Пазл

— Эрнесто, ты где был? Я же просила никуда не уходить! Почему заставляешь постоянно переживать?! Парень замер у порога, уставив удивлённый взгляд на мать, которая стояла перед ним, сложив руки на груди. Её лицо было недовольное, а глаза красные от слёз и недосыпа. Он не знал, что ответить, ибо претензии были слишком неожиданные, но через пару мгновений, всё же собрал в себе силы. — Я был у Артура. — Что вы там делали? — резко спросил Густаво, возникший словно из неоткуда. — Я… Слова о книге, о соавторстве, о том, что он наконец-то нашёл смысл просыпаться, застряли в горле. Решив, не ссорится, Эрнесто просто махнул рукой и направился в свою комнату, как отец схватил за руку. — Что я уже сделал не так? Неужели мне даже здесь нельзя делать то, что я хочу? Хватит нагонять панику! Всё же нормально. Вот, я пришёл в целостности и сохранности. Это не самое главное? — Почему ты нам ничего не сказал? Эрнесто потёр переносицу, делая глубокий вдох. — Артур тебе сказал. — Он мне ничего не говорил! Мы места себе не находили, думали уже в полицию звонить! — Это вы заставили меня с ним подружиться, а сейчас недовольны, что я с ним общаюсь? — наконец-то выдернул свою руку. — Да дружи сколько угодно, но зачем ночевать? Он тебе в отцы годится! — мать сделала шаг вперед, её глаза блестели. — Или вы там чем-то особенным занимаетесь? Слова ударили под дых сильнее, чем любая физическая боль. Эрнесто почувствовал, как к горлу подступает ком. — Вы… Вы серьёзно? Особенным?.. — голос его сорвался, превратившись в надтреснутый шепот. — Кем вы меня считаете? Его начало бить крупной, неуправляемой дрожью. Пальцы похолодели, а по спине прошёл ледяной пот. Ему стало физически противно находиться в этом доме, дышать этим воздухом, смотреть на людей, которые могли даже на секунду представить его в такой унизительной ситуации. В голове вспыхнули воспоминания о Майкле, и то, что родители теперь ставили знак равенства между теми ужасами и спокойным, уважительным отношением Артура, казалось запредельным кощунством. — Кем вы меня считаете? — повторил он, и его передернуло от омерзения. — После всего, что я пережил… Вы всерьёз думаете, что я… С ним?.. Ему хотелось закричать, чтобы они замолчали, чтобы они никогда больше не произносили подобных вещей, но вместо этого просто попятился к лестнице, чувствуя, как слабеют ноги. — Артур помогает мне не сойти с ума окончательно! Я устал притворяться, что всё нормально. Мне плохо. Мне очень плохо в этом доме, где меня постоянно подозревают и душат опекой. Если вы не дадите мне дышать и не перестанете лезть в мою жизнь с этими допросами, я просто уйду. Мне нужно лечение и покой, а не ваши бесконечные допросы. — Мы просто хотим помочь! Мы переживаем, мы не спим ночами, мы стараемся сделать как лучше! Почему ты всегда всё воспринимаешь в штыки? Мы имеем право знать, где наш сын проводит ночь! Это просто временные трудности. Тебе нужно просто взять себя в руки, заняться делом, спортом, больше бывать на солнце. Всё наладится, вот увидишь! Мы же семья, мы со всем справимся, если будем честны друг с другом. Эрнесто почувствовал, как внутри него всё закипает. Этот оптимизм отца, всегда такой фальшивый и поверхностный, сейчас ощущался как физическая пытка. — Помочь?! Вы только и делаете, что спрашиваете! Но вы ни разу, ни единого раза не спросили, как я себя чувствую на самом деле! Он вцепился пальцами в перила лестницы так сильно, что костяшки побелели. — Ты, мама, — он ткнул пальцем в её сторону, — ты бы только начала причитать и плакать. Ты бы превратила мою боль в свой личный траур, и мне пришлось бы утешать тебя вместо того, чтобы лечиться самому! А ты, папа? Ты бы просто продолжал твердить, что «всё будет хорошо», пока я медленно тону в этом дерьме! Вы хотите правды? — его трясло так, что зубы стучали. — Если бы я рассказал вам всё, что Майкл со мной делал, что я чувствую, когда меня, чёрт возьми, чуть не убили, как мне страшно за свою жизнь… Я урод! Вы посмотрите на моё лицо. Я урод! И если бы я рассказал, что чувствую каждый день, каждую грёбанную секунду, то вы бы не выдержали. Вы бы просто не смогли с этим жить. Поэтому я молчу. Внезапно его прошила ледяная мысль, которая зрела в нем уже давно. — Знаете, что самое страшное? Я смотрю на вас и не вижу семьи. Я вижу актёров, которые играют в «счастливый брак», только когда я нахожусь в комнате. Мать вскинула голову, ее лицо на мгновение исказилось от обиды. — Как ты можешь такое говорить? — воскликнула она, и в ее голосе прорезались истеричные нотки. — Мы с отцом всю жизнь положили на то, чтобы у тебя было всё самое лучшее даже несмотря на то, что нам самим тяжело! — Вы вообще помните, когда в последний раз просто улыбались друг другу? Не мне, а друг другу. Вы же живёте как два чужих человека в одной декорации. Густаво нахмурился и сделал шаг вперед, вскинув подбородок. — Эрнесто, хватит. Ты переходишь границы. У нас с матерью бывают трудные времена, как и у всех, но мы стараемся ради тебя, ради нашего будущего. — Ахах, вы строите этот спектакль только ради меня. Пытаетесь доказать мне, что у нас «нормальная» семья, чтобы я окончательно не сломался. Но мне от этого только хуже. — Это неправда, — прошептала мать и спрятала глаза. — Вы просто боитесь увидеть, как сильно вы друг друга ненавидите за то, что произошло со мной. Хватит. Просто дайте мне покоя! Он развернулся и почти бегом бросился в свою комнату. Громкий щелчок замка и Эрнесто прижался спиной к двери, сползая по ней на пол. Он впился пальцами в собственные плечи, пытаясь удержать себя. Из горла вырвался рваный, сиплый звук, похожий на скулеж затравленного зверя. Он прижал ладони к ушам, чтобы не слышать эхо собственных слов, которые всё еще звенели в голове, который теперь казались ему острыми осколками, которые он сам в себя вонзил. — Заткнитесь… Просто замолчите… Эрнесто уткнулся лицом в колени, и его прорвало. Это не был тихий плач — это была судорожная, захлебывающаяся истерика. Он хватал ртом воздух, но лёгкие будто отказывались работать, горло сковало спазмом. — Я не хочу здесь быть… Я не могу… — давился он словами, размазывая слёзы по лицу. Всю дорогу от дома Артура Эрнесто чувствовал себя воодушевленным. Он прокручивал в голове предстоящий разговор, представляя, как расскажет родителям про их общую книгу. Ему очень хотелось верить, что мама улыбнется и скажет: «Я знала, что у тебя талант», а отец просто одобрительно хлопнет по плечу. Он искренне надеялся, что этот рассказ поможет им наконец понять его и увидеть, что в его жизни появилось что-то важное и хорошее. Он хотел впустить их в этот новый мир, где он снова нашел смысл чем-то заниматься. Ему казалось, что, если он все объяснит, они успокоятся и порадуются за него. Но всё оказалось не так. Эрнесто лихорадочно шарил рукой под кроватью, надеясь наткнуться на холодное стекло бутылки, но пальцы коснулись чего-то мягкого. Он потянул это на себя, и на свет вывалилось оно — пальто. Он отшвырнул его в сторону и снова полез под кровать, пока рука не наткнулась на бутылку. Вытащив ее, он увидел, что она пуста, и ударил ей о ножку кровати. А после схватил самый крупный, острый осколок, не заботясь о том, что края впиваются в кожу. Эрнесто накинулся на лежащее на полу пальто. Он не просто резал — он вонзал стекло в плотную шерсть с такой силой, словно пытался убить живое существо. Осколок был неудобным, он скользил в руках, и вскоре Эрнесто перестал понимать, где на ткани проступает красная краска подкладки, а где — его собственная кровь. Острые края стекла глубоко рассекали ладони, но он почти не чувствовал боли, заглушая ее внутренней агонией. С каждым ударом он всхлипывал, размазывая слезы и кровь по лицу. Ладони горели, из порезов на пальцах густо сочилась кровь, пачкая ненавистную вещь, но он продолжал кромсать воротник, рукава, вспарывать швы, пока пальто не превратилось в груду окровавленных лохмотьев. Он задыхался, его трясло, а пол вокруг был усыпан осколками и темными нитками. Только когда ладони стали слишком скользкими от крови, чтобы удерживать стекло, он обессиленно опустил руки. Осколок выпал из израненных пальцев. Ярость внезапно выгорела, оставив после себя лишь звон в ушах и тяжёлую одышку, Эрнесто замер. Он смотрел на свои руки — изрезанные, в темных потеках крови, а затем перевел взгляд на пол. — Нет, нет, нет… Дрожащими пальцами он начал хватать клочья шерсти и обрывки подкладки, пытаясь сложить их вместе. — Я сейчас… Я всё поправлю. Я зашью. Прости… Но изрезанная вещь больше не походила на одежду — это была куча мусора. Когда паника утихла, Эрнесто почувствовал только жуткую усталость. Он потянулся к самому большому куску пальто — спинке с обрывками рукавов. Ему было холодно и он, не особо соображая, что делает, просто натянул эти лоскуты на себя, и лёг на бок, поджав ноги. От пальто шёл отчетливый запах. Это был запах Майкла — смесь едкого парфюма, дорогого табака и железа. Раньше этот запах вызывал у него парализующий страх, но сейчас, после истерики, он действовал иначе. Эрнесто вспомнил, как Майкл обхватывал его — всегда сильно и крепко, не давая возможности пошевелиться или отстраниться. Эти объятия были похожи на тиски, из которых невозможно выбраться. Но сейчас, лежа на полу, парень чувствовал в этом воспоминании болезненную безопасность.

***

Солнечные лучи пробирались сквозь шторы, освещая бледно-зелёное лицо Эрнесто. Он лежал на полу укрытый лоскутами пальто, дрожа от холода. Организм, истощённый истерикой и потерей крови, отказывался полностью просыпаться. Но он заставил себя открыть глаза, уставившись сначала на потолок, а после на дверь, за которой мать что-то рассказывала. «Мы подождём тебя пять минут внизу,» — последнее что она сказала прежде, чем наступила тишина. Оставьте меня уже в покое… Эрнесто не хотел никуда идти или даже двигаться, но понимая, что в таком состоянии долго не протянет, превозмогая головокружение, начал медленно подниматься. Он с трудом отодрал куски ткани от своих ладонь, кусая губы, чтобы не вскрикнуть от боли, когда раны снова начали кровоточить. Выйдя в коридор, парень сначала осмотрелся, нет ли кого, а после придерживаясь за стенку дошёл до ванной. Там включил воду, и ему пришлось потратить несколько минут, чтобы смыть засохшую кровь и ворс от пальто. Кровь снова начала течь, капая на капель красными каплями. Эрнесто ушёл в комнату родителей, где в тумбочке нашёл аптечку. Там были не только средства первой необходимости, а также успокоительные и снотворные матери. В груди неприятно кольнуло, но игнорируя чувство вины, парень зачерпнул горсть всего, что попалось под руку и без воды проглотил. На прикроватном календаре было выведено воскресенье. Эрнесто сел на край кровати. Шипение перекиси водорода и резкая боль от антисептика немного привели его в чувство, вырывая из состояния забытья. Он неумело, зубами помогая себе затягивать узлы, замотал ладони бинтами. И когда с обработкой ран было покончено, принялся рыться в ящиках. Там ничего особенного не было: одежда, книги, бутылочки из-под лекарств, косметика. Вещей отца нигде не было, как бы не искал. Наткнулся только на старый альбом, в котором были фотографии семейные снимки. Эрнесто вытянул фотографию с бабушкой и сложив её вдвое засунул себе в карман. В комнату в этот момент прибежал Арчи, виляя хвостом и потираясь мордой о ноги хозяина. Собака смотрела него карими глазами, в которых читалась горечь с понимаем. И Эрнесто ощутил, как сердце обливается кровью, и он крепко обнял питомца, зарываясь пальцами в шерсть.

***

Эрнесто постучал несколько раз в дверь, за которой через пару мгновений послышались неторопливые шаги. Щелчок замка и на пороге показался Артур, в домашней футболке и с растрёпанными волосами. Его лицо, поначалу сонное и спокойное, мгновенно изменилось, когда увидел незваного гостя. — Господи, Эрнесто? Что ты здесь делаешь? Всё хорошо? Эрнесто смотрел на него мутными глазами, не совсем соображая, где находится и что делает. Арчи, виляя хвостом смиренно сидел рядом, уставившись на мужчину перед собой. — Заходи. Быстро, — Артур подхватил чемодан и свободной рукой и завёл Эрнесто в квартиру, закрывая дверь на все замки. — Я… Я ушёл… — прохрипел тот, уткнувшись лицом в груд. — Прости… Я идиот. Артур поставил чемодан и крепко заключил в объятия, немного приподымая над полом. — Ты правильно сделал… Я ждал тебя. Можешь оставаться сколько захочешь. Нет, ты не идиот! Посмотри на меня, — мягко поднял лицо за подбородок. — Ты должен быть там, где тебе хорошо. — Прости за Арчи. Я не хотел его оставлять. Мне так стыдно… — Эй-эй, ну чего ты? Я люблю собак, у меня когда-то был щенок. Всё будет хорошо, я обещаю, — и улыбнулся, потрепав по волосам. — Голоден, дружок? Что он у тебя ест? Эрнесто улыбнулся сквозь слёзы, уставившись на Арчи, который обнюхивал мебель, направляясь вглубь квартиры. И не успел Артур последовать за ним, чтобы занести чемодан, как черноволосый всем весом навалился, буквально вжимая в стену. Чемодан с глухим стуком упал на пол, и руки замерли на хрупкой талии. Губы Эрнесто, солёные, мягкие и дрожащие, накрыли потрескавшиеся губы старшего, неумело углубляя поцелуй. Сердце ходило ходуном, руки, сжимавшие футболку, дрожали, но он не отстранялся, ожидая инициативы. Но Артур, отойдя от шока, лишь осторожно перехватил запястья и мягко отстранил от себя. Он хотел заглянуть парню в глаза, чтобы успокоить его, но взгляд невольно упал ниже, на ярко-алые бинты. — Эрнесто, тише… Посмотри на свои ладони, — старался звучать спокойно, но голос дрогнул. — Как это произошло? Ты сам себя порезал? Расскажи правду. Эрнесто смотрел на свои руки так, словно впервые их видел, и так и не дождавшись ответа, Артур увёл его в ванную комнату, где посадил на крышку унитаза. Он взял ножницы и антисептик, и когда сделал первый надрез на пропитанном кровью бинте, ткань не поддавалась — она намертво присохла к коже. Артур начал аккуратно размачивать повязку тёплой водой. — Прости… — прошептал Эрнесто, глядя куда-то в кафельный пол. — Я не должен был этого делать. Я… Я просто не соображал. Я идиот. Прости меня за это. — Уточняй за что. — …За поцелуй… Артур ничего не ответил. Он медленно снял последний слой марли, и когда бинт наконец отделился, то замер. Он не ожидал, что порезы будут такие глубокие и рваные. Края кожи разошлись, обнажая мясо, и кровь тут же начала заполнять свежие разрезы, стекая в раковину густыми каплями. — Господи, Эрнесто… — выдохнул Артур. Он на секунду зажмурился, пытаясь подавить тошноту и гнев на тех, кто довёл его до такого состояния. — Тебе нужно было зашивать это ещё вчера. — Мне было всё равно, — Эрнесто дёрнул плечом, но тут же поморщился от боли. — Артур, пожалуйста, не злись из-за поцелуя. Я уеду, если хочешь… Прямо сейчас, с Арчи… — Заткнись. Никуда ты не поедешь. Поцелуй — это последнее, что меня сейчас волнует. Ты посмотри, что ты с собой сделал. Ты понимаешь, что мог просто истечь кровью? Я злюсь не на поцелуй, а на это. Артур принёс из спальни небольшую медицинскую аптечку — наследство от старого знакомого врача — и выложил на край раковины ампулу лидокаина, шприц и стерильный шовный материал. — Сначала укол, потом придется наложить несколько швов, иначе заживать будет вечность. Артур внимательно посмотрел на него, ожидая, что тот хотя бы вздрогнет или попытается отстраниться. Но Эрнесто сидел абсолютно неподвижно. Его взгляд был направлен куда-то сквозь стену, и когда игла шприца вошла в край рваной раны, даже не поморщился. — Ты меня слышишь? Тебе не больно? — Нет. Он отложил инструмент и взял лицо Эрнесто в ладони, заставляя его сфокусировать взгляд. — Посмотри на меня. Прямо сейчас. Что ты принимал? — Мамины… — едва слышно выдохнул Эрнесто, и его голова тяжело качнулась вперёд. — Я взял целую горсть. Чтобы не было больно. Чтобы вообще ничего не было. Артур почувствовал, как по спине пробежал холод. Он не знал точного состава, но по расширенным зрачкам и этой пугающей апатии понял, что Эрнесто сейчас находится в плотном химическом коконе. Это объясняло и его внезапный порыв с поцелуем, и то, как он безвольно сидел. — Черт бы всё это побрал… Слушай меня внимательно. Сейчас я зашью тебе ладони. Пока ты под этой дрянью, боли не будет, но, когда лекарство отпустит — накроет по-настоящему. Ты понял? Эрнесто вяло кивнул. Артур закончил накладывать последние витки чистого бинта и закрепил их пластырем. На кухне мужчина усадил его за стол, а сам заварил крепкий чай, добавив туда побольше сахара, и поставил чашку перед Эрнесто. Прошло около получаса, когда действие украденных таблеток начало стремительно ослабевать. Химический туман рассеялся, и на смену безразличию пришла физическая реальность. Эрнесто вдруг побледнел ещё сильнее, а лоб покрылся испариной. Боль в прошитых ладонях вспыхнула резко. И Артур, который всё это время не сводил с него глаз, сразу всё понял. Он молча достал из аптечки блистер нормального обезболивающего, выдавил одну таблетку и пододвинул её к Эрнесто вместе со стаканом воды. — Выпей. А затем ложись спать. Эрнесто трясущейся рукой взял таблетку. Он не мог поднять глаз. Ему было не просто больно — его буквально душил стыд. В голове всплывали обрывки недавнего поцелуя, его неловкие движения, то, как он навалился на Артура, как испачкал его кровью. Каждое воспоминание жгло сильнее, чем разрезы на коже. Ему хотелось извиниться, объяснить, что это был не он, а тот страх и химия в крови, но горло словно перехватило колючей проволокой. Допив чай, Эрнесто направился в комнату, а за ним последовал Артур, готовый подхватить в случае необходимости. — Если тебе станет хуже, то зови в любой момент. Понял? Эрнесто, не ответив, забрался на кровать прямо в одежде и с головой залез под тяжёлое одеяло, где свернулся калачиком, поджав колени к груди. Арчи лёг рядом, положив морду на него. А Артур, постояв ещё несколько секунд возле кровати, наконец-то покинул комнату.