Еще реже спускался в киоск за вечерней газетой. Но, как правило, он предпочитал насиловать собственный мозг не сводкой новостей, а собственными мыслями, которые, почти всегда, уходили чуть дальше, чем день насущный. 1989 год, ноябрь, после падения Берлинской стены. Саша медленно скатывается в пучину депрессии, но еще не сидит на запрещенных веществах. Советский Союз в шаге от развала.

— Я не хочу… уходить, — сбивчивым шепотом слетает с его дрожащих губ. Слез нет, но что-то так странно дрожит на кончиках белесых ресниц. Александру кажется, что здесь что-то большее, чем слезы, – Миша сейчас всей душой к нему нараспашку, всеми страхами и сомнениями, каждым порезом и ожогом, всеми болевыми точками доверчиво открыт для него. AU, где Ленинград и Москва предчувствуют, что у Миши в 30-х поедет кукуха, и вместе ее оплакивают((

Попытка безнадежного романтика выразить нежную привязанность к Северной столице. Попытка рассказать о любви к городу и любви в городе. Попытка научиться замечать не только фасады зданий, но и людей.

Спокойная сила, исходящая от его взора, в глубине которого словно нашла пристанище стихия, резко контрастировала с вечно блуждающими взглядами всех доныне знакомых мне людей, которые будто находились в тревожном ожидании внезапного нападения. Я и сейчас храню в сердце образ этого человека, годы не в силах обесцветить мои воспоминания. Позволю себе называть его Писателем...

- Я всегда вижу в тебе свет. Всегда, – оборвал ее Лиам. – Порой совсем редкий, полупрозрачный как дымка, а порой плотный, пробивающий своей силой тугие засовы твоей души. Ты как прохладное утро после ночной грозы. Ты словно пробуждение после тревожного сна, словно последняя крупица надежды среди всепоглощающей ненависти. Лилит, мой дом там, где ты. И ни одно место в мире не способно подарить мне это чувство. Милая, я люблю каждый твой полутон. И я никогда бы не захотел что-то в тебе изменить.