Пазл

— Я ничего не нашёл, — раздражённо сказал Рудольф и грохнулся на диван, рядом с Роджером, который ел мороженое и смотрел телевизор. — Совершенно ничего… Я даже в подвал залез! Никаких следов… — Может, у мальчика просто галлюцинации? — спокойно ответил старший, даже не взглянув, но ощутив на себе свирепый взгляд, выключил звук на телевизоре и отставил лакомство на столик. — Ну что? — Я прекрасно сам понимаю, что он нарик, и на него без слёз не посмотреть, но тогда откуда эти следы на шее? Я их видел! У него почти голова отрезана. — Ну, чтобы отрезать голову нужно приложить много усилия, так что очень сомневаюсь, что это можно сделать обычный удавкой… Кхм, ладно, а что врачи говорят? Рудольф бросил отчёт рядом с мороженным, что Роджер аж охнул, опасаясь, что оно сейчас упадёт, и сложил руки на груди, словно его обидел весь мир. Его плечи были напряжены, челюсть сжата — он выглядел не просто злым, а разочарованным. — Сам почитай. Роджер взял отчёт из психо-наркологического диспансера, в которой сейчас находился Лукас, и стал внимательно читать. С каждой новой строчкой его выражение лица менялось: то улыбался, то хмурил брови, то просто кусал губы. И, дочитав до конца, аккуратно перевернул последнюю страницу и откинулся на спинку дивана. В комнате стало тихо — только телевизор гудел. — Галлюцинации. Параноидальные эпизоды. Наркотическая интоксикация. Дезориентация… Тут всё укладывается в клиническую картину. Хотя я не психотерапевт, и знаю только как мозги выглядят, но видать у бедолаги мозг совсем превратился в кашу. — Да мне плевать, во что это укладывается! Я видел его шею! Или у меня теперь тоже галлюцинации? — Всё возможно, — с улыбкой ответил, на что получил подзатыльник, из-за чего улыбка стала ещё шире. — А ты уверен, что он не мог сделать это сам? Под воздействием? Паническая атака, психоз, самоповреждение. — Сам?.. Ты сейчас издеваешься надо мной?! Я себя тебя заставлю самого себя душить. — Давай. — …Иди в задницу. Он взял мороженое, начиная уплетать за обе щеки. Роджер смотрел разочарованно, выпятив нижнюю губу. Это было его любимое мороженое — малиновое с шоколадной крошкой. — И ещё кое-что. В его рассказе слишком много деталей. Слишком мерзких. Слишком конкретных. Если это бред, то откуда такой сюжет? Хочешь сказать, что у Лукаса настолько богатая фантазия, что ему нужно стать писателем? — Много кто использует стимуляторы для творчества. Молчу-молчу… А если это и правда психоз… Но спровоцированный чем-то реальным? Травма. Старые воспоминания. Что-то, что он действительно нашёл, но потом уничтожил, — предложил Роджер, чтобы эта тишина не давила на мозг. — Или кто-то просто вычистил дом. — Хм, такое может провернуть кто-то опытный. Разбирающийся в криминалистике, — прикусил ложку, что аж зубы скрипнули. — Майкл… Что если это он? Но он, подонок, никогда ни в чём не признается, даже если его за член схватить. Не смотри на меня так. У него есть мотив! Он ненавидит Лукаса. — Спроси. — Ты прикалываешься надо мной? Спросить? Майкла? Ты видел, что он со мной сделал. У меня до сих пор ожоги не прошли и будут шрамы! — Тогда не спрашивай. У Рудольфа глаза налились кровью. Он бросил стаканчик с мороженным в Роджера и набросился с кулаками, намереваясь превратить его лицо в спелый персик. Старший никак не сопротивлялся по началу, хотя эти удары дохлого медведя ударами толком назвать нельзя было, но когда ему надоели эти жалкие попытки «убить его», то просто сжал оба запястья вместе и повалил на диван, нависая сверху. Их взгляды встретились: один спокойный, даже в некоторой степени, насмешливый, а второй пылающий огнём. — Если поговорить со мной не можешь без сарказма и идиотских шуток, то вообще закрой свой рот! — Рудольф, успокойся. Ты мне говорил больше не лезть к Майклу. Не помогать тебе с ним. Я выполняю свою сделку. Я больше не буду тебя защищать, поэтому ты должен сам решить, что тебе делать. Я лишь даю тебе советы, но ты их не слушаешь, тогда что я должен сказать? Скажи мне, и я скажу. Рудольф нахмурил брови и прикусил губы почти до крови. — Просто… Не насмехайся хотя бы ты надо мной! Выставляешь меня полным идиотом. Лукас не просто нарик. Он умный и рассудительный парень, который не стал бы творить такую дичь. Он сам не любит Майкла… А ещё он сын Джозефа. Конченного ублюдка. Но я всё равно хочу помочь. — Ты не ему хочешь помочь, ты хочешь доказать всем, что ты прав. Роджер наконец-то его отпустил и сел на своё место. Он поставил ступни на столик, взял упавшее морожено и принялся неторопливо им наслаждаться, включив звук на телевизоре, где теперь вместо «Черепашек ниндзя» 80х годов, шли ненавистные «Трансформеры» Рудольф ещё несколько секунд лежал на диване, смотря на потолок. Слова крутились в голове как заезженная пластинка, от чего на душе стало горько, и он ощутил себя самым дерьмовым человеком во всем мире. Он ушёл на улицу, прихватив свою курточку и пачку сигарет, даже не сказав Рудольфу куда идёт, да и тот был слишком занят просмотром мультсериала. 

***

— Двойной виски. Рудольф даже не посмотрел на бармена, просто оставил деньги и дождался стакана, и ушёл в самый дальний угол зала — туда, где свет был тусклее, а люди превращались в силуэты. Пятничный бар гудел: смех, звон бокалов, чьи-то громкие истории, музыка, которая не давала тишине ни шанса. Вот компания друзей — смеются так легко, будто мир не способен их тронуть. Вот пара у стойки: она закатывает глаза, он что-то шепчет, и её губы всё равно расплываются в улыбке. Кто-то танцует слишком неловко, но ему плевать. Кто-то просто смотрит в пустоту, потягивая пиво. И Рудольф поймал себя на странной мысли: каково это — быть ими? Не искать угрозу. Не считывать выражения лиц как улики. Не думать, кто врёт, кто скрывает, кто готов ударить первым. А просто жить. Жить как нормальный человек. Он представил: проснуться утром без тревоги. Не проверять газеты на наличие новых преступлений, о которых жёлтая пресса почему-то узнает первее, чем полиция. Не ждать, что в любой момент придётся ехать куда-то, где снова будет запах страха. Представил, что его самая большая проблема — это похмелье или разбитое сердце. И стало почти смешно. Потому что он не умел иначе. Даже сейчас, сидя в баре, он автоматически сканировал пространство. Он не мог выключить это. Не мог быть «потенциальной жертвой» А что это вообще такое? Жизнь без риска — или жизнь без смысла? Если убрать погони, допросы, адреналин, чувство, что ты стоишь между кем-то и пропастью — что останется? Кем он будет, если перестанет ловить? Если перестанет доказывать? Может, они живут спокойнее. Но они не знают, как близко иногда проходит тьма. А он знает. И, возможно, именно это знание не даёт ему стать одним из них. Рудольф допил свой стакан быстрее, чем собирался и подошёл к стойке. — Ещё один. И… — взгляд скользнул по залу, остановившись на девушке у края барной стойки. — То же самое для неё. Она сидела чуть сгорбившись, в тонкой куртке, несмотря на тепло внутри помещения. Пальцы нервно теребили край рукава. Макияж размазан — не модно, а будто после драке. Зрачки расширены больше, чем положено при таком свете. Взгляд — расфокусированный, но цепкий. Он взял два стакана и подошёл без улыбки, и просто поставил один перед ней. Она медленно перевела на него глаза, оценила — не как мужчину, а как угрозу. — Ты под чем? От такого прямого вопроса девушка подавилась алкоголем. — А ты коп? Допрос устроить решил? Тогда тебе нужно идти в нарко-диспансер, где мой муженёк сейчас отдыхает, ибо чуть не подох от передозировки. Какой-то мудак вместо кокаина впихнул ему героин, и о он чуть копыта не откинул. Эй, слыш, я тебе ничего не расскажу без бабок, выкупил? На дурочку похожа? Рудольф без лишних слов положил перед ней купюру, и она быстро спрятала её у себя в лифчике, а после сделала ещё глоток алкоголя. — Расскажи мне каким ты видишь мир под наркотиками. — Хах, ты серьёзно потратил бабки, чтобы задать мне такой тупой вопрос? — но видя серьёзные глаза больше не стала дерзить. — Он становится… Ярче. Люди выглядят как будто без кожи. Видно, кто врёт. Видно, кто хочет чего-то от тебя. — А страшное что-то видела? Она отвела взгляд. — Иногда кажется, что стены сужаются и на меня кто-то смотрит из щелей. Что кто-то стоит за спиной. Что тебя сейчас схватят. —усмехнулась, но в голосе дрогнула нота. — Но это всё в голове… Но я видела много дерьма. Уж поверь много дерьма и без наркоты! Эти сраные копы… Повязали моего бывшего парня. Они чуть башку ему не пристрелили. Она начала свой монолог о тяжелой жизни наркоманов, но Рудольф только делал вид, что ему интересно.  — Бывает, что под этим люди делают то, чего не сделали бы трезвыми? — Конечно чёрт возьми. У тебя отключается мозг! Мой бывший резал себя, а потом бил меня. А моя подруга прыгнула из восьмого этажа… Чудом осталась жива. — Ты себе что-то делала? Она на секунду замолчала. Потом выдохнула. — Не так, чтобы умереть. Просто чтобы почувствовать, что ещё живая. Эта фраза повисла между ними тяжело. — А галлюцинации бывают такие… — он сделал паузу, подбирая слова, — реалистичные? Чтобы потом ты не понимала, было это или нет? Она медленно допила свой стакан. — Самые страшные — именно такие. Когда ты клянёшься, что это правда. Что ты видел, трогал! А потом все говорят: «Тебе показалось, чувак» Он чуть сильнее сжал челюсть. — И как отличить? Она усмехнулась устало. — Никак. Если ты уже сомневаешься — значит, ты проиграл. Рудольф уже собирался что-то ответить, чувствуя, как внутри начинает выстраиваться новая цепочка мыслей — холодная, логичная, почти безжалостная, — когда внезапно на его плечо легла чужая ладонь. Прикосновение было неожиданным настолько, что по спине Рудольфа пробежал электрический разряд, но он не дёрнулся, не вздрогнул, лишь медленно повернул голову в сторону, уже догадываясь, кого увидит. Майкл стоял позади, слегка наклонившись, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. Его губы растянулись в ленивой, почти дружелюбной улыбке, но глаза оставались холодными. — Отстань от девчушки. И в ту же секунду, она немедля выбежала из бара, понимая, что вляпалась в неприятности, ибо лицо Майкла знали все. Рудольф медленно перевёл взгляд с его лица на ладонь на своём плече, затем обратно, позволяя тишине повиснуть. — Я просто разговаривал. Майкл чуть сильнее надавил пальцами и его дыхание скользнуло по виску Рудольфа. — Просто разговаривал? Ты разговаривал так, будто вскрываешь её череп и рассматриваешь содержимое, — произнёс он с лёгкой насмешкой. — Хочешь узнать, что творится в голове у Лукаса? Уже не веришь ему, да? Неужели ты поумнел. Рудольф снял ладонь со своего плеча, прошипев: — А ты теперь защитник уязвимых? Майкл лишь усмехнулся, выпрямляясь во весь рост. — Я просто не люблю, когда ты начинаешь играть в святошу, хотя я прекрасно знаю, какой ты чёрт. Рудольф, ничего не ответив, уже собирался уйти, как Майкл снова схватил за плечо. Его улыбка стала почти безобидной, и он произнёс так спокойно, будто речь шла о погоде: — А давай выпьем вместе. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он, и в голосе прозвучало то самое состояние, когда человек балансирует между недоверием и готовностью рассмеяться от абсурда. Майкл пожал плечами с демонстративной лёгкостью, как будто их предыдущие конфликты, подозрения и едва скрытая враждебность существовали где-то в параллельной реальности. — Почему нет? Мы оба уже здесь. Пятница. Алкоголь. Почему бы не совместить? В голове не укладывалось, как человек, с которым у него было столько напряжения, столько недосказанности и почти физического отвращения, может предлагать «выпить вместе» так, будто они старые приятели. — Ты либо что-то задумал, либо издеваешься. — А если ни то, ни другое? Может, мне просто интересно, каким ты становишься после третьего стакана. Вот тут Рудольф действительно завис. Не от страха — от абсурда. Внутри всё смешалось: раздражение, подозрение, лёгкий холодок по позвоночнику и совершенно неуместное желание понять, зачем ему это нужно. — Ты ненормальный, — наконец выдохнул он. — Это комплимент? Рудольф провёл языком по внутренней стороне щеки, сдерживая слова, которые могли бы испортить всё окончательно, и неожиданно для самого себя осознал, что вместо ярости ощущает… Интерес. Опасный, раздражающий, но всё же интерес. — Ладно, — произнёс наконец, почти сквозь зубы. — Один стакан. — За мой счёт. Рудольф принялся пить виски, наблюдая, как Майкл, не спеша, отпивает из своего стакана. — Какого хрена ты вообще в баре сидишь, когда идёт расследование? Ты же типо… Дохера главный. Должен работать не покладая рук! — Я вчера ночью не спал. Заслуженный отдых. В этот момент Рудольф почувствовал, как злость начинает скручиваться клубком в животе. Он делал глотки, чтобы успокоиться, но это лишь разгоняло кипящую ярость. Его глаза мутнели, взгляд скакал по Майклу, цепляясь за каждую деталь лица. — Ты был в доме Лукаса, да? — …Ты экстрасенс? — Нет. Предположил. И кажется, угадал, — выждав паузу, колко спросил: — Что-то нашёл? Это стало последней каплей. Рудольф бросился вперёд, но вместо того, чтобы повалить Майкла на пол, весь его порыв обрушился на край барной стойки. — Ты там был! Ты, блять, всё там вычистил! Признайся, что ты там был! Майкл несколько секунд молча наблюдал, как буря эмоций распирает этого жалкого сопляка, а потом расхохотался. Рудольф замахнулся и удар пришёлся точно в лицо. Кровь мгновенно заструилась из губы. Но Майкл даже не моргнул, продолжая смотреть прямо в душу с самой жуткой улыбкой, которая выглядела почти демонически. И тихо, почти шёпотом, сквозь капли крови на губах, он произнёс: — Если бы это был действительно я, то я бы не оставил этого червяка в живых. Рудольф резко отпустил его, словно в один момент вся ярость перегорела, оставив после себя только ледяную, обманчивую тишину. Он выпрямился, провёл ладонью по губам, стирая кровь — свою или чужую, уже было неважно, — и криво усмехнулся. — Плевать, — бросил он так, будто разговор исчерпан. Он развернулся к выходу, будто действительно решил уйти, будто решил проглотить это, отступить, оставить всё как есть, и Майкл уже открыл рот сказать колкость, как стакан с хрустом разбился об его голову. Остатки виски брызнули вместе с кровью. Майкл пошатнулся, но не упал. Он поднял взгляд — и в нём не было паники. Только холодная концентрация. — Ты совсем с катушек слетел?! И в следующую секунду они сцепились. Рудольф бил яростно, без расчёта, как зверь, защищающий своё. Кулаки летели один за другим, он пытался попасть в лицо, в горло, куда угодно, лишь бы стереть эту чёртову ухмылку. Он рычал сквозь зубы, как свирепая львица, загнанная, но не сломленная. Ему хотелось выбить из него все то дерьмо, которое каждый день выливалось тоннами на него. Майкл же дрался иначе. Он был методичным. Его удары не были частыми — они были точными. Жёсткими. Он перехватывал запястья, выкручивал, вжимал Рудольфа в стойку, в столы, в пол. Один мощный толчок — и Рудольф спиной снёс стул. Второй — и воздух выбило из лёгких. — Ты слишком эмоционален для этой работы. Тебе лучше работать шлюхой в этом баре. Рудольф сплюнул кровь ему лицо и попытался вырваться, но в этот момент пальцы сжались на шее. Сначала это было предупреждение — давление, от которого перехватывает дыхание. Потом сильнее. Большой палец вдавился под челюсть, остальные впились в мышцы, перекрывая воздух. Рудольф захрипел, инстинктивно вцепившись в его запястье, ногти впились в кожу, но хватка не ослабевала. — Тебе повезло, что я милосердный, — прошептал ему на ухо и резко отпустил. Воздух хлынул обратно в лёгкие болезненно, но не успел Рудольф насладиться им, как Майкл схватил за ворот куртки, потащив за собой. Дверь чёрного выхода распахнулась, и Майкл отправил его прямо в металлический бак. В нос ударил запах — густой, тёплый, сладковато-гнилой, с кислыми нотами прокисшего алкоголя и тухлого мяса. Под ладонями что-то мягко хлюпнуло. Раздавленные пакеты с объедками расползлись, и из них выдавилась сероватая жижа — смесь подгнивших макарон, соуса, слизи от растаявшего мороженого и чёрной, начинающей цвести плесенью корки хлеба. Кожа на пальцах тут же стала скользкой, будто покрытой маслянистой плёнкой. К щеке прилип кусок холодной, размякшей салфетки, пропитанной жиром и чем-то бурым. Рядом перекатился пластиковый контейнер, из которого вывалились обглоданные куриные кости с тянущимися нитями подсохшего хряща. Где-то под рёбрами хрустнула алюминиевая банка, выпуская остатки кислого пива, и эта жидкость смешалась с чем-то вязким, что стекало по его куртке. Рудольф перевалился через край, на мгновение повиснув, будто тряпичная кукла, а затем тяжело рухнул на асфальт. Руки тряслись, мышцы отзывались тупой болью, а разбитая губа снова начала сочиться кровью, смешиваясь с грязью и липкой жижей, пропитавшей воротник и грудь. Он стоял на четвереньках, согнувшись, с опущенной головой. Желудок болезненно сжался, тело свело судорогой, и его вывернуло прямо на асфальт. Он едва успевал глотать воздух между спазмами, слёзы текли сами по себе. Когда спазм закончился то медленно вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая по коже кровь и грязь, и поднялся, шатаясь, словно его тело на секунду забыло, как держать равновесие. Майкл наблюдал внимательно. Он давно не чувствовал такой доминации, такого первобытного превосходства, когда достаточно одного движения — и человек ломается. Это пьянило сильнее алкоголя. Сильнее адреналина. На секунду ему действительно захотелось продолжить — сделать ещё больнее, ещё унизительнее, довести до предела, за которым уже не будет возврата. Но внезапно, почти насильно, в сознании всплыли слова Роджера. И это отрезвило. Майкл медленно втянул воздух через нос, задержал его в лёгких, заставляя тело подчиниться разуму. Пальцы сжались в кулак и тут же разжались. Возбуждение — тёмное, вязкое — пришлось проглотить. И медленно подошёл ближе, так, чтобы тень от фигуры накрыла Рудольфа почти полностью. — Знаешь, я ведь могу завтра сделать так, что ты больше не войдёшь в участок, — произнёс он негромко, растягивая слова. — Один рапорт. Пара формулировок про нестабильность, агрессию, превышение полномочий. И ты вылетишь быстрее, чем успеешь оправдаться. И тебе никто не поверит. Майкл смотрел на него, ожидая не согласия, а вспышки — реакции, которая покажет, сломался ли Рудольф. — Но я могу закрыть на это глаза. Забыть про разбитую губу. Про нападение. Про то, как ты мне голову разбил… Про сегодняшний цирк, который ты устроил. И за предыдущие тоже. В уголке губ появилась едва заметная усмешка. — Но если хочешь, чтобы я ничего не делал… Придётся проявить покорность. Чтобы я видел, что ты понял своё место. Рудольф медленно выпрямился, придерживаясь за рёбра, и шагнул ближе. — Попробуешь что-нибудь сделать и я тебе его отгрызу. Но угроза не охладила Майкла, наоборот — в ней было столько ярости, столько первобытной готовности драться до крови, что это только подстегнуло его. Власть, сопротивление, зубы, готовые вцепиться — всё это действовало на него как вызов, как спичка к пороху. Он медленно усмехнулся, почти одобрительно, будто услышал не оскорбление, а комплимент. — А если я тебе зубы выбью? — Отойди от меня, псих, — прошипел сквозь зубы и выставил руку, которую Майкл прижал к своему вставшему члену. Рудольф ногтями впился в твёрдую плоть, от чего по телу Майкла пробежали мурашки. — Кусайся, — прошептал Майкл прямо в разбитые губы Рудольфа, обжигая их своим дыханием. — Давай, покажи, какой ты хищник. Он схватил Рудольфа за затылок, наматывая испачканные волосы на кулак, и дёрнул назад, заставляя того выгнуть шею. В тусклом свете уличного фонаря кожа Рудольфа казалась мертвенно-бледной, контрастируя с тёмным пятном на его шее, где пульсировала жилка. Майкл впился в его рот грубым, жадным поцелуем, который больше походил на попытку поглотить, присвоить себе чужое дыхание. Вкус крови, виски и ярости смешался в один дурманящий коктейль. Рудольф ответил с той же неистовой силой. Его свободная рука рванула ремень Майкла, пальцы путались в пряжке, а зубы впились в нижнюю губу Майкла, заставляя того застонать от острого укола боли. Майкл начал двигаться, тяжело и ритмично толкаясь бедрами в ладонь Рудольфа, не разрывая поцелуя. — Ты ненавидишь меня... — выдохнул Майкл в губы младшего, когда они на секунду оторвались друг от друга, чтобы глотнуть воздуха. — Так ненавидь сильнее. Сжимай крепче. Рудольф резко расстегнул ширинку Майкла, освобождая его плоть, и его холодные, испачканные в жиже пальцы сомкнулись на горячем члене. Майкл закинул голову назад, издавая звук, похожий на сдавленный крик. Внутреннее напряжение достигло предела, превращаясь в гудящую, раскаленную струю. Майкл резко дернулся, его таз прижался к животу Рудольфа в финальном, почти конвульсивном толчке. Он зажмурился, чувствуя, как мир вокруг схлопывается. Горячая, густая жидкость толчками выплеснулась на ладонь Рудольфа, заливая пальцы и пачкая его и без того грязную куртку. Майкл замер, уткнувшись лбом в плечо Рудольфа, тяжело и часто дыша. Его тело всё ещё подрагивало от затихающих разрядов, а пальцы медленно разжимались, выпуская спутанные волосы. В этой тишине, наступившей после бури, был слышно только их синхронное тяжёлое дыхание. Рудольф смотрел в пустоту перед собой.