Пазл

Из окна просачивался серебристый свет луны, разбитый на полосы голыми ветками деревьев. Эти ветви качались на ветру, и их тени медленно скользили по потолку, будто кто-то проводил по побелке длинными тёмными пальцами. Эрнесто лежал на спине, не двигаясь, словно боялся нарушить эту зыбкую тишину. Он ощущал тепло Артура (хотя их плечи не соприкасались, но расстояние ощущалось острее, чем прикосновение), слышал ровное дыхание, и от этого спокойствия внутри поднималась зависть. — Артур... — М? Пауза затянулась. Эрнесто сглотнул. — А как люди… Забываются? Артур дал вопросу повиснуть в воздухе. — В каком смысле? — В прямом. Как исчезнуть. Не умереть. Просто… Перестать быть здесь. Чтобы не чувствовать. Чтобы не думать. Чтобы всё это… — он неопределённо повёл рукой в темноте, — перестало давить. — Ты спрашиваешь меня как врача ли как человек? — А есть разница? — Есть. Врач скажет, что желание «исчезнуть» — это сигнал перегруза. Психика ищет выключатель. Человек скажет… Что иногда так устаёшь бороться, что хочется хотя бы паузы. — И где этот выключатель? — Его нет. Есть способы притупить. Алкоголь. Таблетки. Работа до изнеможения. Отношения, которые заменяют боль другой болью. Но это не исчезновение. Это отсрочка. Эрнесто усмехнулся краем губ. — Звучит как приговор. — Нет. Звучит как честность. Когда человек хочет исчезнуть, то чаще всего он хочет, чтобы исчезла боль, а не он сам. Просто кажется, что это одно и то же. Эрнесто закрыл глаза. — А если боль — это и есть ты? Артур помолчал дольше обычного. — Тогда ты слишком долго жил в ней, — сказал он наконец. — И она стала привычной. Но это не идентичность. Это реакция. Эрнесто повернул голову в его сторону. Их взгляды встретились. — Ты говоришь так, будто это легко. — Это не легко. Я слышал истории людей, которые хотят выключиться. И знаешь что? Ни один из них на самом деле не хочет умереть. Они хотят, чтобы стало выносимо. — А если не становится? — Тогда ищут другие способы. Меняют среду. Убирают тех, кто делает боль хронической. Учатся выдерживать волну, не ныряя в неё с головой. — А если волна — это конкретный человек? — Тогда это не волна. Это источник травмы. И от него не забываются. От него уходят. В комнате стало тихо. Слишком тихо. — Легко сказать... — Я не сказал, что легко. Я сказал — возможно. Исчезнуть из мира нельзя. Но можно выйти из ситуации, в которой ты сейчас застрял. Это не магия. Это шаги. Иногда маленькие. Иногда болезненные. — А если я не знаю, кто я без всего этого? — Тогда это и есть точка начала. Не «как исчезнуть», а «кем я хочу стать, если боль перестанет быть центром» Эрнесто медленно выдохнул. Его плечи впервые за вечер чуть опустились. — Я просто очень устал, — признался почти шёпотом. Матрас прогнулся сильнее. Артур приподнялся на локте. Его силуэт в лунном свете казался вырезанным из тьмы. Эрнесто смотрел на него в ответ своими затуманенными из-за алкоголя глазами. Грим, нанесённый как щит, теперь лежал неравномерно, местами стёршийся. Артур медленно протянул руку и пальцы коснулись волос у виска — как проверка: можно ли, и не видя сопротивления, провёл ладонью по голове осторожно, мягко, едва касаясь, словно гладил по шерсти испуганного зверя. А затем по линии лба, ощущая подушечками неровности кожи, стирая грим слой за слоем. Там, где косметика исчезала, проступали тонкие линии — светлые, неровные, пересекающие кожу — шрамы. Артур провёл по одной из линий так осторожно, будто касался трещины на хрупком фарфоре. — Ты прячешься, — тихо сказал он. — Знаешь… Когда я учился, нам говорили, что шрамы — это завершённый процесс. Рана закрылась. Ткань восстановилась. Всё. История закончена. Он усмехнулся едва заметно. — Чушь. Его пальцы скользнули по второй щеке открывая ещё одну светлую полосу. — История никогда не заканчивается там, где затянулась кожа. Она продолжается внутри. Просто её не видно. Он поднял взгляд к голубым глазам. — Я не смотрю на это как врач. Мне не хочется тебя лечить. Мне хочется, чтобы тебе не приходилось больше прятаться. Его рука переместилась к подбородку, аккуратно придерживая, и Эрнесто ощутимо сжался, но Артур не собирался сокращать расстояние до опасной черты. — Твои шрамы — это не стыд. Это доказательство, что ты выжил. А выжить — это уже акт упрямства против всего, что пыталось тебя сломать. Поэтому не прячь это. Сердце Эрнесто вдруг ударило так сильно, что ему показалось, что звук разнесётся по комнате. У Майкла взгляд всегда был как лезвие — даже в ласке чувствовалась скрытая проверка, ожидание подчинения. А в прикосновениях было требование. Даже нежность звучала как условие. У Артура же нет. В его глазах не было голода власти. Не было холодной игры. Там читалась осторожность, почти уважение, и что-то ещё — уязвимость, которую он не выставлял напоказ, но и не прятал до конца. Эрнесто ощущал, как по телу разливается странное тепло, но оно не жгло, как с Майклом. Оно грело. И в голове невольно пронёсся вопрос: почему рядом с одним хотелось сжаться и исчезнуть, а рядом с другим — остаться? И Эрнесто вдруг понял с пугающей ясностью — эта «копия» нравилась ему больше. Намного больше. Не потому, что была мягче. Не потому, что была добрее. А потому что в ней не было желания сломать. И он поймал себя на том, что изучает лицо Артура так, как раньше изучал лицо Майкла. — Ты слишком напряжён. — …Что? — Скажи, ты когда-нибудь пробовал гипноз? Не сценический фокус, — добавил с лёгкой иронией. — А нормальную клиническую работу. Иногда память — это не потерянные куски. Иногда это пазл, который человек сам разбрасывает по комнате, чтобы не видеть целой картины. Подсознание умеет защищаться жёстко. Оно стирает края, размывает контуры. Он посмотрел Эрнесту прямо в глаза. — Я могу попробовать помочь тебе собрать его. Если ты готов. Эрнесто почувствовал, как внутри что-то сжалось — не от страха, а от внезапной догадки, которая вспыхнула слишком ярко. — Значит ты всё это время знал… Кто ты вообще такой? Почему ходишь со мной по пятам? Откуда ты вообще появился?! Эрнесто отпихнул его от себя и отскочил к окну, прижимаясь спиной к подоконнику. Артур поднялся следом, но он стоял неподвижно, его длинная тень растягивалась по полу, будто он сам мог проглотить комнату. Время будто замерло: каждая секунда растянулась, а молчание между ними стало тяжёлым. Глаза Артура, спокойные и сосредоточенные до этого момента, теперь казались глубокой бездной, в которой невозможно было разглядеть намерения. Эрнесто ощущал, что любое движение может спровоцировать его, что вот-вот он рванёт к нему. Сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит наружу, а дыхание становилось прерывистым, с каждым вдохом всё труднее было удерживать себя на месте. — Я не играю с тобой, Эрнесто. — Играешь! Все вы играете со мной. Я для вас игрушка? Хватит! Его ладони инстинктивно потянулись к чему-нибудь, что могло защитить, и этим оказалась пустая бутылка из-под вина. — Что тебе от меня надо?! — Я уже рассказывал тебе, — начал Артур, но на мгновение замолчал, собираясь с мыслями, и вдохнул глубоко. — Я клинический психиатр. Много лет назад переехал в Италию, искал спокойствие и возможность жить без лишнего шума. Закончил две книги, сейчас пишу третью. Моя мать живёт в доме престарелых, отец давно умер, а с другими родственниками я не общаюсь. — Почему… Почему ты мне сразу же рассказал, что всё знаешь? Ты просто втёрся мне в доверие? Я подопытный кролик для твоей чёртовой книжки?! — Нет. Я совершенно случайно встретил тебя в пекарне. Я не следил за тобой, я не собирался шантажировать или пугать. Так сложились обстоятельства. Я знал о тебе, конечно же я знал, ты интересный случай, но не более. Я не рассматриваю тебя как объект в мире психиатрии, я рассматриваю тебя как Эрнесто. Я не буду о тебе писать в своей книги, если ты сам этого не захочешь. Я всего на всего хочу быть… Друзьями. — Друзьями?.. — Да. Пить кофе, смотреть на море. Я не хочу, чтобы у нас были сухие профессиональные отношения. Я хочу знать какой ты на самом деле, чтобы ты не боялся мне открыться. Я не помогу тебе поймать Пазла, но я помогу тебе отпустить его и жить дальше. Я буду ждать, когда ты будешь готов. Но не услышав ответа ни через минуту, ни через две, Артур молча покинул комнату. Эрнесто прикусил губу, сдерживая поток слёз.

***

— Помогите! — раздался женский крик, прорезав тишину ночи. Рудольф отпихнул Майкла от себя и рванул вперёд. — Эй, притормози, — с ленивой насмешкой бросил Майкл, догоняя его. — Сейчас мордой в асфальт впечаешься. Рудольф даже не обернулся, только сплюнул в сторону, поморщившись. — На себя посмотри, мудила. Беги в ту сторону, я — в эту. Не путайся под ногами! И, не дожидаясь ответа, сорвался в противоположную сторону. Майкл рассмеялся во весь голос. Этот дерзкий, взъерошенный сопляк, который ещё минуту назад дрочил ему, чтобы не вылететь из полиции, сейчас командовал так, будто имел на это полное право. Пульсирующая эрекция отозвалась острой вспышкой внизу живота. Это было не просто возбуждение — это был голод, который не утолить жалкими попытками самоудовлетворения на кровати, где спал Эрнесто. Месяц без своего щеночка превратил Майкла в натянутую до предела струну. Фотографии, которые он затирал взглядом по ночам, стали бесполезной бумагой, а собственные руки не давал того самого ощущения абсолютной власти над трепещущим телом. Но сейчас, глядя на то, как Рудольф — такой же упрямый, такой же дерзкий и ломаный — бросается в ночь, Майкл почувствовал, как внутри щелкнул замок. Это поразительное сходство в поведении, эта глупая гордость и готовность лезть на рожон пробудили в нём хищника. «Время разлуки можно провести куда интереснее,» — пронеслось в его голове, и на губах расплылась хищная, предвкушающая улыбка. Он поправил ремень, чувствуя, как ткань брюк невыносимо тесно давит на возбужденную плоть, и тогда воздух разорвал крик. Только теперь мужской. Майкл никогда не слышал такого крика, даже когда сам доводил кого-то до предела или лишал жизни. Этот звук пробирал прямо под кожу, будоражил кровь, заставлял сердце стучать быстрее. Ему стало нестерпимо интересно, что могло выжать из Рудольфа такую боль, которую тот не мог скрыть, не мог сдержать. И чем дольше крик разносился по пустым переулкам, тем сильнее росло желание увидеть это своими глазами — понять, что сломало его. Майкл забежал в переулок, и Рудольф, увидев его, машинально спрятался за спиной. — Что за… Он прищурился, отказываясь верить собственным глазам. Картинка перед ним расплывалась, мозг отчаянно пытался выдать это за очередную галлюцинацию, за плод бессонных ночей. Человек в луже пошевелился. Его лицо, бледное до синевы, исказилось в мучительной гримасе. Он зажал рукой плечо, сквозь пальцы которого густо и быстро толкалась тёмная кровь — пулевое ранение было сквозным и рваным. — Привет, дружище. Майкл почувствовал, как у него подкашиваются ноги. — Нет… Чёрт, нет… — выдохнул Майкл, делая шаг назад и почти сбивая с ног Рудольфа. — Ты же… Ты же мёртв! Он рванулся вперёд, нападая на Джозефа с силой разъярённого зверя. Пальцы, скрюченные как когти, с мёртвой хваткой впились в плечи. Ему было плевать на хлюпающий звук пропитанной кровью ткани; он намеренно вдавил большие пальцы прямо в открытую, зияющую рану от пули. Он хотел почувствовать, как под его кожей рвётся чужая плоть, хотел выжать из этого предателя вопли. — Если ты не скажешь мне правду прямо сейчас, я клянусь, я убью тебя нахер. Я лично разделаю тебя на части и скормлю псам! Он чувствовал себя не просто обманутым — он чувствовал себя изнасилованным этой ложью. Майкл с силой вдавил дуло пистолета в висок Джозефа. Ему хотелось не просто убить — ему хотелось почувствовать, как под давлением стали крошится черепная кость. Звук первого удара был сухим и тяжёлым — металл рукоятки встретился с челюстью, выбивая кровавые брызги. — Майкл, остановись! Ты убьёшь его! Рудольф с размаху опустил тяжёлый металл пистолета на затылок, от чего тот упал рядом, схватившись за место удара, откуда снова потекла кровь. Майкл медленно повернул голову, и этот взгляд заставил Рудольфа отшатнуться. В его глазах не было боли — там кипела дикая, первобытная свирепость, смешанная с кровью, заливающей бровь. Он не стал орать или кидаться в ответ. Он просто, с какой-то пугающей механической точностью, поднял пистолет и навел его на Джозефа. — Вызывай подкрепление. — Я тебя одного с ним не оставлю! — Я сказал, — перевёл дуло теперь на него. — Вызывай. Подкрепление. Проглотив горький ком, Рудольф бросился искать телефонную будку. Майкл снова перевёл на него пистолет и уставился, не отрывая взгляда, а тот смотрел на него в ответ. Очередной день начался с мигрени и бесконечных папок. Майкл сидел в кабинете, ссутулившись над столом, который был завален фотографиями пропавших детей. Следствие зашло в тупик. Каждая ниточка обрывалась, каждый свидетель оказывался пустышкой, а время утекало, как кровь из открытой раны. Майкл до боли в пальцах сжимал карандаш, вглядываясь в карту, где были отмечены места, где в последний раз видели детей. Дверь тихо скрипнула. — Всё ещё здесь? Не хочешь отдохнуть? Джозеф зашёл в кабинет, как всегда, слегка взъерошенный, с неизменным стаканчиком кофе из автомата. — Такое ощущение, что похититель — призрак… Я нихрена не понимаю. С такими темпами меня уволят. Отец будет просто в восторге от меня, ха-ха. Джозеф понимающе хмыкнул и поставил кофе на край стола. — Ты обязательно выяснишь в чём дело, — он ободрительно похлопал по плечу. — Передохни. Глаза уже красные. — Я не спал два дня. Я уже не знаю в каком направлении идти… Вот бы случилось что-то, что помогло бы поймать этого ублюдка. Одна оплошность и я поймаю его за яйца. — Дружище, не думаешь, что ты слишком сильно себя выматываешь? Тебе же всего двадцать три года. Ты хотя бы по пятницам ходишь в тот бар, о котором я тебе говорил? А из работы тебя не выпрут. Забыл кто твой отец? Так что об этом можешь не переживать! Майкл лишь поднял усталый взгляд. — Мне пора, начальник ждёт, — протяжно выдохнул, поднимаясь со стула и несколькими большими глотками допивая горячий напиток. — Лучше бы ты смазку принёс. Сегодня у меня будет жесткий анальный секс. — Удачи, дружище, — но тут же закрыл рот, понимая, как это нелепо звучало. Майкл лишь ухмыльнулся, покидая кабинет. Кабинет Роберта Эшли находился в самом конце коридора. Майкл часто видел, как коллеги перед тем, как зайти в эту преисподнюю успокаивали себя, а только потом заходили. Но Майкл был другим. Он вошёл без стука, но шаг его невольно замедлился, когда увидел начальника за столом. Он сидел прямо, спина как шомпол*, пальцы сцеплены перед собой, а жёсткий взгляд буквально придавливал к полу. — Объясни мне, почему за почти два месяца у тебя ноль результатов? Майкл выдержал паузу. — Мы проверили всех свидетелей, отработали маршруты, круг подозреваемых. Похититель не оставляет следов. — Не оставляет следов? — Эшли медленно повторил это так, будто пробовал слова на вкус. — Или ты их не видишь? Тишина стала вязкой. — В нашем городе пропадают дети. Пресса дышит в затылок. А ты приходишь ко мне с пустыми руками? Майкл почувствовал, как в груди начинает подниматься знакомое раздражение, но сдержал его. — Я работаю без сна двое суток. — И это должно меня впечатлить? Усталость не равна эффективности. Ты не герой криминальной хроники, который вечно уставший. Ты офицер полиции. Он медленно обошёл стол. — Ты — сын своего Отца. И, если честно, я ожидал большего. Намного большего. Пока ты играешь в одержимого охотника, — продолжил он, — похититель выигрывает. Мне не нужны твои эмоции. Мне нужны результаты. Если через неделю я не увижу конкретного продвижения — я передам дело тому, кто способен думать. И поверь, Майкл Кристофер, фамилия не будет тебя прикрывать вечно. Майкл сжал челюсть так, что скулы свело. — Вы считаете, я не способен? Эшли выдержал его холодный, пронзительный взгляд. — Я считаю, что ты слишком занят тем, чтобы доказать миру, что ты гений, а на деле пустышка. Тебе знаком Рудольф Вайс? Он приходит ко мне каждый день и просится работать над этим делом. Как думаешь, сильно ли я расстроюсь, если позволю ему показать себя делами, а не словами? Майкл ничего не ответил, смотря тому прямо в глаза. — Соберись. Или добровольно уходи, — выждав паузу, добавил. — Свободен. Майкл шёл по длинному коридору, и каждый его шаг отдавался глухим, тяжёлым ударом, словно он вколачивал гвозди в крышку чьего-то гроба. Сравнение с отцом полоснуло по самолюбию, но упоминание Рудольфа Вайса стало тем самым моментом, когда чека была вырвана. «Я тебя ненавижу!» — в этом крике было столько сырой, неприкрытой боли, что он не резал слух — он въедался под кожу. Майкл тогда лишь улыбнулся, медленно, почти лениво, как будто получил подтверждение своей власти. Эти глаза, наполненные слезами, дрожащие, яростные, он мысленно зафиксировал, как трофей, как доказательство того, что может довести человека до предела. Он всегда коллекционировал такие моменты — чужую слабость, чужой надлом, чужое «я тебя ненавижу», произнесённое на грани истерики. Но было одно место, где эта улыбка гасла сама собой. Родительский дом. Уединённое поместье среди старых сосен, где лес подступал вплотную к крыльцу, а тишина по вечерам становилась почти давящей. Снаружи всё выглядело безупречно: аккуратная гравийная дорожка, идеально подстриженные кусты, массивные окна, за которыми всегда горел жёлтый свет. Внутри же воздух был холоднее, чем в морге. Отец сидел во главе длинного стола, даже если ужинали вдвоём. — Ты разочаровываешь меня, Майкл Кристофер. Каждый вечер вариации были разными, но смысл оставался прежним: никчёмный, самоуверенный, пустой, слишком эмоциональный, недостаточно умный, позорит имя, живёт за счёт фамилии, а без неё — никто. — Тебе бы в библиотеке работать, — произносил он с презрительным смешком. — Перебирать пыльные книжки — вот это твой уровень. Полиция — не для тебя. Там нужны мужчины. И увы, я, кажется, не смог тебя таким сделать. Майкл сидел напротив, спина прямая, пальцы сцеплены под столом так, что костяшки белели. Он не перебивал. Никогда. Он научился глотать эти слова ещё подростком, когда впервые понял, что в этом доме нет места его злости. Здесь он не был хищником. Здесь он был мальчиком, которого постоянно сравнивают с идеалом. Но сегодня день был другой. — Тогда почему ты позволил ему сбежать и стать промывальщиком мозгов? — сухо спросил Майкл, запихивая в рот тёмный кусок мяса, который с трудом проглотил. — Потому что он педик, — равнодушно произнёс отец, запивая ужин вином. — Мне плевать что с ним будет. Пусть хоть сдохнет. Он сам выбрал свою дорогу, — посмотрел на Майкла холодным взглядом. — Если ты тоже педик, то проваливай из моего дома. — Я — нет, — сразу же ответил, сжимая вилку. — Хотя бы в этом ты не подвёл. Молодец, сыночек. Не удивлюсь, если этот ублюдок тоже окажется педиком. Все педики поехавшие. — Ты прав. — Отрежь ему член, когда поймаешь. — Обязательно. Губы Майкла непроизвольно дрогнули, и по лицу расползлась медленная, едва заметная, но невыносимо самодовольная улыбка. Вчерашний вечер: запах дешёвого мыла в придорожном мотеле, скрип старой кровати и то, как он ломал волю мальчишки, заставляя того захлебываться собственными слезами. Он помнил это ощущение абсолютной, животной власти, когда чужая жизнь и чужое достоинство были зажаты в его кулаке. Он помнил, как грубо входил в него, игнорируя мольбы о пощаде, и как это сопротивление лишь сильнее разжигало в нём огонь. Каждый раз после такого разговора Майкл клялся себе, что больше никогда не будет тем, на кого смотрят сверху вниз. Никогда не позволит, чтобы кто-то снова говорил с ним так, как говорит отец. И, возможно, именно поэтому он так отчаянно нуждался в чужой ненависти. Ибо, по его мнению, ненависть — это самая сильная эмоция, на которую он способен вывести человека. Глубокой ночью, когда дом погрузился в сон, Майкл вышел на балкон в своей комнате. Воздух был ледяным и пах хвоей. Тишина стояла такая плотная, что слышно было собственное сердцебиение. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой, и крохотный огонёк на мгновение выхватил из темноты его измождённое лицо. Он сделал глубокую затяжку, когда прямо из глубины чащи донёсся душераздирающий, захлёбывающийся крик. Майкл выбежал на улицу в одной футболке и тонких брюках, сжимая в руке рукоять табельного пистолета. Зимний лес встретил его враждебным, колючим холодом. Тишина. Абсолютная, вакуумная пустота. В этом замерзшем лесу не было никого. Я схожу с ума. Этого крика не было. Здесь никого нет. Но стоило ему выскочить на полянку как холод просочился внутрь, превращая кровь в крошево льда. Прямо перед ним, на небольшой прогалине, залитой призрачным лунным светом, лес перестал быть лесом. Он стал музеем. На фоне иссиня-чёрных стволов деревьев замерли подростки, те самые, чьи лица Майкл затирал до дыр на фотографиях. Его вывернуло прямо на девственно-белый снег. Но не от ужаса. Спазм желудка был лишь физической реакцией на запредельный, оглушающий выброс дофамина. Майкл выпрямился, вытирая рот дрожащей рукой, и на его лице расползлась безумная, сияющая улыбка. Он не видел здесь смерти. Он видел шедевр. Он видел финал своей долгой, изматывающей охоты. Вместо страха его накрыл экстаз коллекционера, который наконец-то нашёл бесценный, единственный в своём роде раритет. Ему хотелось смеяться во весь голос, кружиться среди этих ледяных статуй, трогать их заиндевевшие лица. Каждая фигура в этой жуткой композиции была памятником его, Майкла, превосходству. Он нашёл их. Не хваленый шеф Эшли, не этот щенок Рудольф, а он! В нескольких метрах от застывших ледяных изваяний, среди переплетенных корней старого дуба, снег прорезал прямоугольник неестественного, тёплого света. Тяжёлая деревянная крышка люка была отброшена, обнажая зияющий, светящийся зев подземного бункера. И в ту же секунду из этого нутра земли, разрывая морозную тишину, вырвался новый крик, захлебывающийся рыданиями. Маленькое существо выскочило на поверхность, спотыкаясь о корни и падая в ледяную крошку. Он был воплощением хрупкости и чистого страха, который делал его фигуру в глазах Майкла запредельно, почти кощунственно прекрасной. Ему хотелось коснуться этой ледяной кожи, прижать к себе этот дрожащий комок плоти и прошептать, что теперь весь мир Эрнесто схлопнулся до него одного. Но следом за ребёнком из люка показалась фигура, и Майкл тут же налетел на него, не позволив даже понять, что случилось. Ему было плевать, кто скрывается под маской — этот человек перестал существовать для него в ту секунду, когда на снег выбежал мальчик. Одним мощным рывком Майкл сбросил противника обратно в подвал и бросился в чащу. Земля оборвалась внезапно. Под тонким слоем свежего снега скрывался крутой обрыв, который Майкл в своём безумном азарте просто не заметил. Секунда невесомости — и мир перевернулся. Он с грохотом покатился вниз, сбивая спиной камни и ломая мелкие кусты. Удар о дно оврага был сокрушительным. В левой ноге раздался чёткий, сухой хруст — лодыжка не выдержала, и резкая, ослепляющая боль прошила тело до самого затылка. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли чёрные и красные пятна. На мгновение сознание подёрнулось мутной пеленой — сильное сотрясение превратило лес в калейдоскоп из теней. Он нашёл его в нескольких шагах. Обрыв не пощадил и его: маленькое тело выглядело совсем безжизненным. Мальчик лежал на боку, прижав к груди исцарапанные, посиневшие от холода руки. Его дыхание было едва заметным, поверхностным, а изо рта вылетали рваные облачка пара. Майкл дотянулся до него, его окровавленные пальцы коснулись мокрого свитера ребенка. Он перевернул мальчика на спину. Лицо Эрнесто было в ссадинах от падения, по лбу стекала тонкая струйка крови. — Нашёл... — прохрипел Майкл, и на его окровавленном лице, вопреки боли, расползлась медленно улыбка. На него уставились два огромных, чистых, как зимнее небо, голубых глаза, но в них была только бездонная, ледяная пустота и шок. Но Майклу хотелось запереть этот взгляд в клетку, сделать так, чтобы эти глаза никогда не смотрели ни на кого другого. Он хотел заполнить эту пустоту собой — своим присутствием, своей силой, своей любовью.