Сладкая жемчужина

Первое письмо Чайлд начинает писать ещё на пути в Снежную. Делать в дороге ему толком нечего, даже потренироваться нельзя. В утробе корабля - тесные помещения, забитые грузом, а на палубе всегда полно матросов, размахнуться негде. Он ест и спит, иногда - пьёт, считая дни до прибытия. Сортирует документы, прилежно выполняет бумажную волокиту, так любимую Панталоне. Не приведи Царица сделать ошибку в финансовой отчетности: Девятый сожрёт его и не подавится. Посадит напротив себя и начнёт выедать мозг чайной ложечкой, спокойно так, не повышая голоса, с елейной улыбкой. Лучше бы орал и стучал кулаком, ей-боги. Чайлд работает так усердно, что мозги скрипят, а слова внутри копятся и копятся, будто он весь переполнен теплом, удивлением, как все так хорошо получилось, надеждой и светлым счастьем. Есть и горечь: Чайлду пришлось уйти до рассвета, торопливо расцеловав Ёимию на прощание. Она проводила его до самой кромки берега, и долго-долго махала вслед: он все оборачивался, махал в ответ как дурак и слышал смех так отчетливо, словно стоял рядом. Видел эту улыбку и улыбался сам. Другой рукой он прижимал к себе объемистый сверток: подарки для семьи, шёлк и сувениры, фейерверки и коробка с пойманными оникабуто. В нагрудном кармане сердце грел вырезанный из дерева кит. Грубоватый, сделанный в спешке, но зато аккуратно покрашенный и покрытый лаком. Ёимия смущалась, когда отдавала его: "Прости," -  говорила, - "что так простовато получилось. Я обязательно сделаю нового, ещё лучше". "Сделай ему пару," - посоветовал Чайльд. Вспышка чувств в глазах Ёимии была как сияние фейерверка в ночи. Не то ему показалось, не то просто отразилось, блеснуло во взгляде призрачное отражение неба, близкого к рассвету. Ёимия ничего не ответила, но Чайльд и так понял: сделает. Непременно. Письмо он начинает на третий день, когда сил на отчёты не остаётся, от однообразного блеска моря из вороньего гнезда только глаза болят, а от слабой, но все равно ощутимой качки в конец пропадает аппетит. Чайлда никогда не тошнит, но теперь это может быть и к худшему: в мыслях он все возвращается в маленький дом на острове Наруками, на тот футон, где они лежали, прижимаясь друг к другу обнаженными телами, обнимались и будто слились воедино. Ненадолго, буквально на короткий миг - сколько тогда прошло времени? Час, два? Лучше бы он всю дорогу страдал от морской болезни, блевал дальше, чем видел. Терзать себя мыслями, мечтами оказывается тяжелее тошноты. В Бездне Чайлд провел несколько месяцев, тогда как на поверхности прошли считанные дни. Много бы он отдал, чтобы та ночь с Ёимией растянулась также: чтобы можно было без спешки изучать её всю, впитывать запах и вкус её тела, запомнить каждое выражение лица и взгляд, стон или всхлип, движение мышц под кожей, прикосновение. Точно также открыться в ответ: я твой, возьми меня, раздели со мной нашу маленькую вечность. Чайльд начинает письмо со слов "Привет, товарищ! Надеюсь, это послание придёт к тебе не слишком поздно - я собираюсь его отправить как только доберусь до дома...". Подумав, он вычеркивает сначала "товарища", потом - строку про дом, а после и вовсе вымарывает все, кроме "привет". Долго сидит, не зная как продолжить, пока с пера не срывается капля чернил, безобразно расползаясь на листе. Чайльд крупно пишет "ЁБАНА МАТЬ", безжалостно комкает бумагу и кидает в угол каюты. Не забыть бы потом подобрать и сжечь - ни к чему другим знать, насколько бывает косноязычен Предвестник в расстройстве чувств. Первая его любовь вспыхнула кометой в ночных небесах, и, вильнув хвостом, унеслась вдаль. Может, и к лучшему - Синьора была стервой каких поискать, и Чайлд оказался только рад избавиться от иллюзий как только узнал Восьмую чуть получше. Вот уже лет пять прошло, нынешний Чайльд умеет мягко стелить где надо и проявлять жёсткость при нужде. И теперь кажется: распиши что чувствуешь, скажи: "Спасибо за все", и оставь как есть. Тебя уже назвали другом, чего ещё хотеть? Продолжения, отношений по-серьёзному - а что в итоге будет? Сердце Чайлда всегда жаждет простых радостей: доброй битвы и сытной еды, хорошего сна и веселья. Не даром другие Предвестники зовут его затычкой в каждой бочке - Одиннадцатый успевает всюду и везде, и в театр, и на балет, и подраться не забудет. Ценное качество, позволяет игнорировать и Бездну внутри, и все разрастающуюся пропасть между ним и семьёй, и ночные кошмары, и смерть за плечом. Чайлд знает, чего хочет: хочет развернуть корабль, забрать Ёимию с собой, подарить кольцо и назвать своей до скончания дней. Но сам он себе не принадлежит: живое оружие служит Царице, а Царица не спустит вольностей. Пусть государыня-матушка и проявляет к нему странную, несвойственную ей любовь, Чайльд не хочет испытывать, насколько хрупок этот лёд и как глубока скрытая пропасть. Царица с радостью женит его на хорошей девушке, но вряд ли обрадуется пиротехнику из Инадзумы. Чайльд иллюзий не питает: и свадьба, и дети нужны, чтобы привязать ещё крепче к родной земле. Он и без того предан Царице со всеми потрохами, но старые, опытные царедворцы вроде Пьеро любят перестраховаться. Если Ёимия вдруг решит дать согласие и навестит Снежную - она больше никогда не вернётся домой. Это не то, чего можно желать своей любви, пусть Чайльд отчасти рад бы навсегда оставить Ёимию себе. Голодная, тёмная сторона души всегда с ним, он слишком часто имеет дело с неприглядной изнанкой мира, чтобы не признавать эту грязь в себе. И Бездна, и Глаз Порчи, оставляет нестираемый след. А ещё он не хочет портить впечатление о себе у детей - детство должно длиться долго, не омраченное никакими бедами сильнее разбитой коленки или двойки по письму. И делать больно Ёимии тоже не хочет. Если давать волю желаниям слишком часто, не выйдет ничего путного; им было хорошо в лесу Тиндзю - пусть каждый с теплом вспоминает минувшие дни охоты на Мудзину. Мается Чайльд так до темноты, слоняется по каюте и по палубе, пугая матросов, торчит в вороньем гнезде, выгнав к дьяволам смотрового. Разок во время заката на горизонте появляется стая скатов: плоские чёрные тела взмывают над волнами и опускаются вновь, украшенные гребнями хвосты ярко переливаются перламутром. В Фонтейне за шкуру такого гада дают моры по весу самой твари; Чайльд любуется, пока вся стая не скрывается за горизонтом. Тогда из воды на миг показывается спина морского змея, чёрно-синяя, острые боковые плавники рассекают воду как клинки. Миг - и вновь только волны от края до края, и одинокий корабль посреди пустоты. Чайльд сидит в гнезде до самых звезд, пока один из агентов не решается его потревожить: даже Предвестнику нужен отдых. В письме Чайльд пишет про море, про скатов и змея, ни словом не упоминая о прошедшей ночи; пишет - "спасибо за помощь с подарками и подарок для меня" в надежде, что Ёимия все поймёт. Сны его темны как море, и полны чудовищ. Холодные глаза следят за Чайльдом из бездны - и он смотрит в ответ, пока не приходит время проснуться. В Снежной по осени стоят такие туманы, что с утра не видно ни гор, ни равнин, ни самого моря дальше сажени от кормы, только сигнальные огни бухты горят как хищные глаза. В порту Чайлд сходит первым, не дожидаясь, когда опустят трап: ему до смерти надоел и корабль, и море, хочется лишь домой, обнять Тоню и мать, потрепать по вихрастой макушке Тевкра и уснуть. Ни того, ни другого ему не позволяют: стоит каблукам высечь искры из мостовой, как Чайльд видит Елену в тени под навесом. Он тяжело вздыхает: родина встречает своего сына как любящая, но безжалостная мать. - Во дворец? - спрашивает он, различая карету и закутанного в плащ кучера на козлах. - Добрая ночь, господин Предвестник. Именно так, во дворец, господин, - отвечает Елена. Глаза у неё бледные, холодные, хотя вся внешность - как у доброй тётушки, в самый раз торговать кренделями и пряниками в семейной пекарне. Даром что Елена - гордость Пульчинеллы, женщина, способная достать звезду с неба и сесилии в Снежной. Верная настолько, насколько это вообще возможно. Не ему, Чайльду, конечно. И все же Елену ценить стоит как полезный актив, труднозаменимого работника. - Доброй, - отвечает он наконец. Внутри кареты пахнет дорогой кожей и духами Елены, приятно и ненавязчиво. Чайлд набрасывает на плечи подбитый мехом плащ и закидывает ногу на ногу. Елена садится напротив, скромно сложив руки на животе. - Вас ждут, - говорит она вежливо. - Завтра день мёртвых. Будет бал. Пока карета мчит их через весь город во дворец, Чайльд думает о письме в сумке, о деревянной фигурке кита в нагрудном кармане, и на короткие мгновения чувствует себя не Предвестником, а Аяксом, влюблённым мальчишкой, у которого есть секрет от матушки-Царицы. Секрет жжёт изнутри, теплом греет сердце, бередит душу, а поделиться не с кем. Когда карета останавливается, он выходит в рассветное утро, и небо, утешая его тревогу, стоит высоко и сияет ярко, как Глаз Бога в бою. Сегодня днем начнется большая ярмарка, а ночью будут жечь костры по всему побережью. Год пойдёт на перелом, и Царица выйдет к народу, нелюбимому ею, нелюбящему её, чтобы призвать настоящие холода на их землю. Зима сменит осень, думает Чайльд, украдкой касаясь нагрудного кармана. Он поднимается по ступенькам и думает, что в этот миг почти счастлив.