Сладкая жемчужина

Чайлд не любит Инадзуму: жарко-сырой климат, красные, словно застывшие в вечной осени, клёны и замкнутый, ходящий по струнке народ. Все острова за пределами портового Рито (на одном конце чихнёшь - на другом пожелают здоровья) больше похожи на мух в янтаре. Райден хотела втащить свой народ в вечность железной рукой, даже не заметив, что они сами уже влезли в это болото. На сакуру у Чайлда и вовсе не то аллергия, не то просто раздражение. Если бы не дети и Ёимия, поездка оказалась бы вовсе сплошным разочарованием. А так - он и задание выполнил, и бумаги разобрал, и купил подарки на всю семью... И влюбился. Чайлд сравнивает свои эмоции с вычитанным в романах - больше не с чем. У него нет близких: какая в Фатуи близость, если каждый Предвестник шпионит за другими и щедро готов платить за малейший секрет коллеги? Переживаемые им чувства слабо похожи на бурю эмоций у героев из материных книжек, где всё больше походит на всепожирающий лесной пожар. Чайлд сказал бы что это - сладость и тепло, желание улыбаться и смотреть, смотреть. И слушать. Он не пытается сделать шаги навстречу, показать как-то: "Ты мне нравишься", опасаясь испортить короткую дружбу. Недостаточно сыграть с детьми, убить парочку хиличурлов и понарошку победить выдуманного Ёкая, чтобы тебе ответили взаимностью. Ёимия подарила ему главное - ощущение нужности и близости, не побоялась ни репутации убийцы, ни мёртвого взгляда; не прогнала в ужасе от детей, напротив, она шутила и дурачилась. С ней было просто - Чайлд даже забыл, что лук Ёимия носит не только для вида, и невольно проникся уважением, когда пущенные ею стрелы в два счета уложили лавачурла у заводи. Ёимия, взглянув на его удивленное лицо, приложила палец к губам: "Тсс!" - и тихо засмеялась. "Я тоже кое-что могу", - сказала она. - "Но давай мы не будем говорить об этом детям, хорошо? Соука испугается, монстр был огромным". О Царица, не девушка - просто мечта. В ней было всё, чего можно было пожелать, от нежности и любви к детям до силы и готовности защищать. Конечно же, Чайлд соглашается. Он бы вырезал ради неё все лагеря хиличурлов на каждом треклятом острове и убил кого угодно, только попроси - хорошо, Чайлд вовремя отдергивает себя от необдуманных слов. Вряд ли Ёимии понравится всё, что он способен предложить, ведь это - смерть и горечь, вечные расставания и письма, доходящие до адресата раз в полгода. Он думает о Ёимии всю дорогу до "Фейерверков Наганохары". Вечер клонится к ночи, детей они только-только вернули по домам - вернее, возвращала Ёимия, сам Чайлд старался на глаза родителям не попадаться. Провожатый Ёимии не нужен: кого ей бояться в родном городе, где каждый - или друг, или знакомый? Чайлд всё равно идёт, чувствуя неловкость, даже стеснение, но улыбается на каждую шутку, невольно посмеивается в ответ на смех Ёимии. Уезжать не хочется, он смотрит на Ёимию и в душе тепло, будто холодное море согрелось под лучами летнего солнца. Водную толщу осияли золотые лучи и морские чудовища до поры попрятались в глубину. Солнце всегда заходит за горизонт, ночь сменяет день, все чудовища вернутся вместе с привкусом крови во рту и кошмарами, но это будет потом. Пока есть улыбка Ёимии, её твёрдые, но деликатные пальцы, изредка касающиеся его руки, их короткий путь до магазинчика и одновременно дома. Даже треклятые лепестки сакуры не бесят. Это всё уже больше, чем он может рассчитывать. И, когда Ёимия приглашает Чайлда зайти, он озадачивается, пытаясь вежливо отказать. Это неприлично: приходить в чей-то дом после захода солнца, пусть и по приглашению; он бы сам не обрадовался, реши какой-то парень посетить Тоню так поздно. Что скажут люди? Ёимия смеётся: "Ничего страшного, ты же мой друг!" Короткое "друг" согревает Чайлда. Он сдаётся. В доме пахнет порохом, летом и любовью. Маленький и невзрачный, он полон радости, чем напоминает родительский. Чайлд у себя на родине в сумме проводит дай боже пару недель в году - слишком мало чтобы отогреться у семейного очага, а потому невольно расслабляется, стоит устроиться на подушке и подогнуть ноги. Ему хорошо настолько, что даже притворяться не надо. Знала бы Ёимия как Чайлд благодарен ей за эти короткие дни - жаль, не получается подобрать правильные слова. - Спасибо тебе, - вдруг говорит Ёимия, опускаясь рядом с ним на подушку и протягивая чашку с чаем; неудобные маленькие чашечки Чайлду тоже не нравятся, но он не жалуется. - За что? - удивляется Чайлд. - За всё, - Ёимия будто бы смеётся одними глазами. Она уставшая, но счастливая, сияет изнутри особым огнём, кажется будто вот-вот и склонит голову Чайлду на плечо, так близко они сидят. - О, - отвечает Чайлд, невольно чувствуя жар; тепло переходит в ровный ласковый огонь, растекается от сердца по всему телу, покалывает пальцы. - Я... пожалуйста? Ёимия толкает его лбом в плечо, тихо-тихо смеётся. Потом - быстро касается его щеки губами. Серёжка-шарик ударяется о шею Чайлда, когда он поворачивается и ловит губы Ёимии, пока она не успела отстраниться. Всегда так: в омут с головой, поставив всё на кон, рискуя умереть или покалечиться. Иначе то был бы не Чайлд, иначе бы он всю дорогу домой и потом терзался мыслями: а что, если?.. Ёимия не бьёт его по лицу, не вздрагивает, не отстраняется. Она отвечает, мягко раскрывая губы, касается языком кромки зубов, углубляет поцелуй. Они оба не слишком умелы, что такое целоваться представляют смутно, и это чувствуется, но усердия в любых делах Чайлду не занимать. Ёимия мягко толкает его в грудь, предлагая лечь на спину, и Чайлд перехватывает её ладони, шёпотом говорит: - Твой отец дома. Ёимия серьёзно и сосредоточенно кивает. Чайлд знает, что Наганохара-старший совсем потерял слух в последнее время, но риск быть застигнутыми остаётся. Мало ли - её отцу вздумается выйти, чтобы проверить, что творится в гостиной? Ёимия тянет его за руку в свою комнату - если что-то огороженное бумажными стенами можно назвать комнатой. Чайлду неловко до одури, но мысль, что их хотя бы не услышат, его утешает. Они ложатся на футон, обнимая друг друга за плечи, и это очень естественно, правильно... и всё же Чайлду кажется, что Ёимия в любом момент даст знак - и ему перережет горло притаившийся ниндзя из Сюмацубан. Чайлд говорит себе: "Она бы никогда так не поступила". Ёимия слишком честная, прямая, правильная. Человек, который пошёл против воли самой сёгун, не станет идти на поводу у власти, использовать детей чтобы втереться в доверие, использовать свой дом, себя - лишь бы его убить. - Всё хорошо? - спрашивает Ёимия тоже шёпотом. Они оба красные и взмокшие - Чайлд от влажного инадзумского лета и стыда, Ёимия... Он не уверен, от смущения ли, от возбуждения ли, или от чего-то иного. Расстёгивать пуговицы на кителе долго, дольше обычного, пальцы соскальзывают, но Чайлд справляется. Ёимия с интересом касается обхватывающей его грудь портупеи, чуть оттягивает и отпускает - звук получается тихий, но отчётливый. - Удобно пристёгивать оружие, - оправдывается Чайлд. - Мне нравится, - отвечает Ёимия. - Можно? Чайлд кивает. У неё ловкие пальцы, и с портупеей, и с рубашкой она разбирается куда быстрее, чем он с кителем. Когда Ёимия тянется к его ремню, он мягко отстраняет её руки и качает головой. Она не настаивает, за что Чайлд благодарен: уверенности что сможет сдержаться и не наброситься на неё попросту нет. Чайлд аккуратно помогает ей раздеться, и его опасения запутаться во всех узлах оказываются беспочвенными. Белья у Ёимии нет - только бинты, туго обхватывающие грудь и бёдра. Чайлд теряется: как это распускать? Ёимия улыбается. Её ловкости и скорости можно только позавидовать, когда она избавляется от последних деталей своей одежды. Чайлд опускается перед ней на колени, будто собираясь молиться Архонту или принимать присягу; Ёимия красива - особенно когда в тусклом свете лампы видно насколько красны её щёки. Чайлд целует её в живот, проводит языком по коже, ощущая вкус; Ёимия тихо, судорожно выдыхает. Бархатная кожа с перекатывающимися под ней точеными мышцами, пара ссадин на коленях и боку, упругая грудь с парой маленьких родинок около правого соска, светлые волосы там, внизу, запах возбуждения - всё это Чайлд запомнит на всю жизнь. Ёимия позволяет уложить её спиной на футон и раздвинуть ноги. Она распустила волосы и светлые пряди ореолом окружают голову; серёжка-шарик блестит, переливается в слабом свете, блестят исцелованные губы, блестят глаза. Чайлд целует её живот, спускается вниз, чтобы расцеловать внутреннюю сторону бёдер, поднимаясь к женской щели; запах и вкус странные, чуть резкие, прозрачная смазка кажется густой как слаймовая слизь. Ёимия вздрагивает всем телом, когда он широко проводит языком снизу вверх. В этот момент Чайлд искренне благодарен той торговке из Ли Юэ, которая уцепилась в него мёртвой хваткой и пошлым языком, рассказала про эротические трактаты и вогнала в краску. В какой-то момент ему показалось что Ин Эр сейчас его запрет в своей лавке и покажет всё на себе. Зато теперь Чайлд находит клитор с первого раза - и, судя по тихим вздохам, довольным всхлипам и тому, как Ёимия сжимает его голову ногами, он всё делает правильно. В какой-то момент Ёимия запускает пальцы в его волосы. Она старается не тянуть и не дергать, но всё равно иногда не получается - Чайлд не позволяет себе отвлекаться, но хочет сказать: мне нравится, сделай так снова, сильнее. Лёгкая боль приятна, она обостряет все ощущения, вызывает сладкую истому. У Чайлда начинает слабо сводить челюсть, когда Ёимия выгибается всем телом, стискивая бёдра, тянет его за волосы, вскрикивает и замирает, расслабляясь. Чайлд чувствует дрожь в бедрах Ёимии, прижатых к его щекам. Она лежит с закрытыми глазами, тяжело и часто дышит, будто только что оббежала весь остров, тело блестит от пота. Собственное возбуждение Чайлд решает проигнорировать. Это тяжело, но он просто ложится рядом, прижимаясь к боку Ёимии, утыкается носом в волосы - пахнет шампунем и свежим потом, а еще чем-то сладким, как конфета. Ёимия тихо спрашивает: - А ты? Чайлд пожимает плечами: он умеет терпеть и боль, и возбуждение, по сути - достаточно отстраниться от собственного тела, будто бы свести ощущения в одну точку и убрать на задворки разума. Он точно не собирается принести в дом Наганохары позор, обесчестив его дочь. Даже если Ёимия не против и он чего-то не понимает, но Чайлда воспитывали достаточно строго, чтобы некоторые правила не забылись с годами. Когда Ёимия расстегивает его ремень, Чайлд невольно напрягается, когда пальцы касаются чувствительной плоти - он стискивает зубы, чтобы не застонать. У неё на пальцах мозоли от лука и работы с фейерверками, но это только добавляет ощущениям остроты. Ёимия ласково запускает пальцы в его волосы, и это так естественно и правильно, что Чайлд выдыхает, вжимаясь лицом в её макушку, сдавленно мычит, стоит её рукам начать двигаться. Насухую это ощущается болезненно, жёстко, как бы Ёимия не старалась быть аккуратной; Чайлд сжимает её плечо и грудь, надеясь, что не оставит следов, что он достаточно нежен. Упругая полнота плоти под пальцами, твёрдый сосок под ладонью, её неумелая, но старательная рука - сдерживаться невероятно тяжело, и он кончает, до крови закусив губу лишь бы не закричать. - Пахнет... необычно, - говорит Ёимия, и Чайлд приподнимает голову, чтобы обнаружить, что она слизывает семя с пальцев. - Извини, - заливается краской Ёимия. - Мне интересно, - поясняет она. - Соленый и немного горький. Я тоже солёная на вкус, да? - Да, - бормочет Чайлд, пытаясь взглядом отыскать чем можно вытереться. Ему неловко, но в теле такая приятная слабость, что голова кругом. А ведь ещё нужно добраться до Рито, не опоздав - корабль придёт на рассвете. У него будет не больше пары часов, пока разгрузят товары для баз и посольства. Ёимия целует его в щёку. - Мне понравилось. А тебе? Чайлд отвлекается от поисков полотенца, чтобы обнаружить что Ёимия справилась и без него, достав отрез ткани из-под футона. Она уже и вытерлась, и убрала следы семени с собственного тела. Вопрос доходит до него не сразу. Отвечать не хочется, это стыдно, хочется спрятать взгляд, но Чайлд предпочитает твёрдо сказать: - Да. Сказать "спасибо" было бы идиотизмом, но что ещё добавить он просто не знает. Ёимия решает этот вопрос легко: - Я рада, - отвечает она, прижимаясь к Чайлду всем телом, щекой - к груди, там, где часто бьётся сердце. - Повторим, когда ты вернёшься? Мне кажется, у нас хорошо получилось. - Я, - слова даются тяжело, - Я не уверен что смогу скоро вернуться. - Не страшно, - судя по голосу, Ёимия улыбается. - Я дождусь. Или... если папа уйдёт, то отправлюсь путешествовать, как и собиралась. Тогда мы будем видеться намного чаще. На мгновение Чайлд искренне желает, чтобы её отец умер поскорее, желательно сейчас, тогда он заберет Ёимию с собой, и не отдаст никому, приведёт в семью - и родители, и братья с сёстрами её полюбят, дадут новую семью, дом полной чашей, всё-всё-всё. Он не знаток ядов, но у Дотторе полно зелий, которые невозможно обнаружить в крови, смерть может быть похожа на сердечный приступ или финал долгой болезни, никто и никогда не узнает, кто был виноват. Чайлд со стыдом отметает эту мысль. - Хорошо, - говорит он. - С радостью, товарищ. Ёимия тихо смеется. - Не забудь фейерверки, которые я сделала для твоей семьи. Будет очень красиво. - Не забуду, - обещает Чайлд. Ёимия похожа на вспышку в его жизни, над мимолетное сияние фейерверка в вечной ночи, и каждое мгновение становится вечностью из света и красоты.