отражение анатомии снега.

Скрип снега сопровождал Эмили весь этот день. С утра и до самого вечера она ходила в разные стороны, в разные здания, части сада и разные рекреации лаборатории корпориалов. Если из лабораторий она юркими ловкими шагами скакала из одной аудитории в другую, иногда ругаясь себе под нос, что из-за праздников их с Женей Гриши оставили всю работу, и теперь они не укладываются в месячный план, то из Малого в Большой дворец она шла медленно, через силу заставляя себя поднимать ноги, утопающие в высоких рыхлых сугробах, всё время чертыхаясь и поминая «добрым» словом тех, кто должен был расчищать тропинки от снега, но предпочел не делать этого из-за праздника. Эмили никогда не любила это время года, а теперь, когда в её обязанности входит смотреть за порядком в Малом дворце, собирать и подписывать бумаги для иностранных политиков, а также по милости Николая — Святые, царя храните — заниматься планировкой мероприятий, она со спокойной душой прокляла Святки. Святые дни перед и после Нового года всегда были любимыми у Гришей — работа позади и можно от души нарядиться и повеселиться вместе с друзьями. У Эмили не было друзей в молодые годы, поэтому две праздничные недели она воспринимала как четырнадцать дней полной свободы от смертельно тяжких тренировок с Дарклингом. Ведь Дарклинг, по неизвестным ей причинам, любил этот праздник детским восторгом, поэтому вместо работы-работы-работы позволял себе опустить гордые генеральские плечи и влиться в толпу простых солдат Второй Армии. А вместе с собой утянуть и молодую колдунью Эмили Ритвельд. Пока Эмили брела по уже вытоптанной ею тропинке в сторону Большого дворца, прижимая к груди, тем самым защищая от ветра и снежинок, бумаги на подпись Николаю, она гадала, почему атмосфера праздника все эти дни давит на неё, словно снежная лавина. Рядом с ней были люди, которые дорожили ею, а она ими, но всё равно в сердце девушки роились сожаления. Сожаления и тоска о тех, кого нет сегодня рядом с ней. Она мечтала дальше встречать праздники с Дарклингом, убегать с ним на край столицы, запираться в библиотеке и читать по ролям. Она прекрасно понимала, что этого человека больше нет не только потому что он мертв, а потому что Александр, каким она его знала, превратился в чудовище, когда осмелился впервые причинить ей боль. Эмили топает около крыльца, чтобы стряхнуть с ботинок снег, и толкает плечом дверь, вспоминая, как для нее всегда это делал Дарклинг. Каждый сантиметр столицы напоминал ей о том, кого она лишилась, и о том, ради чего. В коридорах сновали служанки, учтиво здороваясь с Капитаном, а Эмили старалась мило улыбаться им в ответ. В комнате слева она услышала звук пианино и поспешила пройти мимо, чтобы не слышать ноты, которые когда-то были символом начала её любви. — позвольте расскажу о моей музыке немного больше. это будет отличным способом нам с тобой познакомиться. — Хватит! — сердцебитка останавливается, крикнув в пустоту. Её преследовал Его голос. Его тень и шепот на протяжении года следовали за ней по пятам, словно Он не умер, а просто прячется, готовясь напасть в любую минуту. А Эмили была уверена, что Он нападет. Праздник, как она думала, станет возможностью отдохнуть от вездесущего ропота, но куда бы она не пошла везде слышались или виделись отголоски Его. Эмили не верила в Святых, но молила, чтобы они избавили её от Него. Девушка без стука входит в кабинет Николая и оставляет на соседнем столе бумаги, которые бережно несла — завтра их нужно будет отправить в Керчию, в страну, где была рождена Эмили и провела первые шесть лет своей жизни. Договор с Керчийским правительством должен обеспечить стране новый кредит, а Эмили возможность забыть, словно страшный сон, долгую процедуру составления проекта, и неофициально появиться в чужой стране, чтобы навестить местных друзей и Нину Зеник, ее названную младшую сестру. В Кеттердаме у девушки есть семья, которую она бережно хранит в тайне от всех. Кроме, пожалуй, семьи здесь. Озвучить всем, кому она приходится кузиной, было небезопасно для них обоих. Николая нигде не было. Сумерки, в которых плутала девушка минутами раннее, сменились настоящей ночью, и в окно кабинета Эмили увидела, как, словно по волшебству, зажегся огонек около озера. Гриши разводили праздничный костер и, если открыть окно, можно услышать чересчур громкие голоса солдат. Она хотела бы присоединиться к всеобщему празднику, если бы её не ждала куча работы в спальне и её кто-то пригласил. Женя, конечно, шепнула, что она с остальными будет у озера, но Эмили не хотела чувствовать себя лишней среди кучи улыбок и смеха. Потому что она уже несколько месяцев не улыбалась. — давай просто откинем в сторону мир и возьмём перерыв. — Оставь меня в покое. Вновь та же дорога домой. Дом. Когда Эмили начала называть Малый Дворец домом? Сколько себя помнила, она не любила это место — оно не приносило ей ничего кроме боли, пыток и попыток. Эмили не хотела жить в мире, где чтобы добиться уважения к себе нужно действительно биться и пытаться, но, к сожалению, именно таким местом был Малый Дворец. Она всё время хотела сбежать, скрыться от внимания кронпринца и слухов, но оставалась по одной единственной причине: Он был здесь. Он, который сделал себя её домом, был здесь, а значит и она должна была оставаться рядом с ним. Иначе в жизни не было бы никакого смысла. Смысл появился, когда Николай протянул ей руку. Младший принц, так долго отсутствующий в столице, под маской шута и пирата корсара протянул Капитану руку, когда она балансировала на самом краю лезвия — повернуть назад нельзя, шагнуть вперед или… перейти на другую сторону, на широкую и крепкую доску того, кто бросил её однажды. Бросивший однажды мог бросить и дважды, но что в одну сторону нельзя, что в другую: Эмили рискнула и спасла себе жизнь. Крепкая хватка Николая развеяла розовый туман перед глазами, вернула баланс в её жизнь и помогала весь этот год после Каньона не спрыгнуть за Ним в бездну. Глубоко-глубоко в душе Эмили хотела броситься за Ним туда, но груз ответственности и прошлых ошибок, а также новая семья, не позволяли ей пойти ко дну. Со стороны озера манили громкие голоса Гришей. Девушка затормозила на крыльце общежития, пиная носком ботинка снежки — видимо, кто-то недавно играл здесь. Ей было так тоскливо на душе, а в голове, словно звоном колоколов, звучал нахальный голос прежнего Генерала. — он бросил тебя, и ты ведь знаешь, что я я никогда так же не поступлю поступлю так же.

— мы с тобой разрушим изменим мир. вместе. помоги мне в этом.

— сделай это для меня нас, милая.

— я дорожу тобой как оружием

— ты для меня не приоритет, Эйми.

— с кем ты тогда, если не со мной? Я — центр твоей вселенной

— ты лучшая моя встреча.

В Малом Дворце подозрительно тихо. Девушка слышит лишь отдаленный ропот в соседних комнатах, в которых живут слуги, но вот громкие голоса Гришей словно все разом исчезли. Большая куполообразная соловая с П-образными столами выглядела темной и заброшенной — свечи не горели, рождественские украшения ещё лежали по коробкам не разобранные и, хоть большая ель по праву возвышалась в середине комнаты, место общих обедов выглядело сиротливо и жалко по сравнению с тем, каким помнила его Эмили еще два года назад. После гражданской войны многие из Гришей были либо убиты, либо заключены под стражу за дезертирство и поддержку революции, поэтому нынешние обеды были не столь громки: большинство до сих пор хранило траур по умершим, поэтому веселиться в месте, где когда-то веселились все вместе, им не хотелось. Наверное, именно поэтому Вторая Армия мигрировала к озеру. Эмили толкает большие двери из темного дерева: высокий черный стул Дарклинга был давно разобран на дрова, но двери, ведущие из столовой в длинный-длинный коридор, остались как напоминание. В конце коридора высились такие же, только теперь на них не было изображено ничего, когда раньше на резных ручках был отлит из золота символ Темного Генерала — Зоя лично ударила молотком по металлическим изделиям. Двери вели в зал совета, который превратился в роскошную гостиную, где любили отдыхать Генералы Триумвирата, Капитан и Николай со свитой из близнецов, но Эмили свернула в сторону: вдоль левой стены коридора располагались две небольшие спальни, которые, как помнила девушка, занимала прислуга Дарклинга, заметающая за ним хвосты. За ней тоже, когда сердцебитка оставалась на ночь в покоях генерала. И когда в ночи они вдвоем возвращались после испытаний её усилителя: в крови, пыли и саже от кострища. Дверь не скрипит: об этом всегда заботились. Лёгкими шагами Эмили входит в первую спальню, потому что несколькими секундами раннее слышала там тихие голоса — первые признаки жизни на несколько метров Дворца. Спиной к ней стоит стайка девушек в белых одеяниях, и Капитан признает в них прислуг, которые обычно помогают накрывать на стол для гришей: девушки столпились вокруг стола, на котором явно что-то лежало, что-то привлекающее их интерес. Шепот перестал быть шепотом для четкого слуха сердцебитки, и девушка уловила связные слова в их речи: «Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать». Они повторяли это много раз, и Эмили удивленно моргнула — она и забыла, что Святки помимо выходных и костра подразумевали под собой гадания на любовь. Она подобным занималась лишь раз, когда им с Женей было около четырнадцати лет, и они с портной заперлись в спальне — Эмили не знает, правда ли что в ту ночь ей в отражении зеркала привиделся Дарклинг, но через пару дней, на весеннем пиршестве в Большом Дворце, они познакомились. Эмили любопытно вытянула шею и привстала на цыпочки за девичьими спинами — они, кажется, не догадывались о её присутствии. На столе, напротив друг друга, стояли два зеркала, а между ними тихонько трепыхалась свеча. В отражении пламя образовало зеркальный туннель, маленькими язычками освещая стол с белой скатертью — зрелище было удивительным, словно девушка попала в комнату к чарующим заклинательницам, освещенными одним пламенем огня. Ещё со времен, когда люди придумали зеркала, им начали приписывать волшебные и таинственные свойства и думать, что зеркала являются проводниками в потусторонний мир. Ветер трепал шторки, напевая свои песни в такт девичьему шёпоту, и казалось, что Эмили окружил хор голосов, женских и мужских, тихий, но почти жужжащий в ушах, до холода в косточках пугающий. Она даже побоялась сделать вдох среди подобной давки со стороны: её не покидало ощущение, что комната наполнилась сотнями людей, и она была уверена — мертвыми. Девушка подумала, что, стоит ей обернуться, она встретится глазами со своим ночным кошмаром. — в этом есть что-то волшебное, не так-ли? Урчащий и хриплый голос стал её компаньоном. Словно за спиной стоял его обладатель и вторил то, что говорил однажды. Насколько Эмили знала, гадание с двумя зеркалами по праву считалось самым страшным и жутким, поэтому её бровь взлетела вверх. Среди молодых Гришей ходили легенды, что были случаи, когда «суженые» затаскивали гадальщиц в зеркало: спины девушек были напряжены, словно они в любой момент были готовы разбежаться в рассыпную в случае опасности. На больших часах в столовой забили часы: стрелки встретились на цифре двенадцать — полночь. Одна из девушек вскрикнула, испугавшись звона часов, и остальные, схватив со стола белую ткань, накрыли зеркала, в один голос крикнув «Чур меня!», и отскочили назад. Одна из девиц спиной наткнулась на неё и снова раздался крик — девушки, разом обернувшись, испугались гостьи в черном одеянии, а Эмили испугалась их, неожиданно отбежавших от стола, словно зеркала были заколдованы. — Капитан, что вы здесь делаете? — первой опомнилась та, которую Эмили знала еще служившей при Дарклинге — та самая, что скрывала в своей памяти добрую часть их с Дарклингом преступлений. Подобную свидетельницу было лучше либо держать рядом, либо поскорее избавиться, и Эмили выбрала первое : на её руках итак было слишком много крови. Девушка действительно выглядела напуганной и слегка растерянной, что её застали за подобной глупостью. Но Эмили лишь по-доброму улыбнулась, приподняв руки вверх в сдающемся жесте: — Простите, я, кажется, испортила вам гадание, — она старалась сдержать насмешливую улыбку, но по доброжелательным лицам остальных было понятно, что их испуг прошел и они рады, что их застала именно Эмили, а не кто постарше и строже, поэтому сердцебитка позволила себе улыбку при чужих, — и каковы были ваши успехи? — Я видела в глубине коридора Исаака, стражника, которого Его Величество перевел из Хельмхенда! — светловолосая служанка с блестящими глаза поделилась с Эмили, сложив руки на покрасневших щеках. Эмили услышала среди остальных четырех девушек возмущенное «Я, вообще-то, тоже!» — Тоже мне, — третья фыркнула, — сдался госпоже Ритвельд твой стражник. Я вот видела спину корпориала и уверена, что это был сам Фёдор Каминский. — Так он же умер год назад, Балда! — четвертая из них в ужасе отшатнулась, а первая, самая счастливая, прикрыла лицо руками. Эмили издала смущенный смешок: она представила, как милый Фёдор хохотал бы вместе с ней, если бы узнал о том, что привиделся кому-то в зеркале. — Мертвые видятся на несчастье? — Эмили, сложив руки на груди, обратилась к знакомой ей служанке — кажется, её имя Татьяна. — Нет, конечно! Но всё равно неприятно, словно в душу покойник заглянул — горячо воскликнула она, поскорее заворачивая зеркала в тряпку и пряча их под передник, — освятить бы их в церкви, да холодно идти. — Разве гадать нужно не в одиночестве? — Конечно, одной и с закрытой дверью. Но нам стало страшно, поэтому мы собрались вместе. А Вам, Капитан, неужели никогда мертвые не виделись? — девушка, рассказывающая про Исаака, обратилась к ней, сложив ладони вместе. Под взглядом сердцебитки она тут же смутилась, и принялась пояснять: — То есть… А Вы когда-нибудь гадали вообще? — Гадала, но виделся лишь живой, — Эмили кивает, провожая взглядом Татьяну, которая бочком принялась пробираться к двери, но застыла на словах, начав прислушиваться, — у меня не было времени разговаривать с зеркалами, но однажды довелось. — Здорово! — Эмили постаралась припомнить имя новенькой, и в голове всплыло слабое — Лиза, имя доброй девчонки. Кажется, она единственная осталась довольна ночным приключением, — должно быть, Вам достался самый чудесный из суженных! Лиза ляпнула первее, чем подумала, а потом шокировано хлопнула себя по губам, испуганно выпучив глаза на Капитана. Татьяна нервно хохотнула у них за спиной и тут же ретировалась в коридор, придерживая зеркала под фартуком. Три оставшиеся служанки в пугливом ожидании уставились на неё. Эмили вздохнула. Её любовная связь с Дарклингом перестала быть лишь слухом, когда она убежала с ним после попытки переворота в Новокрибирске, так что весь год неспокойной жизни она слышала шепотки за спиной и смешки про её тесную связь с предателем страны. «Если предала и Его, значит не любила, а просто пользовалась властью, которой Он её наделил. Просто так, что-ли, вы думаете, она стала капитаном Армии в восемнадцать-то лет? Спала с Генералом, а потом быстренько переметнулась на сторону, где бока сгладят, ведь помните же, как предателей покарали. Пригрел глупый щенок на шее змеюку, а она поди и рада, что помиловали её. Король то наш прежний, Александр, еще во время их побега издал указ о её казни — не любил он уж очень эту девочку с самого начала, а она, говорили, была замешана в его отравлении — а непутевый этот Николай даровал ей помилование. Чего? Жалко её тебе? Нечего эту девку жалеть. Любила она его, страдает теперь? Да она вон с какой рожей надменной ходит, словно царицей при Николае стала! Вы хоть одну слезинку её видели? Нечего Его, конечно, Иуду оплакивать, но, ежели любила, должна скорбеть. А она с первой же секунды в работу влилась, словно каменная, да так и ни разу не упоминала о нём. Брось жалеть лисицу!» — Хороший, верно, — она дарит девушкам спокойную улыбку и поправляет складки черного кафтана. Взмахивает рукой в перчатке, как бы отгоняя легкий дымок — служанки синхронно дернулись, газами провожая натренированную руку сердцебитки. Это вызвало у Капитана лишь очередной тяжелый вздох. — они всегда будут бояться сильных людей, считая нас чудовищами. в этом и заключается слабость простых людей, а также их предназначение — склонять головы перед нами, сильными. я сделаю тебя такой, чтобы тебя уважали. я единственный никогда не буду считать тебя монстром. — Пора бы нам всем пойти спать, — заключает Эмили, примирительно хлопнув ладонями друг о друга, — а то мало ли, — она оборачивается в дверях, загадочно приложив указательный палец к губам, — вдруг Мой суженный решит навестить вас этой волшебной ночью.