Mon cher écrivain

Размашисто и уверенно шагая по просторным коридорам учебного заведения, юноша не отвлекался на окрики знакомых, которыми обзавёлся за считанные часы, проведённые на первых занятиях в этом треклятом университете. Сие чудесное, как может казаться отчаянным мазохистам, место высасывало из парня все чувства, не давая и вздоха сделать без режущей боли в грудной клетке. Первое время можно было спокойно себя убеждать в том, что обстановка отличается от старшей школы, потому и находиться здесь намного тяжелее, однако спустя полгода, закрытых с помощью благородного и сжалившегося всевышнего зачётов и первой сессии, даже пережитого кризиса первокурсника (это уж юноша придумал сам, но никто не в праве его осуждать), студенчество всё ещё не казалось раем на земле, как убеждали многие в его окружении. С этим местом ассоциировалась только бесконечная апатия, выгорание и зубрёжка учебного материала, чтобы закрыть сессию и не вылететь отсюда на первом курсе, так и не познав прелести садизма написания дипломной работы. Ох, этот увлекательный аттракцион только предстоял, но молодой человек уже очком чувствовал, что отымеют его по всей изощрённой программе. Как умеют только на злоебучем лингвистическом факультете. Его французский был очень беглым, однако хуже него был только испанский, изучаемый в школе факультативом. Не то, чтобы юноша рвался к языкам, однако с переводом на другую специальность всё мешкали, что невероятно раздражало. Возможно, был кто-то достойнее его, кто тоже переводился туда? Нет, быть такого не могло, он узнавал в деканате об этом, и там сжалились, обещая выделить место. Тогда какого чёрта всё ещё не объявили об окончательном решении? Ему что, как грёбанному Хатико сидеть и ждать под дверью, чтобы узнать окончательный вердикт, подобно подсудимому? Нет, так не пойдёт. Делая ещё один шаг в направлении своей кафедры, парень врезался плечом в мимо проходящего студента и, вздрогнув от неожиданности, невнятно буркнул извинения. Ему не хотелось ни затевать спора, ни выяснять отношения, ни уж тем более разговаривать с тем, в кого по неосторожности впечатался. — Пришёл передать что-то старшему брату? – тотчас послышался насмешливый голос. — Скажи его факультет, я передам. Медленно, словно в замедленной съёмке, парень повернул голову и встретился с горящими карими глазами того, кто сморозил этот бред. Говоривший был выше юноши, однако это вовсе не пугало. Скорее наоборот, позабавило недовольного лингвиста. — Вижу, берега ты совсем попутал, раз уж позволяешь так высказываться, – он сделал шаг вперёд и вскинул голову, чтобы лучше видеть своего оппонента. Вот же вымахал, чертяка. — Ударился о высокую балку и растерял все имеющиеся мозги? — А ты умеешь злиться, малыш, – вновь усмешка. Злая. Неприятная. Молодой человек захотел развернуться и уйти, как и делал это прежде со всеми задирами старшей школы. Однако что-то щёлкнуло в его затуманенном разуме, и он решил остаться. Ну да, словестная перепалка была как раз кстати, удружил, высокий незнакомец. — Если ты хотел вывести кого-нибудь в этом проклятом университете на эмоции, у тебя великолепно вышло. Съебись в закат, ведь этот самый малыш имеет свойство очень больно бить. — Интересно, – лингвист сделал шаг назад, когда его собеседник приблизился. Чисто инстинктивно. — Я не думал, что моя не в обиду брошенная фраза так заденет такого неженку. Ты откуда, злюка? Однако вопрос остался проигнорированным. Юноша молча неотрывно наблюдал за высоким мудаком, позволяющим себе лишнего. Ему было любопытно, куда это всё может зайти, но и выдавать сразу все тузы не хотелось. А вот пусть сам гадает с какого факультета жертва его подколов. Стоять в этой тишине, которая перекрывалась лишь разговорами других студентов на фоне, было безумно некомфортно, однако лингвист ничего не высказывал. Эта битва определённо должна быть за ним. Надо же на ком-то сорвать злость, ведь так? И если уж тех немногих друзей отталкивать от себя не хотелось, то этот самоуверенный и язвительный кретин подошёл как нельзя кстати на роль условной груши для битья. Напряжённую атмосферу пустыни, будто здесь вот-вот появиться перекати-поле, прервал громкий звук мелодии телефона. Входящий звонок высветился на мобильнике лингвиста, однако стоящая напротив него шпала тоже полез в карман, но быстро убедился, что его никто не беспокоит. Хмыкнув, молодой человек, кому предназначался звонок, увидел в этом прекрасную возможность уйти и тотчас воспользовался таковой. — Да? – повеселевшим тоном ответил на вызов парень, мельком оглядываясь назад. Тот незнакомец всё ещё стоял на месте, сунув руки в карманы своих чёрных джинсов. Весь такой из себя крутой. Как же. — Я впервые настолько рад тебя слышать, Аку. — Да что ты? – послышался равнодушный голос на другом проводе. Этот загадочный мальчишка всегда был скуп на эмоции, но его друг привык к такому поведению. — Ты в кампусе? — Направляюсь к кафедре. Ты что-то хотел? Я могу выйти, дело-то не срочное. Вот если бы меня вызвал деканат с новостью о переводе, тогда бы пришлось дважды подумать… — Помолчи хоть минуту. Хватило бы простого «да», – на фоне послышалось шуршание, словно Акутагава открывает упаковку снеков. Как полевая мышь. Юноше понравилось это сравнение, и он даже улыбнулся, но вслух высказывать такое было равноценно скорейшей смерти от рук своего лучшего друга. — Не хочешь встретиться? Я познакомлю тебя с человеком, который заведует студсоветом литературного факультета и, кажется, ещё чем-то, я так и не понял, что сморозил этот придурок. Говорит, может помочь с переводом, если нужно прямо здесь и сейчас. Лингвист замолчал. Неужели всё так просто и можно было просто обратиться к президенту студсовета, чтобы он посодействовал? Это третьекурсник? Выпускник? Да хрен с ним, главное, чтоб помог. — Чуя? – шуршание прекратилось. — Ты меня вообще слушаешь? — Я продам душу дьяволу за это знакомство. Мысли материальны. Он действительно продал душу дьяволу. Не просто дьяволу, а неебически изворотливому и хитрому прихвостню самого Сатаны. Лучший ученик, чтоб его, отличник комсомолец и любимец короля Ада. Наверняка ему выделили лучший котёл. Чуе, безусловно, нравилась идея знакомства с президентом студсовета, ведь сам статус подразумевал не последнюю роль в участии жизни учебного заведения. Однако, если бы он знал, на что подписывается, ни за что в жизни не рвался так рьяно увидеться с этим героем-спасителем. Рюноскэ уже ждал внизу, когда Накахара, хмурившись, осматривал территорию кампуса. Этот студгородок не отличался ни от какого-либо другого, однако каждый раз проходя здесь, юноша чувствовал давление престижа этого места. Да, он попал сюда своими силами, никого не подкупая и на совесть сдавая все экзамены, однако все вокруг казались ему намного умнее самого Чуи. Или это сказывалась его неуверенность в себе, порождённая злостными языками, сплетничавшими за спиной ещё маленького парнишки, который только хотел любви и всеобщего признания. Дружбы. Знакомства. Ничего такого, что могло бы как-то кому-то навредить. Дети злые – это факт. Однако Накахара познал это на своём горьком опыте. Глядя на себя в зеркале, он чувствовал только отвращение к себе, к этим ярко-рыжим волосам, подобно пламени, к едва-едва заметным веснушкам, к росту. Ко всему, что было хоть как-то связано с ним самим. Именно поэтому сейчас Чуя не расставался со своей излюбленной шляпой, чтобы хотя бы минимально скрыть свой цвет волос. Если рост исправить было невозможно, то хотя бы это недоразумение на голове можно было стыдливо прикрыть и спрятать с глаз долой. Завидев своего лучшего друга, лингвист лениво поднял руку, оповещая о своём прибытии, но так и не был замечен. Акутагава с кем-то увлечённо говорил, опираясь о дерево. Его собеседник, выглядящий до боли знакомо, над чем-то смеялся и расплывался в довольной улыбке. Чеширский кот, не иначе. Такой же хитроумный и подозрительный. Чуя с таким бы не то, что в разведку не пошёл, даже находясь в одном в отряде близко бы не подходил. А, кажется, он понял, в чём крылось такое резкое отторжение того, с кем он не был даже лично знаком. Шпала злоебучая, завладел всеми людьми в этом кампусе, змий проклятый. — Аку, – окликнул наконец лингвист, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован не к другу, а к тому, кто стоял подле и продолжал улыбаться. Только теперь его улыбка была больше похожа на хищный оскал довольного зверя, загнавшего добычу в ловушку без возможности выбраться. — Какого чёрта этот ящер переросток здесь делает? Кажется, ты хотел меня с кем-то познакомить. И я молюсь всем существующим и несуществующим богам, чтобы этим «кем-то» не оказался стоящий передо мной неудавшийся эксперимент доктора Франкенштейна, завладевший его именем. Рюноскэ лишь пожал плечами, отталкиваясь от дерева. Он положил руки на плечи Накахары, склонив голову в безмолвном сочувствии. «Ну нет, блять, только не это, умоляю». Взгляд рыжеволосого щеночка, загнанного в угол, метался между своим другом и шпалой, стоящей чуть позади. Бог определённо проклял свое земное чадо, наградив такими великими случайностями. — Следует смириться, мой дорогой друг, что иногда нам приходится иметь дела с такими недалёкими людьми, – Акутагава искренне похлопал оцепеневшего лингвиста по плечам, пытаясь выразить максимум поддержки. — Это закон джунглей, Чуя-кун. — Я всё ещё здесь, а вы всё сплетничаете обо мне, как восьмиклассницы на переменке. Рюноскэ резко повернулся к заговорившему человеку. Последний слишком сливался с деревом, чтобы было возможно его заметить. В мыслях лингвиста пронеслась прекрасная картина того, что этот придурок всё же сольётся с матушкой природой, однако это было что-то из разряда чудес света. Да и природу, признаться, жалко. Терпеть такое и врагу не пожелаешь. — Завали, – огрызнулся Акутагава, нахмурившись. Его тон был предельно спокоен, однако всё его существо так и кричало о том, как его всё раздражает, и он готов если уж не сломать кому-то ребро, то хотя бы жизнь. Знатно подпортить кому-то этот чудесный солнечный денёк. Или не только денёк, но всё будет зависеть исключительно от поведения его внешнего раздражителя. — Чуя-кун, позади меня стоит тот самый распиздяй, занимающийся всей деятельностью студсовета. Как его туда приняли известно лишь одному Господу Богу, не спрашивай меня об этом. По глазам ведь вижу, что собирался. Лингвист молча кивнул и перевёл взгляд на литератора, судя по всему. Он не выглядел так, словно занимается каким-либо искусством, помимо пожирания эмоций из посторонних людей. Хотя сейчас, в 21 веке, Чуя был уверен, эта многоэтажка смело может заявить, что его способность вызывать раздражение тоже относится к искусству. Кто знает, что у душевнобольных людей на уме. — Дазай Осаму, – сам представился юноша, делая шаг в сторону лингвиста. Шутливо поклонился и едва ли не потянулся за ручкой знатной дамы. Джентльмен, не иначе. За свою выходку получил предупреждающий взгляд ярких голубых глаз, и тотчас поднял руки. Для пущей убедительности не хватало белого флага. — Президент студсовета литературного, иначе говоря филологического, факультета и первокурсник. — Первокурсник? Там настолько всё плохо с наличием кадров? – Накахара сделал шаг назад, стряхивая со своих плеч руки Акутагавы. Тот сам не заметил, что слишком долго касался друга. Его оплошность. — Осаму, ты не выглядишь как человек, заслуживающий даже толику доверия. — Мне и не нужно его заслуживать, малыш Чуйка, – лингвиста передёрнуло от своего исковерканного имени в устах этого недальновидного (как раз дальновидного за счёт своего роста, многоэтажка ебучая). — Но перевестись хочется тебе, а не мне. Эта приторная улыбочка всё ещё цвела на губах Осаму, заставляя лишь кривиться в отвращении. Какой же самодовольный ублюдок, почувствовал себя нужным. Неужто так недостаёт внимания людей? Ха, да Чуя готов поспорить, что этот придурок раздражает лишь одним своим присутствием. Аура в аудиториях мгновенно темнеет, и в самых дальних углах кабинета появляются два ярко-ярко красных глаза. Вампирам негоже расхаживать с карим плебейским цветом глаз. У них – алый, самый элитный. Наверняка этот литератор был предводителем всех чесночнофобных. На утверждение о переводе Накахара ничего не ответил. Лишь отвернулся, обдумывая слова Дазая. Он был чертовски прав о том, что это исключительно проблема Чуи, но признавать этого юноша не будет до последнего. Гордость скоро перепрыгнет Эверест в три счёта. Какой же ты мелочный, Накахара. Стоит лишь попросить о помощи, а не ломаться, как девчонка в пубертатном периоде. — Говори, что нужно, – всё же сдался лингвист, вновь взглянув на литератора. Тот лишь глухо засмеялся и протянул руку. — Что? Ты в своём уме? Я что, похож на псину, которую ты будешь вести на поводке? — Сойдёшь за домашнюю лису, если приручить, – Накахара едва сдержался, чтобы не врезать по довольному лицу президента злоебучего студсовета. Господь, лучше бы он дождался вердикта декана. — Меня всё интересует вопрос. — Давай быстро. — Стал бы ты грубить мне в коридоре, если бы знал, что по итогу твоим спасителем окажусь именно я? Накахара на это только рассмеялся, скрестив руки на груди. Акутагава, стоящий на расстоянии нескольких шагов от своего друга, лишь улыбнулся, листая что-то в телефоне. Наверняка кто-то из группы передал своему не слишком заинтересованному в учебном процессе старосте, что в среду пары отменены. Это касалось всех факультетов, потому было вопросом времени, когда и до историков дойдёт информация. — Эй, – Дазай щёлкнул пальцами у лица Чуи, привлекая внимание. — Мог бы быть чуть повежливее с тем, кто замолвит за тебя словечко перед деканом. — Таким как ты, имеешь в виду? Язвить человеку, с которым случайно столкнулся? – злость в этом рыжеволосом комочке нервов кипела и готова была вот-вот вырваться наружу. Но нельзя перед этой многоэтажкой показывать свои иголки. Придавит ещё, если будет падать. Кто знает, насколько этот мудаёбень злопамятный. — Кто же знал, что ты такой неженка. — Ещё слово, и я тебя тресну, – лингвист снизу-вверх смотрел на своего оппонента, однако это не мешало ему выглядеть достаточно угрожающе. Будто отбившаяся от стаи собака вот-вот откусит тебе ногу, если сделаешь хоть одно движение не в ту сторону. — Перевод. Говори, что нужно. Осаму криво улыбнулся, выпрямившись во весь рост. Ух ты, блять, солнце чуть ли не перекрывает. Вот кого можно было бы свободно использовать в роли зонта как от дождя, так и от солнца. Может же быть полезным для общества, когда захочет. — Я потороплю декана с переводом, от тебя ничего не требуется. Однако, – он выглядел довольным. Ну прямо-таки кот, наевшийся сметаны и теперь нежащийся под пригревающим солнышком, — ты останешься моим должником, Чуя-кун. — Чего? – воскликнул Рюноскэ впервые за весь разговор этих двоих. Вот этого Дазай явно не уточнял. Вот кто настоящая хитрющая лисица, чёрт бы его побрал. — Мы так не договаривались. — А ты думал, я – добрый самаритянин? Приют для бедных и обездоленных? Зачем мне помогать ему, если ничего взамен не получу? Накахара нахмурился. Он предвидел такой исход событий, ведь бесплатный сыр – только в мышеловке. А в случае Осаму там и сыра нет, и мышеловка всегда открыта, но хорошо замаскирована. Заходи, добрый гость, всегда рады. Ну конечно же. Согласие на эти условия означают собственноручное подписание контракта на передачу себя в руки самому дьяволу в рабство. Или того хуже. Смотря до чего изощрённая фантазия этой шпалы додумается. А, глядя на этого бродячего кота, сразу понятно – додумается он до многого. Что ж, не готов неудавшийся лингвист ещё прощаться со своей гордостью и честью. Во всех смыслах. — Нет, – резкое заявление немало удивило Осаму и порадовало Акутагаву. Накахара отчётливо слышал это протяжное «фу-ух» из уст своего друга. — Дождусь решения декана. Эта битва была за Чуей. Но взгляд Дазая говорил о другом. Господь всемогущий, что это был за взгляд я-тебя-понял-но-не-отстану. Брр, жуть.