Мой друг с чернильницей и тайной

      Порой случаются события, которые клеймом врезаются в память, въедаются в сердце, занимая там особенное место. Они становятся исключительными, раз в жизнь происходящими. И от призраков этих событий не избавиться уже никогда.       Я слишком хорошо помню свои юные годы в Петербурге, когда молодость упорно закрывала глаза на бытовые проблемы, воображая все неурядицы частью большого романтического приключения. В те времена я смотрела на мир широко распахнутой душой. Да, именно душой, потому что свято верила, что по-настоящему важные вещи глазами не увидеть. Это был период первых радостей и разочарований, больших и маленьких побед, важных открытий. Помню, что не имела недостатка в знакомых и приятелях, с кем-то из них наши жизни, кажется, прямым образом пересеклись, а кто-то едва прошел по касательной. Но из всех вальсом проскользивших лиц, я особенно ярко помню лишь одно.       Я жила в том петербургском многоквартирном доме, в котором каждое соприкосновение ступни с лестничным порожком порождает жалобный скрип, напоминая о старине сооружения. Эти резкие звуки всякий раз помогали сбросить сонное оцепенение, порождая во мне мысли о зыбкости и неустойчивости всего в нашем мире, неумолимом марше времени. Я быстро запомнила лица всех своих соседей. Задача не из сложных — до ужаса похожие друг на друга, скучные, ничего не выражающие физиономии словно сливались с серыми стенами. И лишь один человек не подходил под общее описание. Его глаза я сразу выделила из череды остекленевших взглядов.       Спокойная сила, исходящая от его взора, в глубине которого словно нашла пристанище стихия, резко контрастировала с вечно блуждающими взглядами всех доныне знакомых мне людей, которые будто находились в тревожном ожидании внезапного нападения. Я и сейчас храню в сердце образ этого человека, годы не в силах обесцветить мои воспоминания. Позволю себе называть его Писателем, потому что имя уже не имеет значения. Он был немного небрежен и неряшлив на вид, его густые волосы цвета темного шоколада всегда были растрепаны, словно ветер запутался в непослушных прядях, челка упрямо падала на глаза. Из-под мешковатой старомодной одежды выглядывали худые конечности, длинные пальцы неизменно перепачканы чернилами. Под глазами покоились глубокие тени — верный признак того, что сну Писатель уделял крайне мало времени. Не берусь говорить о его возрасте — определить по внешним данным было невозможно, кажется время чертило свою линию параллельно линии жизни этого человека. Важнейшими элементами его жилища были высокие горы фолиантов и бесчисленные репродукции картин известных художников на покрытых синей штукатуркой стенах. На прикроватном столике потрепанные томики Мандельштама и Керуака — те немногие признаки, которые выдавали, что в комнате действительно кто-то обитал. Мой таинственный друг был крайне нелюдим, за несколько лет нашего знакомства я ни разу не заставала у него гостей, не слышала в разговоре упоминаний о родных или друзьях. Его образ жизни был почти затворнический. Однако меня необъяснимо тянуло к этому человеку. Это дитя вселенной для меня представилось точкой соприкосновения человека и искусства, природы, космоса. Таким я знала Писателя, таким я помню его и сейчас.       Мы могли молчать часами, наблюдая, как за окном молоком разливается туман. Порой, мне казалось, что он забывает о моем присутствии в комнате — так далеко убегали его мысли. И мое красноречие бессильно, чтобы в полноте передать ту сокровенность смыслов, которая скрывалась в его редких речах. Я помню, как боялась неуместной репликой спугнуть его, нарушить хрустальное равновесие момента, поэтому большую часть времени я молчала, надеясь, что он доверится мне, почувствует во мне верного слушателя, готового внимать всем его словам.       Мне уже никогда не забыть нашей последней встречи, того внезапно родившегося разговора, что тронул меня до глубины души, не забыть выражения черных глаз, которые и сегодня преследуют меня во снах.       Над землей клубилась предрассветная мгла, за окном виднелись пышные кружева осеннего сада. На столе остывал чай — едва уловимый запах мяты. Ах, запахи — предвестники бессмертия воспоминаний. До рассвета и моего отъезда из Петербурга оставалось два часа. В те хрустальные минуты я видела другого человека — нет, на нем был все тот же старый полинявший пиджак не по размеру, Писатель все также сжимал за спиной перепачканные синими чернилами пальцы, но изменились его глаза. Эти глаза цвета спелых вишен… Они словно стремились поделиться со мной некой тайной, которую Писатель хранил, кажется, уже целую жизнь, но ревностно ждал момента откровения. Его силуэт, слишком прямой, слишком реальный для того почти магического мгновения, не вписывался в прозаичность окружения. Он не отрывал от меня пронизывающего взгляда, словно стремился заглянуть в душу, прочесть мысли, увидеть и познать всю мою сущность. Выдержать его взгляд было трудно, но еще труднее было отвернуться. В те беспощадно убегающие часы я узнала о Писателе больше, чем за все бесконечные дни наших встреч. Если я вообще что-то знала о нем раньше. Он не говорил со мной на языке имен и адресов, я слышала монолог его сердца. Я узнала о его многолетних скитаниях, о праздном образе жизни, о бедных временах, проведенных в пестрой толпе, как мантру шепчущей заученные речи, о временах богато украшенных, потраченных на стянутые масками лица. Я узнала о удивительном моменте откровения, изменившем его. До банальности просто. До восхищения трогательно. Я смотрела на мир с высоты горных вершин его глазами. Он полностью завладел моим сознанием, на миг — краткий, но ослепительно яркий — я думала его мыслями, чувствовала его сердцем. Мысленному взору открылась картина, написанная самым совершенным в своем искусстве мастером — Природой. Жадно глотая слова, я видела тянущиеся далеко за горизонт цепи гор, заснеженные вершины которых сливаются в идеальном единстве с небом. А вокруг ни звука — идеальная тишина. Только время и пространство, извечные спутники умирания и воскрешения, соединились в одной точке. Я говорила со Вселенной, я внимала ее песне.       Конечно, это была не я. С пугающей и пленяющей страстностью Писатель вел меня по закоулкам своей памяти. Здесь, один на много лет и на много миль, среди вековых каменных великанов, он ощутил свою ничтожность и уязвимость. Что есть человек во вселенной? Краткая вспышка времени в сравнении с бесконечностью, среднее между всем и ничем, бытием и небытием. Писатель открывал для меня свои мысли. Он понял, что человек не в силах приблизиться к пониманию мироздания, его начала, неприступного, скрытого от людского взора, ему не постичь бесконечности, в которой ему же и суждено раствориться. Я следила за торопливо бегущей мыслью Писателя. Кажется, волнительной быстротой он пытался показать, как внезапно и стремительно его настигли перемены. Он поведал мне, как отчаянно стремился поделиться сокровищами своего сердца, но не нашел ни одной души, которая была бы готова принять этот дар. Вскоре он оставил общество, в котором его все чаще охватывало чувство скуки. Теперь его самыми верными спутниками стали чернильница да блокнот.       Писатель не ждал моего одобрения, он говорил так, как ему казалось правильно. Честно. Он уповал на потерянность человека в мире, о бедственности его положения, о смертельной хрупкости, о том, как безнадежно мы пытаемся найти смысл в круговороте всевозможной деятельности, которая всегда оборачивается глупой праздностью. Мы убежим от перспективы остаться наедине с собой, пытаемся спрятаться о тяжелой мысли о том, как мы одиноки в этом мире.       Нет, Писатель, конечно, вовсе не стремится исправить человеческую природу, переписать ее натуру. Просто ему был комфортно в своем маленьком мире, комфортно бродить одному по ночным пустынным дворам, где дроби его каблука вторят только капли дождя, комфортно собирать мяту и мелиссу где-то на полянке, где особенно трогательно ощущать единение с природой.       Я не могу сказать, почему Писатель решил доверить мне самое сокровенное, из всего, что имел — свои мысли. Возможно, потому что мы оба точно знали, что это наша последняя встреча.       Я дописала последнее предложение и захлопнула ноутбук. Меня охватило чувство невероятной скуки — совершенно расхотелось отвечать на все эти многочисленные письма с короткими поздравлениями с Рождеством и призывами к обмену новостями. Что, в сущности, связывает меня со всеми эти людьми, что раз в год заставляют себя пробежаться пальцами по клавишам и напомнить о своем существовании? Мне страстно захотелось увидеть Писателя. Но я знала, что это невозможно. Он ясно дал понять, что весь свалившийся на меня груз его незамысловатой философии дальше я должна нести сама. Кажется, его больше не видели в том старом петербургском доме. Возможно, он вовсе покинул страну.       Я выглянула в окно — предрассветная мгла. Мерное тиканье часов — сто двадцать минут до рассвета. Я смотрю на чашку давно остывшего чая, вновь перевожу взгляд на догорающий последними красками осени пейзаж за окном — впервые за все эти годы чувствую, как внутри разливается тишина и покой. Мне не нужна встреча с Писателем.