Голландский угол

With love we sleep With doubt the vicious circle Turn and burns Without you I cannot live Forgive, the yearning burning I believe it's time, too real to feel So touch me now, touch me now, touch me now Because the night belongs to lovers*

Patti Smith "Because the Night"

             Он не приехал на Рождество.       Драконица оказалась невероятно хитра и обвела команду драконологов, которые занимались отловом, вокруг пальца. Она заманила Чарли и его коллегу в пещеру, затем частично обвалила хрупкий свод ударами хвоста и попыталась сбежать через другой проход. К счастью, они оба остались живы, но Чарли сломал ногу в трех местах. Переломы серьёзные, и простым Костеростом дело не обходится. Сейчас я могу воспринимать произошедшее как сухой факт. Но в первые минуты, узнав, что с ним случилось, я поймала нечто схожее с панической атакой — мир закачался перед глазами в вихре красно-золотых оттенков, вызывая ужасную дурноту.       Когда всё это стало для меня настолько важным? Разумеется, мистер и миссис Уизли отправились к нему, тем более что напарник Чарли прилично сгустил краски, описывая ситуацию, и бедные родители решили, что их сын находится при смерти. Остальные члены семьи тоже разъехались следом кто куда. У всех имелись варианты того, как можно приемлемо провести праздник: Гарри и Джинни звали меня на площадь Гриммо, отметить Рождество вместе с ними и Роном, но я отказалась.       Меня все безмерно раздражало, я не могла найти себе места. Пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы отсидеть большой праздничный ужин у родителей. Я злилась из-за своих чувств так сильно, что мне хотелось наложить на себя какое-нибудь мерзкое проклятие, и, видит Мерлин, хорошо, что до этого не дошло.       А злилась я потому, что думала о Чарли Уизли всё свободное время. Мне хотелось быть рядом с ним. Хотелось значить для него так же много, как его близкие люди, тот круг самых родных, кого он любил и кому доверял. Только он не из тех, кто ждёт от женщин чего-то подобного, я в этом уверена. Он постоянно повторяет, что мне стоит поменьше заморачиваться. Ему не нужно большего, иначе ведь он бы уже дал мне понять, что это не так. Конечно, я всего лишь очередная игрушка… Поэтому лучше мне вообще исключить его из своей жизни раз и навсегда. Отказаться и забыть, словно этой нелепости никогда не было.       Накрутив себя донельзя, я зачем-то пишу Чарли письмо. Хаотичное, фальшивое, полное злости на себя и многочисленных пожеланий выздоровления. Вместо того, чтобы убрать его подальше и потом перечитать ещё раз, я решаю, что отправлю его как есть. Когда я запечатываю письмо в конверт, мне бросается в глаза самая последняя строчка:       Я искренне верю, что мы сможем сохранить доброе отношение друг к другу, — нельзя позволить несущественным пустякам помешать нам в этом.       Испытывая смутную тошноту от отвращения из-за лживости словосочетания «несущественные пустяки», я заклеиваю конверт и заказываю самую быструю сову до Валахии.       Не то чтобы я ждала ответ, но… он, в любом случае, так и не приходит. Праздничные каникулы заканчиваются, и начинаются рядовые, привычные будни. Даже приятно уйти в работу с головой — больше никаких необдуманных интервью, только старая добрая редактура и аналитические колонки. Тимидус Лайн уже не скрывает своей симпатии ко мне и, осмелев от того, что теперь мы иногда обедаем вместе, приглашает как-нибудь сходить «культурно развеяться». Мы оба знаем, что он имеет в виду свидание, и я вроде не против такой формулировки. Почти не морщусь про себя и даже говорю вслух, что «это будет прикольно».       Я рада, что Чарли мне не ответил. Значит, он всё понял правильно, и добавить ему нечего. Я не ошиблась, поступила верно. Да, верно. Верно.       Спустя несколько недель, в одну из вьюжных пятниц в самом начале февраля, Тимидус возникает в редакции со счастливой улыбкой на лице. В магловском музее мультимедиа представляют очередную биеннале по фотоискусству, и у него наконец-то появляется веский повод пригласить меня куда-то. Наверное, он возлагает на эту встречу большие надежды. Я не хочу его расстраивать — парень один из немногих, кто проявляет ко мне искренний интерес, и он определённо заслужил приятный пятничный вечер.       Поэтому, впервые за всё время работы в журнале, за час до конца рабочего дня я решаю воззвать к помощи отдела моды. К счастью, Келли и Пейдж с готовностью откликаются на мою просьбу. Наши главные стилистки молниеносно перебирают вешалки в гардеробной комнате и, в конце концов, находят то, что, по их мнению, меня украсит. Я пытаюсь слабо протестовать, приглядев в уголке симпатичный кардиган, но Пейдж неумолима.       — Гермиона, у тебя чудесные ножки, всегда хотелось тебе сказать — зачем ты прячешь такое сокровище? — С этими словами она вручает мне что-то цветастое и отдалённо напоминающее юбку. Отдалённо, потому что этот клочок ткани слишком маленький, и надевать такую экстремальную длину я вряд ли отважусь. Келли, сканируя взглядом сотню плечиков с одеждой, безошибочно извлекает откуда-то из середины блузку чернильного цвета, слоистую и, на первый взгляд, бесформенную. Одобрительно кивая, она порывисто оглядывается и, заметив на обувных подставках пару атласных остроносых туфель оттенка индиго, бросается на них как ястреб. Я шокированно качаю головой, но меня уверяют, что нужно только померить, прикинуть и оценить.       Спустя десять минут я стою в одном белье на небольшом крутящемся подиуме, слушая реплики в духе «хорошие плечи», «удачная спина», «миленькие колени» и «аккуратная грудь». Спустя ещё десять минут — сижу в кресле, где Келли, вооружившись волшебной палочкой, сооружает из копны моих волос «голливудские волны». Девушки долго спорят, стоит ли накрасить мне губы, и в конце концов у меня перед носом появляется красная помада.       — Ох, — восхищённо заявляет Пейдж, проходясь пальцами по моей укладке и внося завершающие штрихи. — Ну и что это, как не магия в первозданном виде?       К данному моменту я уже окончательно оставляю попытки бороться с их энтузиазмом и просто жду, чем же всё закончится.       — Где-то у нас была одна мантия, она идеально впишется в образ, — говорит Келли, с головой ныряя в высокий платяной шкаф с золочёными ручками.       — О, нет-нет, — я приподнимаюсь в кресле, — это магловское мероприятие, мантия будет лишней!       — Угу, — саркастически хихикает Пейдж. — На улице февраль, дорогая, а твои ноги будут голыми почти до талии. Поверь, ты ещё спасибо скажешь за эту пелерину.       Они постарались на славу: мне на удивление комфортно, невзирая на то, что юбка действительно короткая, а шпильки на туфельках делают ноги поистине бесконечными. Когда девчонки разворачивают кресло к зеркалу, я вижу, что сноп непослушных кудрей превратился в опрятные локоны. Из отражения на меня смотрит модная молодая девушка с отличной причёской и карминно-красной помадой на губах.       Произведенный эффект с лихвой окупает все манипуляции со внешностью. Тимидус растерянно хлопает глазами и смотрит на меня так, словно мы уже на выставке и я — один из экспонатов. Тёплая мантия, застёгивающаяся у ворота изысканной серебряной фибулой, надежно укрывает от вечернего морозца, пока мы с Лайном идём к такси. Каблуки звонко стучат по сухому асфальту, отдаваясь эхом в проулке. Я улыбаюсь чаще обычного, смеюсь его неловким шуткам, из-за чего простое курносое лицо Тимми расцветает неподдельной радостью.       Выставка оказывается масштабнее и пафоснее, чем я ожидала. Несколько просторных демонстрационных залов заполнены людьми. В широком холле посетителей встречает диджей, то там, то здесь снуют официанты с шампанским и закусками. Тимидус заботливо забирает у меня пелерину, я осторожно одёргиваю юбку (бесполезное занятие), сжимаю в руках серебристый клатч с палочкой внутри, и мы начинаем осмотр фотографий.       Биеннале посвящена мировым зáмкам: разрушенным, заброшенным, действующим. Снимки очень атмосферны, каждый из фотографов преподносит тему со своей точки зрения. Мы переходим от одной фотографии к другой, и Лайн объясняет мне приёмы, которые использовались в съёмке. Он хороший рассказчик, и мне, со своей природной тягой к новым знаниям, на самом деле интересно его слушать.       В следующем зале нас встречает обширный сет из фотографий, которые неуловимо объединяет что-то общее, — то ли цветопередача, то ли рука фотографа. Я наклоняюсь, чтобы прочесть описание.

      Джесса Хиллсайд. История Румынии: магия древней архитектуры.

      Моё дыхание слегка учащается — я прекрасно помню это имя. Тимидус уже восхищается зловещим снимком цитадели Фэгэраш, пока я оглядываюсь вокруг с бьющимся сердцем. Неподалеку я вижу саму Джессу — высокую шатенку с задорной короткой стрижкой, в рваных голубых джинсах и свободной белой рубашке. Она смеётся, пьет шампанское. И рядом с ней стоит Чарли Уизли.       Он немного похудел и осунулся, и чёрный облегающий свитер только подчеркивает это. Волосы заметно отросли с нашей последней встречи, из-за этого он кажется моложе. У него усталый вид, который придает ему некую богемность. Он слушает Джессу со снисходительной улыбкой, периодически кивает и еле заметно покачивается с пятки на носок.       Внутри пробуждается волнение, которое обычно появлялось только перед сложными экзаменами. Тимми продолжает что-то увлечённо говорить, но его слова долетают до меня, словно сквозь вату, и я из вежливости вымучиваю наигранную улыбку. Ноги покалывает, мне сложно стоять на месте. Пульс взлетает до небес, хотя я изо всех сил стараюсь сохранять спокойствие. Внезапно я понимаю, что считаю про себя, начиная от ста, в обратном порядке. Отсчитываю секунды до того момента, когда он меня увидит.       Девяносто восемь, девяносто семь.       Он корчит забавную гримасу на какую-то реплику своей собеседницы, она шутливо толкает его в плечо.       Девяносто шесть, девяносто пять.       Мимо них проходит официант: Джесса меняет свой бокал, Чарльз отрицательно качает головой.       Девяносто четыре, девяносто три.       Лайн берёт меня за руку, чтобы привлечь к себе внимание. Его пальцы очень холодные, просто ледяные, он немного хмурит брови и обеспокоенно всматривается мне в лицо. Я оглядываю его, словно вижу впервые, и перевожу взгляд обратно, на Чарли и Джессу.       Девяносто два, девяносто один, девяносто…       Чарльз смотрит прямо на меня.       Как же удачно, что я выгляжу сегодня на редкость хорошо. Тем не менее теперь я отчётливо осознаю, насколько все-таки короткая у меня юбка. Выражение его лица красноречивее любых слов. Он чуть-чуть приподнимает ладонь и машет мне в знак приветствия. Джесса ловит направление его взгляда и оглядывается, вопросительно подняв брови.       Лайн рядом смущённо кашляет:       — Гермиона, это твои знакомые?       Очнувшись, я поспешно говорю:       — Ох, я немного растерялась, все потому что давненько никуда не выбиралась. Видишь девушку? Именно она отсняла этот румынский сет. А рядом с ней мой хороший знакомый, Чарльз Уизли.       Лайн сосредоточенно морщит лоб.       — Уизли? Постой-ка…       Но его голос снова тонет в грохоте моего нарастающего пульса. Кровь бросается в лицо, и я ничего, чёрт возьми, не могу с этим поделать! Как и с тем, что Чарли и Джесса идут прямо к нам.       — Привет, Гермиона.       Я еле заметно киваю. Скорее всего, процесс восстановления после переломов дался Чарли непросто, потому что он действительно бледнее, чем обычно. Он делает глубокий вдох и указывает на Джессу:       — Я пришёл поддержать подругу. Знакомьтесь, это Джесса Хиллсайд, автор вон тех отличных снимков.       Я с энтузиазмом пожимаю маленькую твёрдую руку и не скуплюсь на искреннюю похвалу.       — Знаете, впервые посещаю подобное мероприятие — я не особо разбираюсь в фотографии, — но должна сказать, что ваши работы на самом деле производят впечатление. Я здесь благодаря моему коллеге и… хорошему другу, Тимидусу Лайну.       Джесса учтиво здоровается с нами обоими и вдруг, словно на неё снизошло озарение, восклицает:       — Мандрагора меня оглуши, ну конечно же! Гермиона Грейнджер, героиня Второй магической войны! Редактор журнала, который выпустил про Чарли статью с моими фото, очень неплохую, между прочим!       — Да-да, это всё наша Гермиона, — с гордостью подтверждает Тимми, будто он имеет к моим «заслугам» самое непосредственное отношение.       Чарльз одаряет его цепким, недобрым взглядом. Верхняя губа вздрагивает как у волка, который ярится на добычу. Или соперника. Лайн, разумеется, этого не замечает.       — О, так у вас, может быть, свидание? — Меня нисколько не обманывает ровный вкрадчивый тон. Чарли добродушно наклоняет голову, постукивая пальцами по предплечью, но глаза его темнее, чем обычно. — Мне бы не хотелось проявить неделикатность.       Тимидус косится на меня, сконфуженно улыбаясь. Я пожимаю плечами:       — Мы вовсе не против хорошей компании.       Чарли, видимо, ждёт, что я добавлю что-то к этим словам, но вместо этого я обращаюсь к Джессе с вопросом о её съёмках в Румынии. Она провела там немало времени, поэтому с удовольствием подхватывает тему. Лайн тоже активно включается в беседу. Будучи дизайнером, он также увлекается фотографией и колдографией, поэтому они с Джессой быстро находят общий язык. Я слушаю, как девушка рассказывает про знакомство с драконьим заповедником. По её словам, он поражает до глубины души. Вместо мрачного места, окруженного десятком смертельно опасных заклятий, она увидела колоссальные территории, предназначенные специально для вольного поселения свободолюбивых рептилий.       — Мне показалось невероятным, что эти ящеры создают пары и выводят потомство в таких открытых условиях. — Джесса разводит руками, призывая разделить её изумление. — По-моему, даже охотятся! Чарли объяснял мне, что они распределяют виды по совместной уживаемости, и это на мой взгляд такая сложная и кропотливая работа! Нужно столько всего держать под контролем, обеспечить защиту — огромная ответственность! А сколько нужно терпения! Могу с уверенностью сказать, что фотографии для того популярного в волшебном мире календаря — одни из лучших в моей практике. Жаль только, что магловские коллеги считают их удачным примером художественной обработки снимков. Ну да я не в обиде. — Она хлопает Чарли по плечу. — Это был бесценный опыт.       Он улыбается уголком рта, очень сухо и буднично. Я опускаю глаза — внутри зреет ощущение, что между нами протянулась тонкая режущая струна, и с каждой минутой она натягивается всё сильнее.       — Джесса, а вы снимаете на плёнку? —Тимидус с восторгом смотрит на девушку, раскрасневшись, как ребёнок на дне рождения.       — Ну разумеется! Давайте я покажу вам свои портфолио, у меня с собой их целая куча.       — Гермиона, ты не будешь против?..       — Конечно нет, Тимми.       Они направляются в противоположный конец зала, отгороженный высокой ширмой от общего пространства, туда, где располагаются техническая аппаратура и личные вещи выставляющихся.       Мы остаемся с Чарльзом вдвоём. Струна натянута уже до предела — я боюсь пошевелиться, потому что почти физически её чувствую. Всматриваюсь в калейдоскоп снимков на стене и негромко говорю:       — Ты… ты хорошо выглядишь. Нога уже не беспокоит?       — Нога — нет.       Закономерный вопрос повисает в воздухе, но я не в силах поддерживать светскую беседу. Взять бы и трансгрессировать, пусть у всех на глазах, лишь бы подальше.       — Я так рад, что мы смогли избежать неловкости, — саркастично тянет Чарли. — Всё, как ты хотела и о чём написала в своём письме.       — Я не ожидала встретить тебя здесь, — парирую я, сжимая в пальцах клатч. Стеклярус на его вышивке больно впивается мне в пальцы, но я едва обращаю на это внимание.       — Ну да, понимаю. Предполагалось, что мы вряд ли ещё встретимся, как в общем-то и было долгие годы до той памятной пятницы?       — Да брось. — Меня охватывает злость. Струна стремительно укорачивается. — Чем ты недоволен? Что я решила больше не играть по твоим правилам?       Он делает резкий шаг, приближаясь ко мне практически вплотную.       — По каким ещё правилам? О чём ты вообще говоришь?       — Если ты решил, что можешь использовать меня, когда тебе вздумается…       Его брови взлетают к волосам, ноздри трепещут.       — Мне казалось, ты хотела того же самого, что и я. В чём ты пытаешься меня обвинить?       Струна рвётся, и я вскидываю на него глаза, которые очень некстати наполняются слезами. Я нечеловеческим усилием воли сдерживаю себя оттого, чтобы разреветься. Чарли смотрит на моё лицо с какой-то жадностью, будто бы с плохо скрываемым нетерпением. Мне почти больно от того, что он стоит так близко. Пол под ногами ощущается как мягкое облако. Его слова раздаются внутри меня эхом, отражённым от тысячи стен. Не дождавшись ответа, он прищёлкивает языком, его тон меняется, становится ехидно-недоумевающим:       — Окей, пусть не вина, в чём моя ошибка? Может быть, я спал с тобой без должного уважения?       — Прекрати, — шиплю я в ответ, пытаясь отступить от него, чтобы обрести способность трезво мыслить. — Я же ясно спросила у тебя, что всё это значит. Если бы ты хотел…       — Чего? — Он окидывает меня насмешливым взглядом, но его руки напряжены, словно он еле сдерживается, чтобы не схватить меня за плечи. — Я всю жизнь не соответствую чужим ожиданиям. Хреновый из меня сказочный принц, Гермиона Грейнджер. Но зато ценю честность и откровенность — порой превыше всего. А то, что ты нацарапала мне в жалкой бумажке, — не стоит и кната. Ты хоть раз перечитала её, прежде чем сунуть конверт сове?       Ярость душит меня, я вонзаюсь каблуками в рыхлый ковролин, отчаянно желая, чтобы на его месте оказалось загорелое скуластое лицо.       — Я всего лишь написала, что думаю, — и поставила точку в этой истории.       Тимидус машет издалека внушительной пачкой фотографий. Я механически отвечаю ему, сглатывая вставший в горле комок. Чарли бросает на Лайна взгляд и оскаливается.       — Знаешь, вот драконы отлично притворяются. Особенно если хотят откусить мне голову. Их мотивы просты, они передо мной как на ладони.       — Возможно, это единственные близкие отношения, которые тебе подходят, — едко говорю я.       — Мимо кассы — обычно я вообще не завожу отношения. Но да, пожалуй, чем больше я узнаю людей, тем больше люблю драконов. С ними, по крайней мере, работает принцип: ожидание никого не убивает. А вот торопливость может разрушить всё ещё до начала. — Он делает паузу и негромко прибавляет: — Ведь если бы ты так не спешила расставлять точки, то, может, тебе было бы приятно узнать, что ты вызвала во мне искренний интерес, помимо желания.       Чарли смотрит на меня — его глаза светлеют: чернота зрачков отступает, радужка наполняется чистой синевой. Он неожиданно берёт мою руку в свою. Перебирает пальцы, оглаживает ногти. Его движения нежны и деликатны. Я так поражена, что не отнимаю кисть.       — Кстати, — его голос звучит необычайно мягко, — я недавно вспоминал, как ты расспрашивала меня о женской красоте. Ни разу не задала прямого вопроса, но при этом всё равно хотела услышать мнение о себе. Подожди, — он чуть стискивает мою руку, почувствовав, что я напряглась, — дай мне договорить.       Выдержав секундную паузу, Чарли продолжает:        — Когда ты расслабилась, открылась, позволила себе свободу — ты была самой прекрасной, самой желанной из всех женщин, которых я когда-либо видел. Это правда.       Моя рука горит от его прикосновения. Я хрипло спрашиваю:       — Но ты, конечно, не мог сказать это, когда мы виделись последний раз? Разве я должна была делать первый шаг?..       — Но ты его сделала. Правда, в обратную сторону.       — Мне изначально не стоило так вовлекаться во всё это. У меня нет… нет особенного опыта, и я приняла хороший секс за… чувства. На самом деле, я ни в чём тебя не виню. — Я шепчу, так как голосовые связки слишком перенапряжены для обычной речи. — Но для меня этого слишком мало… Того, что было между нами. Я думала, что достаточно, но это неправда. А ты… ни разу не дал понять, что может быть что-то большее. Видимо, потому что тебя и так всё устраивает. Но не меня.       Чарли хочет что-то мне ответить, но мимо некстати проходит невысокий худой мужчина с обширной лысиной и встаёт рядом с нами, вплотную к экспозиции. Он рассматривает её несколько минут, затем оборачивается и спрашивает:       — Молодые люди, как вы считаете, — вот здесь горизонт умышленно завален?       — Это один из любимых приёмов фотографа, — сдержанно отвечает Чарльз. — Видите, она использует его неоднократно. Поэтому да — так и задумано.       Мужчина одобрительно хмыкает и, подслеповато щурясь, отходит от нас, чтобы продолжить осмотр. Чарли наклоняется ко мне и иронично говорит:       — Может, и нам следует взглянуть под другим углом на то, что происходит? Тебе не кажется, что ты чересчур импульсивна? Да и я хорош — ты так меня взбесила своей дурацкой совой, что я решил последовать твоему примеру и послать всё куда подальше. Поэтому ничего не написал в ответ.       — Такое ощущение, что мы и правда ведём себя как два идиота, — говорю я с нервным смешком.       Мы молчим, не глядя друг на друга. Внутри странное ощущение опустошённости и облегчения одновременно. Тихо произношу:       — Я купила тебе подарок на Рождество, но так и не успела его подарить.       — Он лежит у меня дома, мама захватила со всеми прочими. Я его не открывал.       Джесса и Тимидус идут обратно к нам, весело перешучиваясь. Сердце бьётся маленькими, короткими толчками.       — Чарльз…       — Я тоже не успел вручить тебе свой подарок, Гермиона. Надеюсь, ты дашь мне возможность исправиться. Как можно скорее. Может быть, даже сегодня?       Когда ребята подходят, мы перебрасываемся ещё парой ничего не значащих предложений, и я внезапно говорю, что мне пора домой. Джесса с сомнением посматривает на своего приятеля, словно хочет его о чём-то спросить. Не знаю, что думает Тимидус, когда я торопливо чмокаю его в щёку, одеваясь в холле, и благодарю за приятный вечер. Вряд ли он догадывается, что Чарли Уизли причастен к моему бегству.       Я иду пешком почти целый квартал, чтобы проветриться, пока не осознаю, что ступни буквально окоченели. К счастью, недалеко маячит жёлтая табличка кэба. Я протягиваю таксисту двадцатку и прошу отвезти меня домой самым длинным путем. Ехать всего десять минут, но пожилой кэбмен кружит по городу не менее получаса. В конце концов, мы останавливаемся напротив моего крыльца, и, к счастью, я к тому времени чувствую себя значительно лучше.       Ключ в замке никак не хочет поворачиваться — руки немного дрожат от любого усилия. Я скидываю с себя тёплую мантию и уже собираюсь пройти в ванную, когда с замирающим сердцем понимаю, что за входной дверью кто-то есть. Я подхожу к двери и кладу ладонь на холодную ручку.       — Это я, Гермиона. Впусти меня.       За дверью стоит Чарльз. В его руках свёрнутый кульком шарф, внутри которого сидит рыжий котёнок с бежевыми кисточками на кончиках больших ушей. Он сонно щурится на меня и зевает, показывая смешную розовую пасть с острыми белыми зубками.       Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы подавить радостный возглас и не напугать его. С первого взгляда очевидно, что это не простой котик, а такой же полуниззл, каким был мой Живоглот.       — Его зовут Уруз. Я узнал, что в Хогвартсе одним из твоих любимых предметов были Древние руны. Уруз означает…       — Огонь, — шепчу я и глажу пушистую голову. — Руна исцеления, неукротимой силы и… сексуальности.       Чарли подмигивает мне.       — Я не был уверен в выборе окраса — не хотелось будить у тебя грустные воспоминания. Но, с другой стороны, мне кажется, ты питаешь особую слабость к рыжим?..       Он протягивает мне котёнка. Я беру его на руки, и Уруз сразу же начинает умильно мурчать, впиваясь коготками в пряжу.       — Поговорим?       Я склоняюсь к котёнку и киваю.

***

      — Давай останемся здесь у тебя навсегда? Закажем Лале еду и больше никуда никогда не пойдём.       — С удовольствием. Но ты что-то говорила про гору работы и злющую Дороти. А мне завтра надо лечить крылья двум водяным дракончикам после подростковой драки.       Я раздосадованно мычу, уткнувшись Чарли в подмышку. В голове смутный туман, послевкусие страсти.       — Поцелуй меня.       Я приоткрываю рот, чуть тянусь и целую горячие, сухие губы. Утихшее волнение мягким отголоском прокатывается по телу.       — Слушай, я всё забываю тебя спросить. Откуда ты знал, где я живу? Проследил тогда за мной после выставки?       Чарли фыркает, запрокинув голову.       — Я давно знаю, где ты живешь, Гермиона. Собирался доставить рождественский подарок самолично. Поэтому выяснил адрес заранее. А тем вечером трансгрессировал сюда, забрал кота и направился к тебе.       Я приподнимаюсь на локтях.       — Так у тебя был готов план? А я потратила столько нервов! Может, ты и меня дрессируешь? — Возмущение в моём голосе звучит несколько наигранно.       Он улыбается:       — Скорее, приручаю маленькую гриффиндорскую львицу.       Постель похожа на поле битвы. Смятая одежда валяется на полу. Я вижу свои разбросанные туфли у выхода из спальни — к острому каблуку одной из них прилипли мои наспех снятые трусики.       И так постоянно — уже три месяца, каждую неделю…       Я закрываю глаза и снова прижимаюсь теснее к тёплому боку.       — Мне так хорошо с тобой.       Он молчит несколько секунд и тихо произносит:       — Мне тоже.       Затем поворачивается и долго смотрит на моё лицо. Улыбка медленно расходится лучиками морщинок из уголков глаз, когда он касается пальцем носа, губ, подбородка.       — Кто бы мог подумать, — тянет Чарли.       Я вопросительно хмурюсь.       — Что тебя удивляет?       Внутренне ёжусь, представляя себе его мысли. Может, недоумевает, как его угораздило ввязаться в историю с такой чудачкой…       Он легонько щелкает меня по кончику носа.       — Удивляет моя прошлая уверенность в том, что я спокойно обойдусь без твоих веснушек, кудряшек и прочих прекрасных частей тела.       Я быстро моргаю, и вопрос слетает у меня с языка в мгновение ока:       — Значит, мы таки встречаемся?..       Почему он всё время смеётся надо мной?.. Я пытаюсь пнуть его под одеялом, но он крепко обнимает меня, не давая дёрнуться.       — Разве у тебя были сомнения, мисс Конгениальность? По мне, так ты уже целую вечность моя девушка.       — Ну, если в случае ссоры ты не скормишь меня своим драконам, то сомнений не остаётся.       — Я не настолько кровожаден. Кстати, о драконах! Предлагаю наведаться в «Нору» на следующей неделе. У Джорджа будет день рождения, и я думаю, что это неплохой повод наконец-то рассказать моему многочисленному семейству о том, что я тебя люблю.       Я резко вдыхаю, замираю с распахнутыми глазами и судорожно цепляюсь за одеяло.       — Угу, примерно такой реакции я и ожидаю. — Чарльз берёт с прикроватной тумбочки орешек и закидывает его в рот.       — Ты признался мне в любви!       Чарльз задумчиво кусает губу. В этот момент он похож на Джинни как две капли воды.       — Да? А я был уверен, что сделал это давным-давно.       Через секунду я с визгом прыгаю на него, и мы исчезаем в ворохе одеял, подушек и сплетённых рук и ног.