Дополнительные по математике

Шое большими, нервными шагами замер у двери класса. Эхо его шагов затихло в пустом коридоре. В голове пульсировала одна мысль: «что он наделал?» То случайное, роковое касание экрана в туалете, когда зашел этот… незнакомец. Он еще не знал, что это был Кагеяма, но предчувствие беды сжимало горло. Глубокий вдох — пора придумывать оправдание опозданию. Он толкнул дверь. Тишина. Пустота. Парты стояли аккуратными рядами под слабым светом из окна, пылинки танцевали в лучах. Ни учителя, ни одноклассников. Только странное чувство одиночества и чужой портфель — портфель Тобио — валявшийся возле его парты. «Где все?» — пронеслось в голове Хинаты, пока он неуверенно пробирался к своему месту. Он опустился на стул, звук скрипящей деревяшки гулко отозвался в тишине. Ожидание стало невыносимым. Раздался грохот. Дверь с силой распахнулась, ударившись о стену. Шое вздрогнул, подскочив на месте, сердце бешено заколотилось. В проеме стоял Кагеяма. Не привычный холодный, собранный Кагеяма. Его лицо было искажено странной смесью смятения, гнева и… смущения? Он сжимал в руке телефон так, будто хотел его раздавить. Его дыхание было чуть сбивчивым. — К-Кагеяма? — выдохнул Шое, широко раскрыв глаза. — Что… что случилось? Ты в порядке? Взгляды столкнулись. Серо-голубые глаза Кагеямы, обычно такие отстраненные, теперь горели непонятным огнем, когда уставились на рыжего. Брови резко сошлись. — Ты… — голос Кагеямы был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он шагнул внутрь, резко захлопнул дверь и щелкнул замком. Звук защелки прозвучал как приговор. — Что это значит, Хината? Шое почувствовал, как кровь отливает от лица. Обращение по имени, без привычного «придурок», прозвучало ледяной угрозой. — Я… я не понимаю, — робко проговорил он, цепляясь за спинку стула. — Что случилось? Ты выглядишь… странно. Кагеяма молча, быстрыми шагами подошел к его парте. Он не рычал, но напряжение от него исходило волнами. Он резко сунул телефон Шое прямо перед носом. На экране — та самая фотография. Неловкая, интимная, сделанная в туалетной кабинке. — Это, — прошипел Кагеяма, и в его голосе дрогнуло что-то помимо гнева. — Объясни. Сейчас же. Мир для Шое сузился до светящегося экрана. Мысли пронеслись вихрем: туалет… незнакомец… случайное касание… о боже, он же … ! Я отправил ЭТО… ЕМУ? — Нет! — вырвалось у Шое, и он инстинктивно рванулся вперед, пытаясь выхватить телефон. — Прости! Кагеяма, прости, это ужасная ошибка! Я не тебе хотел отправить! Это не для тебя! Его пальцы судорожно забарабанили по экрану, пытаясь удалить сообщение, стереть доказательство жуткого провала. Но экран завис, предательски замерзнув. От бессилия и унижения в глазах Хинаты выступили предательские слезы, затуманивая зрение. — Не мне? — Кагеяма выдернул телефон обратно с такой силой, что Шое чуть не потерял равновесие. Его взгляд стал пристальным, анализирующим, скользя по лицу рыжего, по его влажным глазам, по дрожащим губам. Гнев в его глазах вдруг поутих, сменившись настороженным любопытством. — Кому же тогда, Хината? Кому ты посылаешь… такое? — Это… это неважно! — Шое всхлипнул, отводя взгляд. — Просто… забудь, пожалуйста. Это была глупая случайность. Удалим и забудем. — Он умоляюще посмотрел на Кагеяму. Тот молчал секунду, изучая его. Потом его плечи чуть опустились, напряжение спало. — Ладно, — произнес он тише, голос потерял металлическую остроту. — Как понимаю, это меня не касается. — Он сделал шаг назад, к своей парте. Облегчение, смешанное с чем-то горьким, хлынуло на Шое. Кагеяма не злился. Но он и не… Он просто уходил. К привычному безразличию. И это было хуже гнева. — Погоди! — Слово сорвалось с губ прежде, чем Шое осознал его. Его рука сама потянулась и схватила Кагеяму за запястье. Тот остановился как вкопанный, медленно обернулся. Его взгляд был непроницаемым. — Что еще, Хината? — спросил он ровно. Шое почувствовал, как горит лицо. Он не планировал этого. Ситуация уже была катастрофой. Но что-то внутри, какая-то отчаянная искренность, прорвалась наружу. — Кагеяма, — голос его дрожал, но он заставил себя смотреть прямо в эти серо-голубые глаза. — Я… ты мне нравишься. Сильно. Но… клянусь, я не поэтому отправил тебе фото. Это не было… попыткой привлечь внимание или как-то… заманить. Это чистая случайность. И я ужасно сожалею. — Сказав это, он внутренне ахнул. «Ты мне нравишься? Сейчас? После ЭТОГО? Идиот!» Кагеяма не отдернул руку. Он стоял неподвижно, его взгляд стал каким-то тяжелым, пронизывающим. Он словно искал ложь в каждом слове, в каждой черточке лица Шое. — Нравишься? — наконец повторил он, и в его голосе было нечто нечитаемое. — И мне стоит поверить, что все это — он кивнул на телефон, потом на их соединенные руки — случайность? Шое кивнул, отпуская его запястье, словно обожженный. Он снова опустил глаза. — И… и оставим это между нами? Хорошо? — попросил он почти шепотом. Уголок губ Кагеямы дрогнул в подобии усмешки. — Я что, похож на сплетника? — он приподнял бровь. — У меня язык короче, чем у некоторых. — Его взгляд скользнул по Шое. — Эй! — возмущенно подскочил рыжий, руки инстинктивно скрестились на груди. — Это намек? Я не болтливый! Эта вспышка возмущения — такой знакомой, живой, с искрящимися глазами и надутыми губами — показалась Кагеяме не просто умилительной. Она была как солнечный луч, пробившийся сквозь привычную толщу льда, которой он себя окружил. В ней не было фальши, только чистая, непосредственная реакция, и она разбила последние остатки его сдержанности. Его рука, обычно резкая и точная в движениях на площадке, теперь двигалась с непривычной осторожностью. Кончики пальцев легли на пылающую щеку Шое. Прикосновение было прохладным, как камень у ручья, но не обжигающим, а освежающим на горячей, бархатистой коже. Подушечки пальцев медленно, почти невесомо, провели по линии скулы, следя, как под ними бледная кожа заливается густым, стыдливым румянцем, словно вишневый лепесток под утренним солнцем. Шое замер. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди и прилипнет к ладони Кагеямы. Он смотрел в эти серо-голубые глубины, обычно такие отстраненные, а теперь наполненные чем-то нечитаемым, теплым. Внутри бушевал хаос. Радостный вихрь кричал: «Он коснулся! Не оттолкнул!» Но тут же поднимал голову старый, изводящий страх: «Ледяной принц. Он — лед. От него только насмешки, обзывания, вечное принижение, как на корте. Взаимность? Нелепость. Он растает от твоего тепла лишь на миг, чтобы потом снова заморозить больнее. Беги, пока не поздно, дурак!» — А как… как воспринимать это, Кагеяма? — вырвалось у Шое тихим, сдавленным шепотом. Голос дрожал, предательски выдавая внутреннюю бурю. Он чувствовал, как все тело неудержимо тянется к брюнету, жаждет обнять, прижаться, раствориться. Но руки, словно ватные, уперлись в крепкую грудную клетку Кагеямы — последний бастион сопротивления перед безумием. Вместо слов — движение. Кагеяма наклонился. Его губы, чуть шершавые от ветра, обветренные, мягко, но властно прижались к губам Шое. Не поцелуй — присвоение. Печать, сметающая все сомнения, все страхи одним махом. Шое издал короткий, глухой звук, похожий на испуганное мычание ягненка. Его «ватные» руки все еще давили на грудь, но сила в них таяла с каждой долей секунды. Потом пальцы разжались, скользнули вверх по твердым мышцам плеч, запутались в темных, чуть колючих волосах на затылке и, наконец, сомкнулись за шеей Кагеямы, сплетаясь в тугой, нежелающий отпускать узел. Их миры слились в жарком сплетении губ и языков. Горячий язык Кагеямы проник в его рот — уверенно, требовательно, исследуя каждый уголок, сплетаясь с его собственным в немом, страстном диалоге. Крепкие руки брюнета, сильные как стальные тросы, легко подхватили его стройное тело и усадили на край парты. Скрип дерева под весом прозвучал громко в тишине класса. Разница в росте исчезла. Теперь Кагеяме не нужно было наклоняться; их глаза были на одном уровне. И в этих глазах Шое увидел не холод, а огонь — такой же пожирающий, как пламя, полыхавшее в его собственном сердце. Всю стеснительность, все мысли о «холодном принце» сдуло, как пыль. Шое вцепился в тело Кагеямы, в его рубашку, в его волосы, с отчаянной силой утопающего, хватающегося за спасительную скалу. Он не желал отпускать этот миг, эту невероятную, обжигающую взаимность. Когда из кармана его брюк настойчиво зажужжал и завибрировал телефон, Шое, не отрываясь от поцелуя, почти машинально вытащил его и швырнул на соседнюю парту. Звонок настойчиво резал тишину. Он знал, кто звонит. Но сейчас его бойфренд, весь мир за дверью класса, перестал существовать. Есть только Тобио. Его дыхание. Его губы. Его руки. Рука Кагеямы скользнула вниз, к пуговицам рубашки Шое. Движения были умелыми, быстрыми, но не грубыми. Пуговицы одна за другой сдавались под натиском пальцев, обнажая сначала ключицы, затем гладкую грудную клетку, и наконец — нежные, розоватые соски. Холодный воздух классной комнаты опалил обнаженную кожу, заставив Шое вздрогнуть. Кагеяма оторвался от его губ, его поцелуи, горячие и влажные, спустились по шее, оставляя следы, похожие на ожоги бабочек. Шое закинул голову назад, рот приоткрылся в беззвучном стоне. Когда же обветренные губы коснулись одного из сосков, легонько сжав его, а потом горячий язык обвил нежную головку, тело рыжего выгнулось как лук. Соски моментально затвердели, превратившись в напряженные бутончики на его груди. — На фото… — голос Кагеямы был низким, хриплым, его дыхание обжигало кожу Шое, — …это казалось сном. Хотя видел тебя без верха… сто раз. — Его язык снова скользнул по чувствительной груди, целенаправленно, вызывающе. На этот раз Шое не сдержался. Глухой, протяжный стон вырвался из его сжатого горла, эхом отозвавшись в пустом классе. Волна жара накрыла его с головой. Внизу живота пульсировала тяжесть, кровь приливала к члену, наполняя его, а голова кружилась, мысли таяли, как снежинки на раскаленной сковороде. Осталось только одно, чистое, животное знание: «Он хочет Тобио. Не напарника. Не одноклассника. Не неприступную вершину. Просто парня. Этого парня, чьи губы сейчас сводят его с ума.» Инстинктивно, почти неосознанно, Шое подвинулся ближе к краю парты. Теперь его бедра плотно прижались к паху Кагеямы. И сквозь тонкую ткань школьных брюк он почувствовал его — твердый, горячий, недвусмысленный ответ. Легкое, едва уловимое движение бедер — потирание, соблазнительное трение о набухшую плоть. В ответ Кагеяма резко, почти болезненно прикусил его грудь, и из его горла вырвалось низкое, удовлетворенное рычание. Его руки впились в бока Шое, сжимая, и было ясно — он едва сдерживается, чтобы не разорвать эти проклятые брюки, не обнажить соблазнительные, чуть подкачанные бедра Хинаты здесь и сейчас. Сильные руки вновь подхватили Шое. На этот раз его перевернули и уложили животом на прохладную, полированную поверхность парты. Дерево пахло пылью и старой краской. Шое едва дышал, голова кружилась от возбуждения и нехватки воздуха. Он чувствовал, как Кагеяма стягивает с него рубашку, ткань мягко соскользнула на пол. Затем пальцы вцепились в пояс брюк и белья, стаскивая их одним резким движением вниз по бедрам. Холодный воздух охватил оголенную кожу ягодиц. Стыдливость вспыхнула новым жаром — он никогда не видел его таким… — но этот стыд лишь подлил масла в огонь желания. Звонкий шлепок. Ладонь Кагеямы со всей силы опустилась на бледную, упругую плоть. Звук был резким, неприличным, эхом отразившимся от стен. Шое вскрикнул — сдавленно, но громко, ощущая, как удар отзывается не болью, а волной огненного удовольствия, растекающегося по всему телу и заставляющего его член пульсировать. Он инстинктивно прогнулся в спине еще сильнее, приподнимая ягодицы, и вновь потерся ими о пах Кагеямы, теперь уже ощущая сквозь ткань отчетливый контур его возбужденного члена. Возбужденная плоть брюнета скользила по влажной щели между его ягодиц. Кагеяма тяжело сглотнул, и из его груди вырвался протяжный, почти стонущий звук, который заставил ярко-алые уши Шое гореть еще жарче. — Это… — прошептал рыжий, закусывая нижнюю губу до боли и не переставая совершать мелкие, круговые движения бедрами, — …это тоже казалось… нереальным. — Откуда в нем столько дерзости, столько не знающей границ похоти? Рука Кагеямы вновь легла на его ягодицу, не шлепнула, а скорее погладила, оставив на нежной коже легкий розовый отпечаток. — Ты представлял этот момент? — хмыкнул Тобио, его голос звучал хрипло и насмешливо. Сильные пальцы раздвинули упругие половинки ягодиц, обнажая сокровенное. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул по трепетному розовому колечку ануса, затем вниз, к нежной коже напряженного члена Шое, уже влажного от возбуждения. От этого откровенного, оценивающего взгляда кожа рыжего покрылась крупной, отчетливой гусиной кожей. — Н-не смотри… туда, — пробормотал он, сгорая от стыда, и инстинктивно прикрыл анальное отверстие ладонями. — А что мне делать? — Кагеяма не оценил препятствия. Он легко отвел хрупкие руки Шое назад, на спину, и крепко сжал их одной своей рукой. Другой рукой он сдернул с себя галстук. Неуклюжими, торопливыми движениями он обмотал запястья Шое, связывая их. Грубая ткань впивалась в кожу. Шое дернулся, пытаясь освободиться, но связка держала. Он прогнулся в спине еще сильнее, инстинктивно подставляя Кагеяме то, что пытался скрыть. — Когда ты сказал не смотреть туда… — голос Кагеямы прозвучал прямо над его ухом, низкий и опасный, — …ты имел в виду это? — Прежде чем Шое успел что-то понять, он услышал, как Кагеяма опускается на колени позади него. И затем — шокирующее, обжигающе-влажное прикосновение языка прямо между его ягодиц. Шое вжался в парту, сжавшись всем телом от неожиданности и интенсивности ощущения. Глубокий, вибрирующий стон вырвался из его горла, когда горячий, шершавый язык Кагеямы уверенно провел по самой сокровенной складке, надавив на трепетное колечко. Тобио не спешил. Он дразнил, словно играя с добычей. Язык скользил по нежной коже вокруг ануса, то едва касаясь, то надавливая, то совершая круговые массирующие движения. Колени Шое дрожали, едва удерживая его тело. И вот кончик языка, сильный и настойчивый, уперся в самую точку, надавил и… скользнул внутрь. Растягивая, исследуя нежные, горячие внутренние складки. — Я… я не это имел в виду, дурак! — выдохнул Шое громким стоном, смесью непривычного дискомфорта и нарастающего, оглушительного удовольствия. Он ясно чувствовал, как внутри него язык Тобио обводит стенки, проникает глубже. Тело невольно сжималось в ответ, и он ощущал, как его собственный член пульсирует, выделяя обильную смазку. В ответ — только действия. Язык Кагеямы продолжал свою работу, но к нему присоединился палец. Длинный, чуть шершавый палец смазал слюной вход и начал медленно, неумолимо входить внутрь, рядом с языком. Шое вгрызся губами в собственное предплечье, пытаясь заглушить стон, ощущая, как его внутренности медленно, но верно заполняются. Язык и палец двигались в разном ритме — то вместе, то врозь, как ножницы, растягивая, готовя. И в то же время палец Кагеямы искал что-то внутри, скользя по влажным, горячим стенкам. Внезапно тело Шое сжалось изнутри с невероятной силой, словно пытаясь вытолкнуть непрошеных гостей. Но для Кагеямы это было не сопротивление, а сигнал. Нашел. Его палец нащупал крошечный, невероятно чувствительный бугорок — простату. И начал массировать его целенаправленно, с легким нажимом. — А-а-ах! Кагеяма! — Шое закричал, его тело извилось, как ударенная змея, спина выгнулась дугой. Волны удовольствия били током. — Я… я сейчас… кончу… — Колени свело судорогой наслаждения. Свободная рука брюнета обхватила его член, большой палец надавил на чувствительную головку. Шое застонал громко, протяжно, почти рыдая. Кагеяма вытащил язык и палец, его собственное дыхание было тяжелым, прерывистым. — Рано… — прохрипел он. — Терпи. — Он убрал руку с члена Шое и встал. Послышался звук расстегивающейся молнии, шелест падающей ткани. Его член, давно пылавший огнем, стоял напряженный, тяжелый. Он приставил его к растянутому, влажному входу Хинаты. Хотелось подразнить еще, но терпения не оставалось ни у кого. Тобио раздвинул ягодицы Шое шире и уперся головкой члена в трепетное колечко. Надавил бедрами. Медленно, но неумолимо, преодолевая остаточное сопротивление, он вошел в него. Для опоры он крепко ухватился за связанные галстуком запястья Шое и, опираясь на них, мощным толчком погрузился до конца. Член вошел глубоко, словно в горячее масло, заполняя, растягивая изнутри. Шое издал душевный, почти плачущий стон, смесь невероятной наполненности и острой, сладкой боли. Нетерпение бушевало в брюнете. Ждать, пока рыжий свыкнется с чужеродным телом внутри? Нет. Он начал двигаться сразу: мощные, уверенные толчки, отмеряющие глубину с высокой точностью. «Четко. Глубоко.» — ритм его плоти стал кредо. Скорость нарастала, погоня за собственным пределом. Воздух наполнился влажным шлепком кожи о кожу, гулкими ударами, эхом разносившимися по пустым партам. Тело Хинаты выгнулось дугой, внутренние мускулы внезапно сжали вторгшегося стальным кольцом — Кагеяма взвыл, извергаясь горячим потоком прямо в него. Поразительно: он не коснулся себя ни разу. Но для Тобио это был лишь финальный аккорд симфонии, а не ее конец. Наоборот, он ускорился до бешенства, вбивая рыжее тело в шатающуюся парту с такой силой, что кости таза ныли под ударами. Боль прожигала Хинату, но он терпел, ловя в ней горькое, мазохистское наслаждение. Резким рывком Кагеяма вырвался из объятий податливой плоти. И тут же, как взведенная пружина, отпущенная, он взметнулся фонтаном — горячая, густая струя ударила по мягким, пунцовым холмам ягодиц. Сперма жгла нежную кожу, оставляя влажные следы, прежде чем скатиться каплями на холодный пол. Почти небрежно, пальцы Кагеямы развязали шелковую петлю галстука, освобождая запястья. Хината тут же схватился за них, растирая багровые полосы, словно стирая улики. Тишина повисла тяжелым покрывалом. Воздух был густ от дыхания, которое они жадно глотали, избегая глаз друг друга. Слова застряли в горле, но электричество случившегося вибрировало между ними — немое признание взаимного удовольствия. — А… а учитель где? — Голос Хинаты прозвучал неуверенно, сбивчиво, как всегда невпопад. Он сполз с парты, отряхиваясь от липких капель чужого семени. Сознание медленно прояснялось. Перед ним снова стоял привычный Кагеяма — непроницаемый, с ледяным взглядом. Он лишь пожал плечами. — Опаздывает. Как обычно. — Может… домой? — Хината нагнулся, подтягивая боксеры и штаны, пряча пунцовые следы на коже. — Слушай, — голос Кагеямы был низким, с хрипотцой. — Ты не о том думаешь. У нас только что… — Он не договорил, лишь выразительно поднял бровь, начиная застегивать рубашку. Периодически уголок его губ дергался в полуулыбке — отзвук недавних мгновений. — А о чем мне думать? Что ты наконец-то… ответил мне взаимностью? — Хината заглянул ему в глаза, ища ответ. — Я тебя вообще не понимаю. Может… мы это сделали просто так? Без всего? Брови Кагеямы резко сдвинулись. — Стал бы я тебя…трахать. на парте, если бы ты мне был безразличен? — В его голосе прозвучало почти что раздражение. Вопрос снова ошеломил Хинату, ввергнув в молчаливый ступор. Он открыл рот, чтобы ответить — но тут резко дернулась ручка двери. Запертая дверь не поддавалась. Учительница, наконец, явилась. С опозданием. С того дня дополнительные занятия по математике обрели для Хинаты совершенно новое, пьянящее значение.