Записки из депрессии

      А вообще я боюсь ножей. Вспоминая недавно пережитое (как и более ранние приступы), удивляюсь, как вообще способна занести над собой лезвие. Стоит уточнить, что как человек, тело которого иссекают белесые шрамы разной длины, я пугаюсь лишь стандартных кухонных ножей с ручкой. Всю сознательную жизнь боялась. Два месяца назад на меня неожиданно снизошло озарение, когда я умывалась. Помню, как замерла на месте и удивленно посмотрела перед собой, чувствуя, как мозаика наконец-то складывается в общую картину.       Это было в седьмом классе, в феврале. Ненавижу этот месяц. Каждый год происходит что-то непоправимое в это время. В тот день к маме пришла подруга с работы, взрослые сидели на кухне и культурно отдыхали, пока мы с братом сидели в комнате и не высовывались (нам не разрешалось подслушивать чужие разговоры, можно было встречаться с гостями в трех случаях: поздороваться, налить стакан воды и попрощаться). Услышав, как звуки бурного общения плавно перетекли с кухни в коридор, мы вышли попрощаться с неизвестным нам человеком, мило улыбаясь. Мама тоже стала одеваться. Они громко смеялись. К стене прислонившись, стоял папа, расфокусировано наблюдая за сборами женщин и громко вторя их шуткам. Я прижала брата поближе и продолжила улыбаться. Коллега жила в соседнем доме, поэтому мама решила ее проводить. Она «скоро вернется». Я кивнула и, закрыв за ними дверь, поспешила вернуться в комнату к брату. Шестилетний мальчик сидел на кровати и сжимал подушку. Мы вернулись к своим занятиям, заперев дверь. На всякий случай.       Не помню, что было потом — провал в памяти. Следующее воспоминание уже из небольшой кладовой — я заталкиваю брата внутрь и закрываю дверь. Он вжимается в угол, утопая в осенней одежде, что смиренно ждала своей очереди в гардеробе. Я села рядом с ним и крепко обняла. В прозрачном окошке двери показалась тень, а затем раздался и голос. Он что-то недовольно кричал. По-моему, кто-то из нас двоих уже плакал, но я не могу ручаться за это. В голове лишь обрывки, которые впились в память огромными клыками и не собирались отпускать меня уже много лет.       Тень пропала и вернулась, а вместе с ней возник скрежет в замочной скважине. Брат отвернул голову и прижался ко мне, утыкаясь в плечо. Я продолжала его гладить по спине, а сама с примесью дрожи и ужаса наблюдала за тем, как замок повернулся и дверь резко открылась. Как тень начинала обретать конкретные очертания и нависала над нами. Отец высокий, метра два, стоял в проходе и с пьяной улыбкой победившего смотрел на нас. В его руках — нож для разделки мяса. Даже сейчас, печатая давно прожитое, я не могу удержать дрожь в руках и неприятный ком в груди, что сжимает мои легкие, выдавливая из них кислород. Стараюсь дышать ровно. Воспоминание обрывается, а за ним возникает уже следующее: он сел и направил на нас этот нож с коричневой ручкой. Что-то рассказывал. Я на это надеюсь. Надеюсь, что можно что-то рассказывать так громко. Я помню, как закрывала брата, поворачиваясь спиной к отцу, вжимала нас в одежду и в мешки. А сама продолжала петь. В голове, не прекращаясь, играла песня Мамонтенка. Я молилась, чтоб мама услышала и пришла. И мама меня непременно спасет. Наверное, мы выглядели ужасно, когда она все-таки вернулась спустя вечность. Для меня эта вечность так и не закончилась. Я не помню, что там происходило между событиями, я не могу вспомнить.       Утром он подошел ко мне и на коленях просил прощения. Клялся, что больше так не будет, что бросит пить, что любит нас и никогда не обидит.       А я ему поверила. Тупица.       Месяц назад психотерапевт, услышав эту историю, предложила мне нарисовать этот эпизод, но изменить нож на крест и простить. Я столько лет прощала, что устала уже считать.       В одиннадцатом классе непроработанная травма дала о себе знать: у меня начались регулярные панические атаки.       Пока в школе моя классная руководительница не сказала, что приступ, который она собственными глазами наблюдала, называется паническая атака, я даже не задумывалась над тем, что со мной происходит. Отец считал, что я просто истеричка. Как-то они с мамой в очередной раз поссорились. Мы с братом сидели в комнате, разговаривали, когда услышали крики и ругань. Отцу что-то опять не понравилось, мама начала отвечать, разливая агрессию по бокалам как сомелье. Раздался громкий звон, за ним — ещё один. И гробовая тишина. Я испуганно выбежала из комнаты, переживая за состояние мамы. Кухня была в осколках, что сверкали, отражая от себя свет ламп. Родители стояли и смотрели друг на друга. В горле что-то сломалось, и вместо слов из него хлынули то ли обвинения, то ли рыдания, но я отчетливо помню крик рвущегося изнутри ребенка: «Хватит, пожалуйста!». Блеск от осколков слился в один огромный от заполнивших глаза слез. Ноги подкосились, и я оказалась на полу. Разбитая, как кувшин для воды и плита, демонстрирующая отсутствие стекла и пустоту духовки. Отец прошел мимо, бросив что-то про истеричку, и ушел на балкон допивать.       Другой случай произошел спустя пару месяцев. Мама собралась в командировку, пока отец напивался алкоголем и упивался мыслями о предательстве со всех сторон. Он отказался отпускать ее, забирая дорожную сумку и не выпуская из квартиры. Я оттолкнула его и помогла маме выйти на площадку. У лифта он попытался вновь отобрать вещи и, когда я снова влезла между ними, замахнулся. Его рука так и повисла в воздухе, подрагивая. Он бил нас редко и только в качестве наказания за серьезную провинность (когда я спрятала дневник с двойкой в промежуточной аттестации. Тогда мне доступно объяснили, что врать нехорошо). Я судорожно вздохнула, ощущая телом, как эта рука сейчас опустится мне на лицо или на шею. Мама что-то крикнула и отвлекла его внимание. Она завела меня в квартиру и самостоятельно спустилась с отцом на улицу, где они еще час разбирались при коллегах. Оказавшись дома, я не смогла удержаться на ногах. Билась в истерике, пока брат обнимал меня. Следующие два дня прошли для меня в постоянно напряжении: у бабушки был день рождения, нужно было оставить на время квартиру с продолжающим пир отцом, съездить по делам, приехать на праздник, чтобы… увидеть его. Там. Снова с алкоголем. Как-то добраться до дома, убрать всё за ним и прожить еще двадцать часов, что выпали из памяти. Помню, что потом я много спала. Организму нужно было восстановиться.       Как я говорила ранее, в одиннадцатом классе всё осложнилось. Панические атаки стали неотъемлемой составляющей моего дня, посещая несколько раз за месяц: в школе, в парке, дома, в гостях, при отце и при друзьях, в толпе и в одиночестве. Я перестала ощущать себя в безопасности, тревога захватила мой мозг, и любое действие со стороны окружающего мира могло вызвать неконтролируемый приступ. Классная руководительница посоветовала мне школьного психолога. Я трижды приходила к нему, договаривалась о встрече, но доктор не приходил. Преподаватели аккуратно интересовались, все ли в порядке, когда замечали мой бешено скачущий по кабинету взгляд и трясущиеся руки. Достать воду, дойти на подкашивающихся ногах в коридор и переждать приступ там или, если успела, походить туда-сюда, вливая в себя жидкость. Через пару секунд из кабинета выходила подруга и обнимала. Я сжимала ее руки до боли, чтобы чувствовать связь с миром. Я все еще здесь. Я существую. Я в безопасности.       Каким-то образом я смогла примириться с этим состоянием и научилась его немного контролировать. Сдала ЕГЭ и поступила в университет на любимый факультет: отечественная филология. От панических атак не было слуха полгода. Наступил февраль 2022 года. Двадцать четвертого числа я испуганно написала бабушке и получила от нее подтверждение: у них объявлено ЧП. Война в сознании началась рано утром.       Наверное, где-то я успела тронуться умом. Где-то два месяца я по три-четыре раза за день писала или звонила бабушке с неизменным вопросом: «И как?». А сама уже знала — читала каналы журналистов из разных стран, отслеживая каждое передвижение всех сторон. Одним утром я прочитала, что вторжение перешло границу бабушкиного города. Она не ответила ни на один звонок из пяти.       Напряжение охватывало каждый сантиметр моего тела: я не отпускала телефон из рук, постоянно обновляя ленту. На звонки так и не отвечали. Помню, как стала говорить об этом подруге, пока мы шли к кабинету на пару, а потом начала истерично хохотать. И вот опять. Меня сложило посреди коридора: смех перешел в рыдания, колени ударились об пол, а пальцы стали вырывать волосы. Подруга не знала, что у меня есть проблемы. Я боялась о них говорить кому-либо из новых знакомых, переживая, что от меня начнут отворачиваться люди. Она потерянно смотрела на меня, не зная, чем помочь. К нашему общему счастью, рядом оказалась девушка (мне кажется, с психфака), которая оказала скорую помощь: вода, таблетки, дыхание, объятия. Кто-то позвал медика. Валерьянка и собственное успокоительное подействовали как всегда на «отлично». На паре сидела не я, а что-то, похожее на овощ. Информация не усваивалась в голове, голоса мешались, время реакции увеличилось. Всё стало таким бессмысленным и далеким.       Через пару часов бабушка позвонила. Они в порядке, пропала сеть по всей области. Через пару недель они переехали в более безопасное место, и с тех пор я стала получать ответ: «Тихо». Но внутри меня тихо не было. Мир, который я считала своим домом, своим детством рушился, обращая прошлое, настоящее и будущее в руины, в прах. Помнишь воспитательницу из детского садика? Пуля в голову, пока шла к дровнику. Помнишь улицу возле родника? Туда попало. А помнишь дерево в балке? И туда. Мы оборудовали подвал: постелили одеяла на картошку. Принесли куртки. Тут не так уж и плохо. Мы не рискуем спать в доме. Весь день гремело. Соседи уехали. Дом стоит. У дедушки сгорел весь урожай. Нет воды и электричества. Я вспоминала, с чем прощалась два года назад, возвращаясь в конце августа домой, к родителям, и не могла поверить, что всё происходит на самом деле. Теперь я точно не могла вернуться в прошлое. Я молилась и молюсь до сих пор о том, чтобы увидеть бабушку с дедушкой снова. Я увижу их. Точно.       Каким-то образом я дожила до апреля. И чуть не покончила с собой, сжимая в руке нож для разделки мяса.