Записки из депрессии

Vivere est militare Жить — значит сражаться Сенека, «Письма»

      Таблетки разбросаны по столу, сверкая сребром на солнечных лучах. Я не завешиваю окна, боясь лишиться последнего источника тепла. Скоро лето. Это не может не радовать, ведь с приходом июня исчезнут все проблемы, растворившись в прохладном уральском ветре жаркого дня. Так было всегда. Лето — потрясающая беззаботная пора, наполненная светлыми воспоминаниями, запахом утренней свежести и клубники, плеском моря о камни, где капли, приближаясь к бескрайнему небо, смешивались с растворенным в воздухе йодом и специфическим запахом лимана. Хорошее время. Особенно если хочешь найти пристанище, убежать куда-нибудь и сокрыться в огромном коконе, сливаясь с окружением. Надо ухватиться за тонкую ниточку, которая рано или поздно выведет тебя из этого дремучего и дикого состояния. Не каждое лето все хорошо, но с надеждой приобретается и смысл вставать по утрам, просыпаться, делать какие-то базовые вещи. Всего лишь нужно повторять, как мантру: потерпи, осталось немного-немного-немног-немн-не…       Не могу. Еду в университет, ничего не замечая перед собой. Это как ходить в солнцезащитных очках: создается ощущение, будто и глаза не твои, и мир перед тобой — ненастоящий, выдуманный кем-то с очень скудным воображением. Все звуки отдаются как через сломанные наушники: что-то где-то трещит, обрывается на полуслове, а то включается максимальная громкость, от которой разрываются перепонки. Ты в своем теле существуешь как зритель высокобюджетного спектакля. Только главного актера обнаружить не можешь, пока не приходит осознание, что ты и есть он. И все происходящее, к огромному сожалению, и есть твоя жизнь. Скучная, пустая, бессмысленная, переполненная лишь стрессом и тревогами, проблемами и неудачами, такими же одинокими в толпе людьми и громкими пустыми словами из их ртов. В сумке лежит «Самоубийство» Дюркгейма с надеждой, что все-таки принадлежит к социологической литературе, а не к инструкции по применению. Теоретических знаний по этому предмету мне хватает. Остается молиться кому-бы-то-ни-было, чтобы избежать практики.       На самом деле я шучу. Никакой депрессии не существует, надо лишь больше заниматься физической культурой, не грустить и позитивно мыслить. А это все от лени и нежелания приспособиться к окружающим обстоятельствам, потому что сила воли не выработана. Просто берешь, — и делаешь. Все же элементарно.       После таких заявлений я начинаю «позитивно думать» о суициде. Ура, я хочу умереть! Мне так не терпится оставить, наконец, этот свет! Я так устала от жизни! Я не могу встать с кровати! Я ненавижу каждый сантиметр себя! Я ничего не чувствую и не хочу! Отличная практика, всем советую. И не надо тратиться на психолога либо психотерапевта. А в голове: два раза в день, после еды… Снова дождь. Он идет уже целую неделю: цветет черемуха. Помимо отвратительной погоды, адского ветра, сковывающего горло, продолжает распускаться сезонная аллергия, образуя бутоны на руках и шее. Лишь бы не экзема. Я только избавилась от нее. Самое ужасное — это приближающаяся сессия, которая дается мне, мягко говоря, тяжело. Скоро лето, лето, лето…       Сложно сосредоточиться, поймать определенную мысль из тайфуна, окружающего меня. Водоворот из воспоминаний затягивает на чернеющее дно: слова, картинки, прикосновения, ощущения… все это превращается в неописуемое буйство, над которым сложно взять контроль. Раньше это вызывало дикий приступ тревоги: спирает дыхание, сжимаются легкие, вытесняя кислород, и кажется, что они сейчас разорвутся в груди, образовавшись в огромный ком. Пульс начинает бешено долбить по вискам, отзываясь в каждом сантиметре головы гулким эхом. Тремор по рукам, ноги подкашиваются, а колени стирают попавшую под них горизонтальную поверхность. Кто я? Где я? Что происходит? Где весь кислород? Почему его нет? Как дышать? Я не контролирую свое тело! Почему я его не чувствую? ПомогиТЕПОМОГИТЕПОМОГИТЕ! К этому моменту тело начинает импульсивно раскачиваться вперед-назад, а руки хватают первое, что попадается — чаще всего это волосы. Хорошо, если не выдираю и не бьюсь головой о стол. Из горла вырывается что-то нечеловеческое: не совсем рыдания, но и не слова. Секунды кажутся часами. Сложно управлять даже взглядом: смотрю перед собой, но не вижу ничего, словно я и не я, а все тот же зритель с шестого ряда кинозала. В эти моменты перепуганные прохожие, друзья или знакомые уже судорожно сжимают меня, препятствуя все более агрессивным и неконтролируемым движениям и попутно спрашивая, позвать ли врача. С пятой или шестой попытки удается задвигать губами и собрать слова: таблетки и вода. Панически перебирая сумку в поисках нужного лекарства, несчастливцы делятся (а подобная сцена набирала заинтересованных прохожих: хлеба и зрелищ!) на тех, кто держит бутылку, помогая моим дрожащим конечностям, и тех, кто вытаскивает таблетки и спрашивает, какие именно. Зеленые. Вода успокаивает. Я чувствую ее горлом, как она спускается к желудку. Я чувствую. Я здесь. Я в безопасности. Легкие не разорвались. Жадно выпиваю полбутылки залпом, проглатываю таблетку и продолжаю трястись. Прижимаюсь к кому-то, хватая его рукой. Так я чувствую, что нахожусь в реальности. Я не одна. Кто-то дышит вместе со мной. Я стараюсь еще в самом начале использовать практику 4-4-4: четыре секунды вдох, четыре секунды выдох, — и повторять четыре раза. Оказывается, что дышать легко. И кислород никуда не делся — он всегда был рядом. И органы в полном порядке. И я в полном порядке. Продолжая трястись, встаю, чтобы проползти до ближайшего туалета: нужно умыться, а передвижение ногами помогает им вернуться в контролируемое мной состояние. Иду медленно, держась за кого-то — ноги затекли. Сколько времени прошло? Умываюсь и вижу покрасневшее лицо, влажное от воды, и розоватого (от неизвестно когда начавшихся слез) оттенка глаза. После наступает полное опустошение и нарушается концентрация. Утопаю в своих мыслях, теряя связь с реальностью. Надо бы домой, в кровать, но прогуливать нельзя, поэтому сижу овощем на парах, осмысливая лишь редкие моменты, в основном это громкие идеи о непонимании происходящего. Исчезает аппетит, и появляется тошнота. От таких голодовок силы не прибавляются, но в те моменты меня мало что волнует.       В одиночестве же гораздо страшнее справляться с этим состоянием. Судорожно хватаю телефон и набираю ближайшего ко мне человека. Сказать мало что могу, но главное — это указать адрес. Либо просто привлечь внимание, если брат находится в соседней комнате, а ты не можешь встать с кровати или даже закричать. Единственный минус — пугаешь близких. Мне искренне жаль брата, которому пришлось наблюдать за приступом: как меня судорогой прошибает в кровати, руки трясутся, и телефон улетает куда-то в сторону, появляется немой крик, перерастающий уже в настоящий. А он стоит, изумленно смотрит на старшую сестру и не знает, чем помочь. Хватает за плечи, держит, чтоб не дергалась так сильно. Бежит, сшибая плечо об дверной косяк, на кухню за водой и выворачивает все сумки. Ему рассказывали обо мне одноклассники, не вовремя появившиеся в коридоре. Сам он до этого не видел. Не отходит, не отпускает, пока полностью не успокоюсь. Добавляет воды и, на всякий случай, достает еще таблетку. Кладет на край подоконника, рядом с кроватью. Приносит шоколадку и подает телефон. Просит ему звонить и не закрывает в наших комнатах двери. Ставит чайник и приносит чай: теплый, с медом и лимоном. Надо успокоиться и поспать. Время почти одиннадцать часов вечера. Засыпаю лишь под утро: чертова бессонница, — чувство, когда хочешь спать, но не можешь. И мыслей нет никаких, разглядываешь на потолке отраженные блики улицы, потонувшей в весенней тишине.       С иронией вспоминаю чьи-то слова о том, что все творческие деятели — люди «не от мира сего», хранящие в черепной коробке свои особенности, заболевания психического и физического характеров. На паре обсуждаем причину смерти Бориса Рыжего, собравшись в неаккуратный, раздражающий своей неровностью круг. Как члены тайного общества смотрим друг на друга, читаем выученные стихи и рассуждаем о мертвом поэте. Он повесился в самом расцвете сил и на пике карьеры. Девушка в странной кофте с изображением, как мне кажется, накуренной лисы предположила, что Боря дал слабину и не выдержал испытаний судьбы, сбежал от проблем с помощью веревки и табуретки. Я читаю и слушаю его стихотворения и слышу крик о помощи. Он был общительным, рос в порядочной семье, нежно любил каждого, включая жену и сына. Одиночество в толпе — самое страшное уединение. Рядом с тобой огромное количество лиц, они мелькают в вихре, улыбаются тебе и смеются с тобой. Но ты безнадежно один. Как писал Рыжий в одном из стихотворений:       «Стоит лишь оглядеться, —       Видишь, как одинок».       Что, если он чувствовал то же, что и я? Вроде бы и жизнь неплоха, и проблемы все решаемы, но эти отчаянные ощущения собственной ничтожности, одиночества и общего физического и морального упадка, которые подталкивают к страшным поступкам. Все беды кажутся ничтожными и лишь дополняют чашу, из которой льется венозная кровь, окрашивая горячую воду в ванне.       Я промолчала. Мне показалось, что меня не поймут, если я озвучу свои мысли. И это приобрело какой-то… интимный характер. Я понимала меланхолию в произведениях Бориса Рыжего, понимала, чем пропитаны мои стихотворения и чем меня цепляет больше лирика, чем проза. Текст ты пишешь, формулируя мысль. Стих же создается из химической формулы чувства и призмы восприятия, пропитывается эликсиром выразительности и воспринимается прохожими как флаер. Купи два разбитых сердца поэта и получила боль от предательства со скидкой в двадцать метафор! Отличный товар, обидно, что не продающийся. Изредка пройдет страстный поклонник, взглянет с блестящими глазами и, судорожно перебирая карманы, скупит всё. На обратном пути купит вино в коробке по акции и кошачий корм. Вернется в пропахший пылью и старостью домик, сядет на кресло и раскроет покупки, рассматривая поочередно, детально, каждое произведение, смакуя то ли алкоголем, то ли воспоминаниями молодости. А после смерти его дети выставят все на помойку, не разбирая ни книг, ни фотографий, ни личных записей. И поспешат к своим семьям, мысленно надеясь, что их то дети не поступят так жестоко по отношению к ним. А найденные записи пойдут на растопку заинтересованных либо сгниют под дождем или снегом, растворяясь в неприятную на вид кашу.