сил вставать и прибираться. Нужно хотя бы помыться, хотя бы просто зайти в ванну, хотя бы пошевелиться. Усталость накрывает с головой, пока тело содрогается от оргазма и холода. Звук застежки молнии, ещё некоторые шорохи в квартире и звук захлопывающейся двери. На телефон придёт сообщение, где будет указана вся благодарность и желание встретиться в очередной раз. Кажется, такой следующий раз может наступить завтра, послезавтра и будет наступать еще несколько недель подряд. Осаму засыпает один, искусанный, уставший, но довольный и спокойный. Кошмары не мучают его этим утром, а поясница будет болеть еще некоторое время. С пробуждением ему не станет так тревожно, он снова приоденет себя, состроит очаровательную улыбку и пойдёт раздражать Куникиду недоделанными отчетами и своей ленью. Засосы скроют бинты, все остальное никто никогда не узнает. Очередная бессонная ночь закончится одновременным оргазмом. Снова его тело покрывают поцелуи и сжимают в крепких объятиях. Достоевский жесток, также как и он аморален, но по крайней мере это эффективнее чем набирать потаскух в барах. Было что-то в его натуре притягательное, но что именно — Дазаю никогда не понять. Как только Осаму станет лучше, он обязательно заблокирует номер Фёдора и не будет тревожить того ещё пару месяцев. Но пока что, ему не настолько легче, чтобы перестать целовать эти холодные губы.