Почти что романтично

      Магнитогорск всегда вызывал у Данилы Московского однозначное и весьма ярко-выраженное чувство презрения. Весь потрёпанный, словно его за эти неполные сто лет жизнь успела сильно помотать, и будто бы окутанный во мрак, он едва ли не олицетворял собой то, что Химки так недолюбливал. Да, все говорили про то, что это вина плохой экологии в его городе, но Данила был уверен, что это личный выбор каждого. Он, например, за свой Химкинский лес, благодаря которому воздух в его городе оставался в приемлемом состоянии, стоял горой, даже несколько лет назад вдрызг разругался из-за него с отцом, настаивающим на застройке этих земель. В итоге ему конечно пришлось уступить и дать своё согласие на проложение автомагистрали через лес, но это была мелочь в сравнении с гектаром нетронутых зелёных массивов.       А что делал Татищев для того, чтобы привести себя в нормальное состояние? Правильно, ни-че-го. Вот Данила и думал, что раз Магнитогорск так гордится своим званием одного из крупнейших мировых центров чёрной металлургии, пускай он и пожинает плоды своих решений.       Но как-то раз Химки становится невольным свидетелем разговора отца с Санкт-Петербургом, в очередной раз задержавшимся в столице после собрания федеральных округов. Романов говорит о том, что так как главная геофизическая лаборатория страны расположена именно в его городе, ему предстоит отправиться в составе делегации в Магнитогорск для измерения уровня загрязнения воздуха. И Данила, сам не ведая причины своего поступка, нагло врывается в диалог и просит взять его с собой. Москва вяло отмахивается, мол, делай, что хочешь, а Александр не находит причин для отказа.       Вообще, воплощение культурной столицы в лице Александра Петровича Дане нравилось. У них конечно очень разнились интересы, так как в этом плане Данила пошёл в отца и куда больше интересовался торговлей и строительством, нежели искусством, но Романов был приятным в общении и даже делал вид, что ему действительно есть какое-то дело до того, как поживает Химки.       А ещё младшему Московскому среди всех городов его возраста больше всех был симпатичен его сын Денис, он же Мурино. И когда Данила напрашивался с отцом на выходные в Петербург, то, в основном, проводил время именно с ним. Денис был практически копией родителя в плане внешности, но совсем не похож на него по характеру. Если для Романова главным правилом было соблюдение норм этикета, то у его отпрыска основным принципом было всегда держать в кармане олимпийки пачку сигарет и несколько заготовленных матерных ответов на случай важных переговоров с гопотой во дворе.       Что до поездки в Магнитогорск, то город производит на Данилу крайне удручающее впечатление. Девятиэтажки старого образца, остро нуждающиеся в ремонте, и бесконечные заводы, из чьих труб круглые сутки валил дым, оставляли мерзкий осадок где-то во рту. Возможно, он был вызван загрязнённой атмосферой, а возможно, просто бедностью, царящей в российской глубинке. Впрочем, Московский вспоминает Салехард, которая даже их с отцом обставила по уровню доходов населения, и вновь возвращается к мысли, что раз даже у девчонки из Западной Сибири это получилось, то и остальным стоит лишь сильнее постараться.       Сам Татищев остаётся точь-в-точь таким же, каким Данила его запомнил при встрече пару лет назад. Разве что в росте немного вытянулся и увлёкся пирсингом. Зачем делать столько лишних дырок в своём теле, Химки искренне не понимал, но чужие тараканы в голове его не волновали. Не до тех пор, как он слышит в коридоре местной администрации знакомый хриплый голос:       — Я проколю себе хуй, и ты ничего с этим не сделаешь, Юра.       Подслушивать чужие разговоры Данила иногда считал очень даже полезным, но вот становиться свидетелем семейных ссор он не любил. Ему и с братьями конфликтов хватало, чтобы вникать в чужие семейные драмы. Но всё же с того момента он задумывается о Татищеве-младшем как о таком же чьём-то сыне, как и он сам. И это как будто бы раскрывает Магнитогорск для него с новой стороны, потому что, выходит, между ними всё-таки было что-то общее.       Химки считал, что ему самому пришлось пройти через многие испытания, будучи сыном столицы, и он бы и врагу не пожелал испытать то, что он чувствовал, когда Москва в очередной раз находил тысячи дел, куда более важных, чем он. Родительская забота в его понимании состояла из ежемесячных переводов на карточку и редких встреч для обсуждения отчётов младшего, но в идеальной картине мира Данилы всё было не так. И, стыдно признаться, но он бы очень хотел, чтобы папа проявлял к нему хотя бы долю того внимания, каким одаривал Челябинск своего сына. Хотя он и ни при каких обстоятельствах не променял бы своё положение на жизнь того же Татищева. Как говорится, лучше быть несчастным в лимузине, чем пешком.       Ежедневная рутина Московского-младшего в ходе пребывания петербургской делегации в Магнитогорске состояла, в основном, из перепалок с воплощением этого города. Каждый день колкие фразы становились всё изощрённее, стремясь побольнее уязвить противника, и явно попадали в цель. За каждый комментарий Химок о том, что вся Челябинская область скоро помрёт, он слышал в ответ, что может выёбываться сколько хочет, но все всё равно знают, что он лишь жалкая тень своего отца, которому на него наплевать.       — Боже, кто выпустил живой труп из морга, — по привычке начинает Московский, притворно ужасаясь при виде Татищева.       — Захлопни ебальник, пока я тебе твоё красивое личико не подпортил, — озлобленно бросает ему в ответ Магнитогорск.       Они оба на секунду теряются, обратив внимание на случайно вылетевший из его рта в порыве злости вроде как комплимент. Но Магнитка, пытаясь исправить положение, лишь сильнее хмурится и говорит:       — Выглядишь как баба.       Должного впечатление на Данилу это не производит. Но уже позже в номере своего отеля он долго разглядывает себя в зеркале, то ли пытаясь в очередной раз убедиться в том, что он действительно красив, то ли в попытках удостовериться, что он совсем не похож на представительницу женского пола. Химки весь вечер думает, что же ему завтра сказать такого оскорбительного, чтобы Магнитогорск прочувствовал всю боль и унижение этого мира, едва ли не записывает приходящие на ум варианты в заметки телефона. От важного дела он старается не отвлекаться на другие мысли даже за ужином с Романовым, но, видя напряжённое лицо Санкт-Петербурга, таки интересуется, в чём дело. В городе, где они находились, в целом было достаточно мрачно, но к приёму пищи, в понимании Данилы, это точно не должно было относиться.       — Экологи говорят, что индекс загрязнения расценивается как «очень высокий», — Александр хмурится, — Даже у Челябинска «повышенный».       — Но ведь Магнитогорск даже не кашляет, как Челябинск! — отчего-то очень эмоционально выпаливает Данила.       Питер поджимает губы, глядя в свою тарелку так, словно на ней расписан план дальнейших действий по улучшению качества воздуха в городе. Но, кроме банальной пасты, Химки не видит в ней ничего интересного, а потому утыкается взглядом в Романова, ожидая ответа.       — Боюсь, это лишь вопрос времени, если тенденция не улучшится, — осторожно, словно подбирая каждое слово, обрисовывает ситуацию культурный город.       Этот разговор по неизвестной причине заставляет Московского не на шутку перепугаться. Он никогда не видел, как умирают города, но зрелище, должно быть, жуткое. Данила даже не знал, может ли воплощение города умереть от плохой экологии, но жуткие байки, которые он слышал про Чернобыль, подсказывают, что да, может.       Оставшуюся часть дня он проводит лёжа на кровати, лицезря выбеленный потолок. Его впервые за всё время присутствия в Магнитогорске не заботят мысли о том, что здесь даже нет пятизвездочных гостиниц, а в четвёрке, куда он был вынужден заселиться, сделан крайне безвкусный ремонт, и его номер категории Делюкс слишком скудно обставлен для подобного звания.       Встречу с Магнитогорском на следующий день он начинает без привычных подколок, игнорируя даже попытку Татищева сцепиться с ним в словестной перепалке. Он лишь награждает его таким обеспокоенным взглядом, что тот хмурится, незадачливо почёсывая бровь. И только на совещании, где Санкт-Петербург озвучивает результаты исследований, до Татищева доходит, в чём дело.       — Вот только не надо меня жалеть, — грубо бурчит он себе под нос, проходя мимо Московского и специально задевая его плечом.       Но Данила не может унять своего беспокойства за, казалось бы, совершенно чужого ему человека. Среди братьев он всегда слыл наиболее эмоциональным, что ему не раз ставилось ими же в укор, поэтому с самого детства он всегда старался заталкивать все свои переживания поглубже, но каждый раз это заканчивалось лишь слезами и истерикой. Плакать из-за печальной судьбы Магнитогорска ему пока не хотелось, но что-то, разъедающее самоконтроль, всё равно начало скрестись у него в груди.       Их ставят рядом, когда они все собираются для отчётного фото о проведённой работе, а на противоположной стене в кабинете висит зеркало. Химки бегло оглядывает себя, убеждаясь, что одежда и причёска в порядке, а затем переводит взгляд на Татищева. Тот стоит как всегда хмурый, но Данила на этот раз по-человечески обращает внимание на всё то, над чем смеялся раньше. Какой-то бледно-серый оттенок кожи, глубокие тени под глазами, пустой взгляд, блёклые тёмные волосы — его как будто сфотографировали и прогнали через чёрно-белый фильтр. И рядом с самим Московским, пышущим здоровьем, с яркими золотистой шевелюрой и слегка загорелой кожей, этот контраст с внешностью здорового человека становился лишь заметнее.       Это был их последний день в городе, и Данила бесцельно шатался по улицам в одиночестве под грустную современную попсу, играющую в наушниках. Он иногда устраивал такие вечерние променады у себя, но в Химках при этом он чувствовал себя куда комфортнее, чем здесь. В Магнитогорске его брендовая белая толстовка, стоившая наверняка не меньше какой-нибудь здешней однушки, была как бельмо на глазу у местных. Когда он уже решает вызвать такси и поехать в отель, где его ждал собранный чемодан и Александр Петрович, из-за угла выруливает стайка местных молодых парней неприятного вида — проще говоря, гопников.       Разговор те начинают со стереотипных фраз про то, не найдётся ли у него сигаретки. И, забыв всё, чему его учил Денис, он отвечает отказом, на что слышит, что тогда он может дать им и что-нибудь другое в замен, например, свою «мобилу». Гопота начинает медленно приближаться, а у Данилы сердце уходит в пятки, когда он понимает, что даже истеричное: «Да вы знаете, кто мой отец» — не помогает.       Помощь приходит, откуда не ждали.       — Эй, а ну-ка отъебитесь от него, — раздаётся выкрик с другой стороны двора.       В тёмном силуэте, неторопливо направляющемся к ним, Московский узнаёт Татищева, впрочем, он ещё по голосу его понял, кто решил за него вступиться. Что один щуплый парень может сделать против трёх бугаев, а от страха Даниле они казались просто здоровяками, он не представляет, но всё же надеется на благоприятный исход событий.       — О, защитник нарисовался, — гогочет местное быдло.       Маргиналы продолжают бросаться незатейливыми оскорблениями в адрес новоиспечённого спасителя Данилы, Татищев же не остаётся в долгу и в ответ посылает их, рекомендуя свалить по-хорошему. Те, не восприняв всерьёз его угрозу, пускают в ход кулаки, но Магнитогорск, ловко увернувшись от первого удара, заряжает по лицу одному из них, да с такой силой, что тот падает на спину.       Даня в драках раньше никогда не участвовал, даже споры с братьями не заходили дальше бросания подушек друг другу в лицо, поэтому совершенно не понимает, как ему вести себя в подобной ситуации. Он начинает озираться по сторонам и видит на расстоянии пары метров помойку, около которой горой свалены какие-то доски. На то, чтобы добежать и схватить одну из них, а затем вернуться к драке, у него уходит не больше минуты, но этого оказывается достаточно для того, чтобы на скуле у Татищева уже расцвела ссадина. То, что он перетянул всё внимание на себя, играет Московскому на руку, и он умудряется сзади подкрасться к тому парню, что выглядел наиболее воинственно. Химки с размаху бьет его по спине, но кусок ПВХ заставляет того просто слегка покачнуться. Однако Данила резво разворачивается ко второму стоящему на ногах гопнику и не слишком грациозно выбрасывает руки вперед, приземляя доску ему прямо на голову.       В ушах шумит кровь, заглушая все остальные звуки, и он как сквозь пелену в отдалении слышит звучание своего имени. Его за предплечье крепко хватает чужая рука, и когда он уже готовится к рукоприкладству, то видит перед собой помятое лицо Татищева. Тот резко дёргает Химки за собой, и они со всей скоростью уносят ноги подальше от злополучного двора. Данила практически физически ощущает, как адреналин бушует по венам, и он не может точно сказать, сколько они пробегают, но чувствует, как через какое-то время у него спирает дыхание и начинает колоть в боку.       Химки всё ещё отпускает шоковое состояние из-за того, что это всё в действительности произошло с ним. Татищев заводит его в какой-то подъезд невзрачной девятиэтажки, а затем пропускает в квартиру и усаживает Московского на диван в гостиной. Сам Данила, как бы мелодраматично это не звучало, уже был готов прощаться с жизнью и теперь не мог поверить, что он наконец-то в безопасности. Немного отдышавшись, он приходит в себя и решает найти хозяина квартиры.       Магнитогорск обнаруживается в ванной, промывая перекисью ссадину на лице, щедро поливая прозрачной жидкостью место с содранной кожей. Химки опирается на дверной косяк при входе и прочищает горло, давая знать о своём присутствии.       — Ты меня вроде как спас, — преувеличенно спокойно говорит Московский, Магнитогорск, заслышав несуразное «вроде как», только хмыкает, а затем шипит, когда перекись начинает щипать, — Спасибо.       — Ну, я же знаю, кто твой отец, — издевательски произносит Татищев, на мгновение пересекаясь с Данилой взглядами в зеркале.       Химки сжимает зубы, чтобы не дать грубым словам вырваться изо рта. А потом прикрывает глаза и делает глубокий вздох, пытаясь успокоить шалящие после недавних событий нервы.       — Тем не менее, — придаёт он уверенности голосу, — Спасибо. Серёжа.       — Ого, неужто я даже теперь заслуживаю того, чтобы Московский назвал меня по имени! — не спешит принимать чужую благодарность Татищев, — Конечно не сам настоящий Московский, а его жалкая пародия, но всё же.       После этого Данила не удерживается и слабо бьёт, скорее даже тычет кулаком в бок Магнитогорску. Однако болезненный стон, вырвавшийся у него, совершенно не соответствует силе удара, и это заставляет Химки напрячься.       — Что у тебя там? — Даня хватается пальцами за край чужой футболки, желая приподнять её, однако его действие встречает сопротивление в виде руки Татищева, оттягивающей ткань вниз.       — Ты чё творишь?       — Покажи! — требует Московский.       — Не буду я ничего тебе показывать!       У них завязывается мелкая потасовка, в ходе которой Химки напирает в попытках увидеть, как ещё пострадал его защитник во время драки, а Магнитогорск изо всех сил пытается от него отбиться при том, что у него заняты обе руки. Но пространство в комнате оказывается очень ограниченным и заканчивается в тот момент, когда Татищев упирается задом в бортик ванной и, не удержав равновесия, падает в неё спиной со звучным «бля».       — Ты меня добить решил, что ли?       Вот только Даниле становится не до препирательств, потому что чужая футболка задирается сама собой, оголяя худые бока и расплывающийся на одном из них синяк размером с большое яблоко.       — Я принесу лёд! — едва ли не вскрикивает он, уносясь в глубь квартиры в поисках кухни, где в холодильнике точно должно быть что-то, что можно будет приложить к гематоме.       Однако в морозилке Химки не находит ни льда, ни даже какой-нибудь пачки замёрзших пельменей, в глубине заледеневшей камеры виднеется только одинокая бутылка водки. За не имением лучшего варианта, он всё равно вытаскивает её и направляется со своей находкой обратно в ванную. Там Татищев, уже выбравшийся из небольшой западни, в которую Данила ранее случайно его загнал, закручивает крышкой флакон с перекисью. Серёжа переводит взгляд на бутылку в руке Московского, и Химки отчётливо может прочитать недоумение в чужих глазах.       — Ты решил выпить за наше примирение или чё? Нахуя тебе водка?       — У тебя в морозилке ничего не было, кроме неё, — терпеливо объясняет Данила, протягивая бутылку Магнитогорску, — Приложи. Чтобы не болело потом.       Татищев смотрит на вытянутую руку Московского, а затем и на него самого как на что-то самое тупое, что он только видел в своей жизни.       — К башке своей её лучше приложи.       — Я сейчас к твоей её приложу, — начинает раздражаться Химки, — Причём с размаха.       Серёжа в ответ на угрозу начинает смеяться, запрокинув голову, и Данила думает, что всё, видать, пора звонить в больничку и сдавать на попечение врачей Татищева с сотрясением мозга, не меньше. А ещё Даня никогда раньше не слышал его смех и вообще мог бы описать его как… приятный. Если бы не обстоятельства, конечно. И если бы он принадлежал кому-то другому, само собой, вовремя спохватывается он.       — Это уже больше на тебя похоже, — успокоившись, говорит Магнитогорск с косой ухмылкой на лице, — А я-то думал, с чего вдруг ты такой добренький.       — Я вообще-то хотел отблагодарить тебя за помощь, — укоряет его тоном своего голоса Московский, отставляя водку на стиральную машинку.       Серёжа открывает рот, наверняка планируя озвучить что-то вроде: «Отблагодарил? Вот и уёбывай отсюда». Но этому не суждено сбыться, потому что в кармане Данилы начинает трезвонить телефон, и только в этот момент он вспоминает, что у него уже через пару часов самолет в Москву.       — Алло? Да, да, я помню. Конечно, скоро буду. Хорошо, спасибо. До встречи, — отрывисто отвечает Химки на вопросы, сыпящиеся с того конца провода.       Романов, судя по голосу, уже начал за него переживать, и это подтверждается десятком исходящих от него сообщений за последние полчаса, которые Данила не заметил.       — Мне пора, — говорит Московский уже владельцу квартиры, в которой оказался по такому «счастливому» стечению обстоятельств.       — Ага, — без энтузиазма подтверждает этот факт Татищев.       В коридоре Даня нарочито медленно завязывает шнурки на кроссовках, думая, на каких словах нужно завершить встречу. В голову ничего толкового не лезет, поэтому куртку он натягивает всё в той же угнетающей тишине. Он несколько раз безуспешно вертит туда-сюда замок на входной двери, но это не приносит никакого результата, и Серёжа, заметив его жалкие попытки открыть дверь, подходит и с одного движения распахивает её. Данила поднимает голову на стоящего практически вплотную к нему парня, и его голубые глаза пересекаются с чёрными напротив.       — Если ты ещё раз скажешь «спасибо», я тебе врежу, — предупреждает его Татищев, заставляя рассмеяться от нелепости фразы.       — Хорошо, — принимает его правила игры Химки, — Тогда я скажу, что ты придурок, — невинно щебечет он, выскальзывая за порог квартиры и срываясь вниз по лестнице.       — Сам ты придурок! — долетает до него вслед.

***

      Когда спустя какое-то время Данила снова случайно оказывается в нужном месте в нужное время и слышит слова Москвы о том, что Магнитогорск будет включён в федеральный проект «Чистый воздух», который направлен на повышение качества атмосферы в промышленных центрах, он не сдерживает улыбки. Он всё ещё думает, что каждый сам должен вершить свою судьбу и заботиться о своём здоровье, но, в конце концов, если кто-то не справляется собственными силами, то почему бы ему не помочь? А уж выделенные его отцом миллиарды на улучшение экологии в стране точно поспособствуют этому.       Следующая встреча Химок с Татищевым-младшим происходит уже в столице, куда Серёжа прибывает вместе с Челябинском для обсуждения этого самого проекта. Данила не решается напроситься на саму встречу, но будто бы невзначай оказывается неподалеку от кабинета Москвы, когда она уже подходит к концу. Татищевы вместе выходят из кабинета, пока Даня, отыгрывая совершенную незаинтересованность в происходящем, топчется у кофейного автомата, рандомно тыча по одной из кнопок.       Театр одного актера не оказывается незамеченным. Серёжа, что-то раздраженно буркнув отцу, остается стоять в коридоре у двери кабинета Михаила Юрьевича, глядя на младшего Московского, пока Челябинск, одарив сына удивленным взглядом, уходит. Данила забирает свой кофе и делает глоток, едва сдерживаясь, чтобы не поморщиться. Из всех кнопок он случайным образом выбрал именно ненавистный американо. Он разворачивается и якобы невзначай замечает Магнитогорск.       — Ну надо же, какие люди, — ехидно тянет он, — Вы как в столице: проездом или наконец-то решили посмотреть, как живут нормальные люди? — Магнитка на его реплику просто закатывает глаза. — Если за последним, то я могу показать.       Серёжа отвечает:       — Нормальные люди в Москве не живут, — но на предложение почему-то соглашается.       Гулять по городу с Татищевым оказывается… странно. Ещё более удивительный факт заключается в том, что они начинают друг с другом разговаривать. Не спорить или препираться, а именно говорить обо всём, что в голову приходит, хотя и без едких комментариев дело не обходится. Химки показывает ему московское метро, на котором они проезжаются от Москва-Сити до центра города, а дальше Данила ведёт его одним из своих любимых маршрутов по Тверской к Кремлю. По пути Московский обращает внимание на деда с собакой. Большая и пушистая, с забавно высунутым на бок языком, она выглядела так, что Дане с его любовью к животным хотелось её просто затискать. А ещё она была вся от макушки до кончика хвоста чёрная, и это заставляет его легонько ткнуть локтем в бок Магнитогорск:       — Смотри, на тебя похожа, — а потом из вредности добавить, — Такая же псина подзаборная.       Под крики Серёжи о том, что он сейчас ему покажет, кто тут ещё псина, Химки со смехом отбегает подальше. Но бегать от самого Татищева оказывается куда веселее, чем вместе с ним удирать от разъярённых гопников.       Когда они уже доходят до Манежной площади, Данила, прекрасно знавший историю здешних мест, рассказывает о том, как во времена Великой Отечественной войны Кремль маскировали, завешивая его стены изображениями улиц и фасадов других зданий, а крыши перекрашивали в другой цвет — в общем, делали всё, чтобы с воздуха он был не так заметен. Такой краткий исторический экскурс заставляет их обоих вспомнить детство, на которое пришлась война.       Татищев рассказывает о том, что у него в Магнитогорске в те времена отливалось почти два миллиона тонн качественного металла в год — это не только больше, чем во всём Советском Союзе, это больше, чем почти во всей Европе вместе взятой.       — Каждый второй танк, каждый третий снаряд были отлиты из моего металла, — не без гордости в голосе заявляет он, — Я лично точил корпуса для снарядов. Мелким пиздюком был, даже до станка не доставал, ящик под ноги приходилось подставлять, — усмехается Серёжа.       — А меня отец почти сразу, как это всё началось, эвакуировал из города вместе с большинством жителей, — делится своей историей Данила, жалея, что ему самому особо нечем похвастаться, — Но мой город! Именно он стал последним рубежом обороны — дальше Химок немцы так и не продвинулись.       Проходя мимо отеля на Охотном ряду, Даня тычет в него пальцем и в шутку бросает, что одна ночь проживания в нём стоит больше, чем годовой бюджет Магнитогорска, но в этот раз увернуться от пинка Татищева ему не удаётся.       Они гуляют до самого вечера, и после захода солнца Данила тащит Серёжу на Никольскую, желая за раз показать все лучшие места Москвы. Гирлянды, развешенные на пешеходной улице, Серёжу не особо впечатляют, он даже утверждает, что это слишком слащаво и как будто сошло с подарочной открытки — совсем не похоже на настоящий город.       — Да, не то, что у тебя, — язвит Московский, вспоминая угрюмые улицы Магнитогорска, где, к тому же, можно наткнуться на далеко не самых приятных личностей.       — Не то, что у меня, — подтверждает Серёжа, кидая на него нечитаемый взгляд из-под бровей.       Вечер оканчивается со звонком от Челябинска, которому младший Татищев сердито отвечает, что сам разберётся, когда ему возвращаться, но всё же озвучивает Даниле, что ему пора идти. Они расстаются на Лубянке, и, как и в прошлый раз, перед прощанием повисает неловкая пауза, когда каждый не знает, что нужно сказать напоследок.       — Ну… — перекатывается с пятки на носок Химки, — Заглядывай к нам ещё как-нибудь.       — Ты тоже, — бормочет Серёжа, а затем еле заметно, настолько, что Даня даже задумывается, не зрительная ли это галлюцинация, улыбается, — Если что, от своих гопников я тебя отобью.       Даниле кажется, что это звучит почти что романтично, и за эту мысль ему хочется отхлестать себя по щекам.

***

      К удивлению их обоих, спустя пару недель Химки действительно снова приезжает в Магнитогорск. С порога начинает жаловаться на то, что билеты стоили дороже, чем в Сочи, а аэропорт у Серёжи просто отстойный, и он ещё в прошлый раз обратил на это внимание, но радуется тому, что сюда хотя бы летает Аэрофлот из его родного Шереметьево. Поясняет, что его аэропорт лучший во всей стране и входит в рейтинг самых крупных по объёму пассажиропотока во всей Европе, хотя его об этом никто и не спрашивает, но Татищев уже вроде как почти привык.       — Ой, а это кто? — прерывает Московского на полуслове девочка с чёрно-белыми волосами, высунувшаяся из гостиной.       — Да так, — равнодушно машет рукой Серёжа, не желая объяснять сестре все тонкости их взаимоотношений со столичным отпрыском.       Московский, недовольный тем, что его значимую персону кому-то обрисовывают подобными словами, решает представиться самостоятельно:       — Привет, я Данила, — он немного сгибается, чтобы его лицо оказалось на том же уровне, что и у девочки, и потягивает ей руку, — Город Химки. Сын Москвы, один из крупнейших городов Московской области.       — А я Катя, — Татищева смело проходит к гостю и с энтузиазмом пожимает протянутую руку, — Город Снежинск. Разрабатываю ядерные боеприпасы.       Серёжа на такое представление, которое он мысленно обрисовывает как «все карты выложены на стол», закатывает глаза.       — Хавать будешь? — спрашивает он у новоприбывшего.       — Тебя бы на пару недель отдать на воспитание Питеру, — хмыкает Данила на подобный речевой оборот, — И ты бы сразу забыл все подобные слова.       — Ну уж нет, я в ваш голубой вагон не сяду, — открещивается от данной затеи Татищев, направляясь на кухню.       Московский проходит вслед за хозяином квартиры, и вытянув из-под стола табуретку, усаживается на неё. Катя занимает место по другую сторону стола и одаривает гостя дружелюбной улыбкой.       — Что ты имеешь в виду? — прощупывает он почву незамысловатым вопросом, пытаясь понять, как много про его семью знает Татищев.       Тот, заглядывая в холодильник, только резко дёргает плечом и выуживает чугунную сковородку.       — Да брось, только полнейший болван бы не заметил, что происходит между ним и твоим батей.       — Большинство не замечает, — отстранённо обращает внимание на данный факт Даня.       — И о чём это говорит? — Серёжа на секунду разворачивается к нему, в намёке приподнимая брови, а затем возвращается к вопросу, интересующему чужие голодные желудки, — Котлеты будете?       — А с чем? — интересуется единственная девочка в их своеобразной компании.       — С жареной картошкой, — такой ответ её явно удовлетворяет, что она подтверждает радостным согласием, к которому в более спокойной форме присоединяется Московский.       Данила какое-то время думает, стоит ли задавать вопрос, сидящий у него в голове, и постукивает ногтями по столешнице в некотором волнении, но в итоге всё же спрашивает:       — И как ты к этому относишься?       Татищев, раскладывающий еду по тарелкам, фыркает.       — Да пусть еб… — Серёжа вовремя останавливает себя, вспоминая про наличие в комнате младшей сестры, — Кхм, спят с кем хотят. Мне-то что?       — Насколько я знаю, твой отец…       — Юра — это Юра, — ожесточённо перебивает Данилу Магнитогорск, догадываясь, что тот хочет сказать, — У меня есть своё мнение, и с его мнением оно совпадать никогда не будет.       Химки неловко поджимает губы, в очередной раз убеждаясь, что Челябинск был какой-то больной темой для Серёжи. Но весомых причин для этого он из раза в раз не находил, поэтому и продолжал об это спотыкаться.       — Дурак ты, Серёжа, — внезапно озвучивает Катя, тем не менее с благодарностью принимая из рук брата тарелку с едой, — Папа тебя любит, а ты всё время вредничаешь.       — Ты сейчас договоришься, мелочь пузатая, и обратно домой уже прямо сейчас поедешь, — Татищев подаёт ей вилку, перед этим сделав вид, будто собирается ткнуть её зубцами в живот, в ответ на что слышится девчачий визг.       Когда Данила также получает свою порцию и приступает к еде, от Снежинска слышится вопрос, из-за которого кусок мяса встаёт у него поперёк горла:       — Кстати, а что такое «голубой вагон»?       От необходимости отвечать Магнитогорск спасает звонок его телефона. На экране виднеется входящий от Норильска, и Серёжа уходит на балкон, предварительно бросив, что скоро вернётся. Отвечая на звонок, он параллельно захватывает из гостиной толстовку, тут же натягивая её на себя, и пачку сигарет. С первой же затяжкой он начинает слушать очередной рассказ Никиты про Воркуту, которая в его представлении и самая умная, и самая красивая, и вообще девушка-мечта. Это чем-то напоминало, как Юра Татищев мог часами разглагольствовать о том, какая замечательная Пермь. И по факту этих двоих в глазах Серёжи объединяло только то, что они были влюблёнными идиотами. И ещё плохая экология, это да.       И если проблемой Челябинска было то, что он совершенно не замечал природы чувств окружающих его людей — можно даже не уточнять, чьих именно, то Енисейскому просто не повезло с объектом влюблённости, откровенно говоря. Вообще Татищев считал, что как бы Никита не сиял после каждой встречи с Вероникой, его влюблённость в самый быстро вымирающий город России ни к чему хорошему не приведёт. Он точно знает, что это закончится разбитым сердцем и драмой похлеще, чем в кино. А Серёжа отродясь предпочитал боевики фильмам о любви и, предвидя печальный финал, уже заранее чувствовал головную боль. Но Норильск и сам должен был всё это прекрасно понимать, так что Магнитогорск с советами не лез, а, как и полагается хорошему другу, просто изредка выслушивал его стенания.       К середине второй сигареты Никита заканчивает с рассказом про то, как недавно ездил в Красноярск, последовавший после одухотворённых речей про неотразимость Воркуты, и спрашивает, как дела у самого Серёжи.       — Да нормально. Снежка сейчас у меня гостит. Сегодня вот ещё Химки приехал.       По ту сторону трубки повисает мёртвая тишина, и Татищев даже убирает телефон от уха, чтобы взглянуть на экран и удостовериться, что звонок не прервался.       — Химки…? — переспрашивает Енисейский. Вопрос тонет в грохоте, раздавшимся из динамика.       — У тебя там всё ок?       — Да, — торопливо отвечает Никита, — Просто споткнулся. Так с каких пор вы с Московским стали друзьями? — робко спрашивает он.       — Никакие мы не друзья, — спорит Магнитогорск.       — А кто тогда? — ещё более неуверенно уточняет Норильск.       Серёжа делает глубокую затяжку, наполняя табачным дымом лёгкие, после чего медленно выпускает его обратно изо рта, глядя как светлое облако, разрезает непоколебимый иссиня-чёрный мрак вечернего неба. На ум приходит сравнение, что сам Данила примерно так же вызывающе-ярко смотрится в его тёмной квартире и рядом с ним самим.       — Не знаю, — жмёт плечами Серёжа, — Просто виделись пару раз.       — Ясно, — решает не развивать тему Никита, хотя по голосу слышно, что ничего ему не ясно.       По возвращении на кухню, Татищев застаёт крайне любопытную картину, как его сестра на пару с Московским что-то увлечённо рисовали цветными карандашами на листке бумаги, тихо переговариваясь между собой.       — Чё вы тут обсуждаете?       — Ракеты, — с умным видом отвечает Катя, — Не обращай внимания, Серёж, ты всё равно не поймёшь.       — Ты знал, что твоя сестра разрабатывала батареи для электропитания «Восток-1»? — Вскидывает на Татищева восхищённый взгляд Данила.       — Ей сколько лет-то тогда было, — без особого впечатления говорит Магнитогорск, ставя чайник на плиту, — То, что у неё в НИИ этим занимались, ещё ни о чём не говорит.       Катя реагирует на это детским «бе-бе-бе» и показывает ему язык.       — Ладно Снежка, а тебе-то до этого какое дело?       Химки выглядит почти возмущенно, когда берётся за разъяснение своей заинтересованности в данном вопросе.       — А ты думаешь, кто собирал двигатели для этой ракеты? У меня, между прочим, два научно-производственных объединения в городе. Да я просто ас в вопросах ракетно-космической промышленности, — пафосно оканчивает свою речь Даня, сдувая упавшие на лицо пряди волос.       Снежинск, заметив его жест, загорается новой идеей:       — Хочешь, я тебе заколочки принесу? — хватает она Московского за руку, практически с мольбой вглядываясь в его глаза, — У меня есть с цветочками. Будешь самым красивым!       Данила несколько теряется с ответом, не зная, как помягче отказать девочке, но участвовать в затее с заколками, тем более с цветочками, он желанием точно не горит.       — Я и так самый красивый, — в итоге самоуверенно говорит он, поправляя волосы, на этот раз уже рукой.       — Рядом с Серёжей-то конечно, — комментирует Татищева данное заявление.       Магнитогорск, насыпая в кружку кофе прямо из банки, провожает подорвавшуюся с места сестру угрюмым взглядом.       К тому моменту, когда на столе оказываются две кружки с чаем и одна с кофе, волосы Данилы уже собраны весёленькими разноцветными заколками, как и обещала Катя, с цветочками. Московский, судя по его кислому лицу, находился в шаге от того, чтобы, не дожидаясь обратного рейса, пешком вернуться к себе в Мособласть. Серёжа — в шаге от того, чтобы вслух признать, что он выглядит мило.

***

      На протяжении последующих пары месяцев, Татищев видится с Данилой ещё несколько раз, но, по большей части, их общение перетекает в сеть. Всё же свободных денег у них было не настолько много, чтобы каждые выходные мотаться в другой город. Разве что у Московского, но у Химок и административной работы было больше, на которую он, к слову, постоянно жаловался. Самым часто употребимым словосочетанием, когда речь заходила про работу, в его лексиконе стало «криворукие ебланы». И Серёжа не мог сказать наверняка, но всё же ему казалось, что это частично было его дурное влияние. Он бы соврал, если бы сказал, что это не льстило ему в той или иной мере.       За это время они узнают друг друга значительно лучше. Так, например, Магнитогорск выясняет, что у Дани очень напряжённые отношения с родными братьями, и их компании он в любом случае предпочтёт общество Дениса Романова, который, в связи с отношениями их родителей, тоже был своеобразной частью семьи Московских. Ещё он узнаёт, что Химки любитель романтических комедий, но с оговоркой, что в правильном, на его взгляд, ромкоме обязательно должны быть дорогие машины, бриллианты и лоск высшего общества. После этого во время следующей встречи Серёжа предлагает ему самому выбрать фильм для просмотра, игнорируя эгоистичный порыв поставить «Т-34».       Даниле же становится известно, что младший Татищев вступает в постоянную конфронтацию с отцом из-за характера Челябинска, который хоть и является любящим родителем, но иногда перегибает палку, да и чувства свои выражает крайне неумело. А Серёжа чужие эмоции в принципе недолюбливал, особенно направленные на него. С проявлениями нежности, тем более публичными, был ещё более запущенный случай. Химки заявляет, что это юношеский максимализм, и он просто не ценит того, что имеет. Татищев ехидно уточняет, чем же тогда являются бесконечные попытки Московского добиться внимания своего отца. Даня потом игнорирует его сообщения ещё сутки.       Также Химки преисполняется уверенностью, что обнаружил причину пристрастия к пирсингу у Татищева, иначе это было не назвать. В его левом ухе красовались четыре минималистичные серёжки, в носу висел септум, а также у него была проколота правая бровь. И причина эта, по мнению Данилы, крылась в подростковом бунте, о чём он прямо и сообщает Серёже. Но даже это не раздражает Магнитку, хотя раньше он мог бы и треснуть за такие слова.       А как-то в субботу утром Московский заявляется к нему без предупреждения.       — Я так заебался, — со вздохом говорит он, когда сонный Серёжа распахивает дверь незваному гостю, — У тебя есть что-нибудь выпить?       Из алкоголя у Татищева дома находится только пиво и водка, но его предложение сделать ёрш разбивается о стену немого осуждения Дани, который вообще-то сам сказал ему распаковать все свои запасы спиртосодержащих напитков.       Серёжа учит его играть в танчики на приставке и несмотря на то, что навыки пользования видео-играми Московского сильно уступают талантам вроде Никиты, его собственного и уж тем более Юры, ему всё равно это нравится. Никто больше так забавно не бесился, промазывая мимо цели, с криками, что здесь всё куплено, и это снаряды косые. А классическое «да вы знаете, кто мой отец» вырывалось у Данилы настолько часто, что эта фраза уже практически стала крылатой. Во время одного из таких порывов, когда Химки дёргался во все стороны, сидя на полу, будто бы его телодвижения могли помочь в управлении танком, он локтем задевает ветхий журнальный столик, и с того прямо на Даню падает практически полная бутылка уже потеплевшего пива.       — Господи Боже, это же Баленсиага!       — Хуйленсиага, — по привычке передразнивает его Магнитка, уже поднимаясь с пола, чтобы достать гостю сменную одежду.       Он вытаскивает из шкафа то, что кажется наименее грязным, и протягивает сложенные штаны с футболкой Даниле. Московский же смиряет стопку вещей таким взглядом, будто не верит, что раз элемент одежды чёрный, то он всегда чистый («Но пятен же не видно!» и «Это не значит, что их нет»).       — Да ты издеваешься! — слышится выкрик из ванной, куда ушёл переодеваться Московский.       Серёжа мысленно прикидывает, могут ли на этих вещах быть какие-то особенно поражающие своим размером дырки. Но когда Даня возвращается в гостиную, он понимает, что дело было в другом.       — Серьёзно, Серёж? — спрашивает Химки, проводя рукой вдоль своего туловища, уверенный в том, что это такая своеобразная шутка со стороны Татищева.       Но вот самому Серёже от подобного случайного стечения обстоятельств становится совсем не смешно. На Даниле красуется футболка с не ироничной надписью в стиле «Я люблю Магнитогорск», где заместо слова посередине фразы красуется красное сердечко, вроде всяких дурацких скульптур, которыми утыканы разные города России. У него подобная стояла на улице 50-летия Магнитки.       От вида Московского в этой нелепой футболке у Серёжи внутри что-то ёкает, и внезапно и танчики, и чёрная металлургия, и возможные слова отца, которые тот мог бы озвучить, если бы знал, о чем сейчас думал Татищев-младший, — всё отходит на второй план. На самом деле, если пораскинуть мозгами, то всё к этому и шло, решает Магнитка. С самого начала было ясно, что просто друзья из них выходят какие-то странные: никаких общих интересов, да и вертятся они в совсем разных кругах общения, но почему-то же их притянуло друг к другу. А в притяжении Серёжа знал толк, его город же не просто так носил имя Магнитогорск.       — Чего молчишь? — растерянно спрашивает Даня, и звук его голоса на секунду отрезвляет.       — Пойду вещи твои в стирку закину, — невпопад отвечает Татищев, направляясь в ванную.       Но по пути он останавливается в коридоре и упирается лбом в стену, понимая, что его сейчас так разрывает изнутри, что до стиральной машины он не дойдёт. Серёжа несколько раз прикладывается головой об стену, но легче не становится, только в ушах немного звенеть начинает, и тогда он решает попробовать другой способ. Магнитка хватается за куртку, висящую на крючке вешалки, поглубже зарывается в неё лицом и кричит на протяжении нескольких секунд. Звук выходит очень приглушённым, так что он надеется, что в соседней комнате ничего не было слышно. Но его надежды рушатся одновременно со звучащим от Московского вопросом:       — Что ты делаешь?       Татищев, не меняя своего положения, просто поворачивает голову к Даниле. Должно быть, странно он выглядит в его глазах, стоя посреди коридора и обнимаясь с курткой.       — Ничего, — говорит он, а затем решает придумать отмазку получше, — Ключи проверяю. Подумал, что потерял, — судя по недоуменно вздёрнутой брови Дани, врёт он не очень убедительно.       Эта теория находит подтверждение тем же вечером, когда домой к Магнитке заваливается ещё и Норильск. Но с Никитой они о встрече договаривались сильно заранее, в отличие от внезапно заявившегося Московского. По собственной воле Серёжа бы в жизни не дал этим двоим пересечься, тем более на своей территории. Потому что если он сам был уже привычен к своеобразному нраву Данилы, то вот Никита, несмотря на свою внешность, был куда более эмоционально уязвимым парнем, нежели он сам, и подобные выходки мог просто не понять.       Сам Енисейский, застав дома у друга Химки, впадает в ступор. А когда видит на нём ещё и эту замечательную футболку Магнитки, так вообще нелепо застывает с открытыми ртом, растеряв весь свой словарный запас. Чтобы вытащить Норильск из этого состояния, Серёже приходится пожертвовать ещё одной бутылкой пива.       Тем не менее, когда они оказываются втроём в закрытом помещении, никакого коллапса не происходит. Данила, вальяжно разлёгшись на диване, стучал пальцами по клавишам современного ноутбука, и, судя по недовольному изгибу тонких бровей, решал рабочие вопросы. Серёжа мимоходом думает о том, как же он за недолгое время их близкого знакомства умудрился научиться распознавать, чем занимается Московский, по одной лишь его мимике. Татищев вместе с Никитой усаживаются на пол, как и всегда, когда садились за приставку, и заводят разговор о последних успехах Норникеля. Енисейский неосторожно бросает, что, несмотря на рост чистой прибыли, зарплаты у сотрудников завода не повысились, потому что все деньги ушли в Москву. Данила, на секунду отвлекаясь от своих дел, одаривает его снисходительным взглядом, поверх крышки своего ноутбука.       Норильск всё же решает ненадолго избавиться от непривычного общества сына столицы и за рукав утягивает Магнитку на балкон со словами: «Пошли покурим».       Данила им вслед тихо, но всё равно достаточно отчётливо для того, чтобы парни его расслышали, бросает:       — Вперёд, уроды, вас ждут заводы.       Чего-то такого Магнитогорск от Московского и ожидал, так что ограничивается любезным: «Иди нахуй». Первое, что делает Енисейский, оставшись с Татищевым наедине, это задаёт вполне логичный вопрос:       — Как ты вообще его терпишь?       Серёжа, закуривая, пожимает плечами и передаёт дешёвую пластиковую зажигалку другу, давая ему также стрельнуть сигарету из своей пачки.       — Иногда он бывает довольно милым, — не подумав, отвечает Магнитогорск, а потом приходит в смущение от употреблённой им формулировки, — Ну, в смысле, эм… В самом плохом. Типа… — он коротко трясёт головой, словно пытаясь таким способом раскидать мысли по местам, — Короче, Нéкит, не доёбывайся.       Никита явно изо всех сил старается сдержать рвущуюся ухмылку, даже прикрывает рот рукой, поднося к губам сигарету, но ему это всё равно не удаётся.       — Ладно. А почему он в твоей одежде?       — Потому что его — в стирке, — поясняет Серёжа.       Он опирается локтями на балконные перила и слегка перегибается через них, вглядываясь в городской пейзаж, слабо проглядывающийся сквозь смог. Не хватало только ещё чтобы Енисейский заметил его, по ощущениям, просто пылающее лицо. Татищеву казалось, что вся кровь из его тела сейчас сконцентрировалась в районе щёк, и он даже боялся себе представить, насколько неестественно может выглядеть румянец на его лице. Глупая его голова, которая никак не может забыть образ Химок в этой идиотской футболке. Непонятно, как Данила вообще согласился её надеть. Капризный же, брезгливый; Серёжа был уверен, что тот скорее останется в одних трусах, чем примет его одежду.       — И часто к тебе Московские заходят вещи постирать?       — Я тебе сейчас втащу.       — Понял, — быстро даёт заднюю Никита, в примирительном жесте приподнимая руку, не занятую сигаретой, а затем для убедительности повторяет, — Понял, — и если Татищев правильно считывает нотки в его голосе, в этот раз он действительно до чего-то там додумался.       Они докуривают, и Енисейский уже хватается за ручку балконной двери, чтобы вернуться в тепло помещения, когда его внезапно осеняет:       — Слушай… А как мы разместимся-то у тебя?       В рейтинге самых сложных вопросов, которые Магнитогорску когда-либо задавали, этот имел все шансы занять первое место. Обычно, когда кто-то приезжал к нему, то никаких проблем не возникало, так как гость занимал диван в гостиной, и Татищеву не приходилось ни с кем тесниться в своей спальне. Московский же на ночь никогда не оставался — до этого дня. Вероятность того, что Даня согласится занять один диван вместе с Норильском, стремилась к нулю, но Серёжа всё же решает попытать счастья, хотя от этой мысли что-то и начинает бунтовать у него внутри.       — Ещё чего! — подтверждает его первую догадку Химки, наотрез отказываясь делить спальное место с Никитой, — Я с этим, — он кидает выразительный взгляд на Енисейского, — В одну кровать точно не лягу.       — Диван, — поправляет его Норильск, а затем озвучивает свои требования, — Я на полу тоже спать не буду.       Так Татищев и оказывается в одной постели с Московским. Тот на удивление лояльно относится к данному факту — недолго ноет для проформы, требует себе отдельное одеяло и предупреждает, что если Серёжа посмеет нарушить его личное пространство, то он его отпинает.       Когда Магнитка относит Никите комплект чистого постельного белья, тот спрашивает, доволен ли он тем, как сложились обстоятельства. Серёжа рьяно отпирается, но друг кидает на него хитрый взгляд, давая понять, что ни на секунду ему не поверил. Тогда-то хозяин квартиры и убеждается в том, что ложь ему не даётся от слова совсем.       Спящий Химки же выглядит просто очаровательно, так и не скажешь, что при свете дня он ведёт себя как избалованный засранец. Изначально он постарался максимально отдалиться от лежащего с ним рядом человека, даже отвернулся от него, но уже через полчаса очутился где-то на середине кровати. И его лицо оказалось на таком недалеком расстоянии от Татищева, что Серёжа в лунном свете даже может рассмотреть чужие еле заметные веснушки. На губы Дани он принципиально старается не опускать взгляд, потому что в связи с его недавним открытием это может быть чревато необдуманными поступками. Но ощущение чужой близости Магнитка всё равно запоминает и наедине с собой признаётся, что, пожалуй, был бы не прочь зайти ещё дальше. И эта мысль крепко заседает у него в голове, хотя он и отдаёт себе отчёт в том, что его тайным желаниям не суждено сбыться.       По прошествии нескольких недель Серёжа понимает, что пресловутая футболка куда-то запропастилась — после отъезда Данилы он так и не сумел её найти. Но что ещё важнее, он осознаёт что его реакция на неё не идёт ни в какое сравнение с тем, что происходит у него внутри, когда он впервые видит Химки в джинсах с дырками на коленях. После их встречи ему приходится запереться в ванной на добрый час, проклиная чёртов пубертатный период. Вот это уже настоящий пиздец.

***

      Встреча с Химками затягивается на неприлично долгое, по меркам графика Москвы, время. Данила, несмотря на просьбу столицы сразу перейти к делу, долго растекается мыслью по древу, но в итоге всё же обрисовывает ситуацию с жалобами горожан на заснеженные дороги и нехваткой снегоуборочной техники. Михаил обещает выделить финансовую помощь на решение вопроса и оканчивает встречу ёмким: «Делай, что должен». Ему казалось, что иногда Московский-младший забывал, что в его обязанности входит что-то, помимо хвастовства тем, что он входит в первую десятку по доходам населения.       Москва поднимается со своего кресла во главе стола и направляется к выходу. Ему срочно нужен кофе: предыдущая ночь выдалась бессонной, что уже входило в порядок вещей. Неудивительно с таким-то количеством проблем в стране. Московский-младший как-то неловко мнётся, оставаясь сидеть за столом для переговоров, и на краю сознания Михаила мелькает мысль, что Химки в принципе сегодня выглядел немного отрешённым, будто его волновала не только неподготовленность к зимнему сезону.       — Пап, — отчаянно зовёт столицу Данила, наконец собираясь с духом, — А что, если я ошибусь?       Это робкое обращение к нему как к родителю, заместо привычного «Михаил Юрьевич», звучит крайне непривычно и так по-детски, что Миша ненароком вспоминает о том, что вообще-то Химки ещё совсем ребёнок, как бы он не старался кичиться своими достижениями и опытом в тех или иных вопросах. Хотя какой там опыт… Со дня основания его города и девяноста лет не прошло. Однако вопрос Дани подтверждает его догадку, так как речь явно зашла не о рабочих вопросах, а о чём-то более личном.       Московский задумывается, медля с ответом. У него в памяти всплывают моменты прошлого, которые в каком-то смысле были ошибками. Какие-то из них он совершал осознанно, понимая, что не было другого выхода, а какие-то становились для него внезапным откровением. Но из каждой он извлёк бесценный жизненный урок. Начиная тем, что из двух зол выбирают меньшее, а предательство — иногда лучший способ спасти кого-то в дальнейшем, заканчивая же любой болезненной ситуацией, которая раз за разом доказывала ему, что нельзя верить врагу. За минуты молчания у Москвы перед глазами пролетает вся прожитая жизнь, и былые раны уже не болят, но до сих пор неприятно тянут зажившими шрамами по всему телу. Казалось бы, простой вопрос, но вот ответ… Ответ на него приходится раскапывать в глубинах памяти, словно ища маленькую вещь в огромной тёмной комнате, заваленной старым хламом, копившимся там веками.       Михаил разворачивается к сыну, обращая внимание на его взгляд, словно у щенка, до последнего выпрашивающего ласки хозяина, и это даже в некоторой степени подкупает. Из всех подмосковных городов Химки всегда был самым чувствительным, и в этом явно чувствовалось влияние Петербурга.       — Все ошибаются, — твёрдо произносит Москва и в ответ на недоверчивое выражение лица Данилы поясняет, — Да, даже я. Но главное суметь с достоинством перенести горечь поражения, которая настигнет тебя в этом случае. А затем подняться и, не взирая на боль, идти дальше, — он решительным кивком подтверждает свои слова. — И хотя я всегда говорил, что полагаться стоит только на себя… Не забывай о том, что рядом есть люди, готовые прийти на помощь, — Московский в два широких шага преодолевает расстояние, разделяющее их с сыном, и кладёт руку на его плечо, — Хорошо?       Умение оказывать другим поддержку не было его сильной стороной, с самого детства он учился переживать боль, как душевную, так и физическую, наедине с собой, не позволяя другим увидеть его в слабом состоянии, но настали другие времена. Пытки, насилие — это всё осталось в прошлом, а ныне молодым нужны были эти откровенные разговоры о чувствах. Михаил не понимал этого, однако, кто бы что ни говорил, он старался. И, если судить по искренней, пускай и робкой улыбке на лице Данилы, старался не зря.       — Хорошо, — и тон его голоса не идёт ни в какое сравнение с обычным «я вас понял», которое Москва так часто слышал из уст Химок.       Михаил напоследок пару раз по-отечески похлопывает Даню по плечу и вновь разворачивается к выходу. На сегодня достаточно сантиментов, у него впереди ещё онлайн-встреча с Дели по вопросам продажи нефти. Ему нельзя размякать, индусы и так просят слишком большую скидку в связи с обстоятельствами, а в ущерб себе он на это не пойдёт, значит, придётся быть напористым и жёстким — иначе в его случае никак. А пока его ждёт кофейный автомат в коридоре и папка с документами, где вкратце обрисованы аргументы для дальнейшей встречи.

***

      Данила приглашает Магнитку к себе на Новый год, красочно расписывая красоту украшений, развешанных на этот период и в Москве, и у него самого, но не особо рассчитывает на согласие со стороны Серёжи. Татищев в самом деле отказывается от предложения приехать именно в канун праздника, досадливо рассказывая про то, что Юра настаивает на семейных посиделках, однако обещает приехать в январе. Даня разделяет его недовольство из-за компании на тридцать первое декабря, потому что ему самому в связи с отсутствием альтернативы приходится отмечать с братьями. Одним только приятным моментом за всю ночь оказывается, загаданное под бокал шампанского, желание. Впервые за всё то время, что он себя помнит, это не стадион, яхт-клуб или мольба о том, чтобы стать единственным ребёнком в семье.       Московский в день приезда Серёжи тратит в два раза больше времени, чем обычно, на то, чтобы уложить волосы, и долго медитирует над разложенной одеждой из своего шкафа, пытаясь выбрать наряд. В итоге он плюёт на всё это, решая, что Магнитогорск наверняка даже не оценит стараний, и хватает первые попавшиеся вещи. После этого он переодевается ещё дважды.       Вероятность успеха затеи, которую он планировал осуществить, расценивалась примерно пятьдесят на пятьдесят: либо получится, либо не получится. Конечно, Химки был весьма уверен в том, что не он один испытывал что-то в моменты, которые он проводил с Татищевым, но чужая душа потёмки и всё такое. А ещё Даня помнил про крайнюю степень социальной неловкости Серёжи, которая проявлялась только в моменты, когда ему приходилось сталкиваться с чужими чувствами, и это также не добавляло ему уверенности.       — Бля, ну и снега у вас, — Татищев проходит в его квартиру, остервенело стряхивая налипшую на ботинки грязь в прихожей.       — А у вас?       — А у нас в квартире газ, — хмыкает Серёжа, припоминая старый детский стишок.       Даня закатывает глаза на такую ребячливость, а затем проводит краткую экскурсию, необходимую в связи с тем, что Магнитка планировал задержаться у него на несколько дней. Трёхкомнатную квартиру в новостройке Татищев описывает как хоромы, присвистывая при виде большой плазмы.       — Мы не будем играть в приставку, — опережает ход его мыслей Даня.       — Я думал, тебе понравилось, — ехидничает его гость, — В этот раз можем обойтись без пива.       Но у Московского есть план получше, о чём он и сообщает, жестом фокусника доставая из-за спины пачку бенгальских огней. Импульсивно купил их уже в прошлом году, но коробку так даже и не открыл. Во время самого праздника как-то атмосфера не располагала, несмотря на наличие всех необходимых атрибутов Нового года, а огоньки он очень любил, поэтому и не хотел, чтобы коробочка и дальше валялась без дела. Серёжа вяло матерится на то, что опять придётся одеваться и тащиться на улицу, но чужой настрой это не сбивает.       Уже во дворе Татищев, будучи заядлым курильщиком, находит и у себя зажигалку и поджигает две палочки, отдавая одну из них Даниле. В этот раз атмосфера Химки вполне устраивает, они поднимают глаза друг на друга — и вот она романтика. Он уже собирается с мыслями для признания, но всё идёт хорошо ровно до тех пор, пока каким-то образом не загорается рукав куртки Серёжи. Данила в панике округляет глаза, глядя на эту картину, и толкает Татищева в бок по направлению к ближайшему сугробу. Магнитка, теряя равновесие, инстинктивно хватается за него, поэтому они вместе летят в снег лицом.       Из сугроба Данила выныривает с ощущением обморожения на щеках. Он поворачивает голову вбок, где прямо по левую руку от него приземлился Татищев, чья чёлка слиплась из-за влаги. Они переглядываются, и Даню пробирает смех: и от того, насколько потерянно и забавно в эту секунду выглядит Серёжа, и от того насколько нелепая ситуация не дала признанию сорваться с его губ. Он хохочет от всей души, вот только его нагло останавливают. Поцелуем.       Химки за последнее время бессчетное количество раз представлял себе картину, где Магнитка нежно касается его губ, пробует на вкус, а из звуков их в этот момент сопровождает только рваное дыхание. Но в реальном мире, который не имеет ничего общего с его фантазиями, Серёжа целуется влажно и требовательно, так уверенно, будто бы ему постоянно доводилось макать влюблённых парней в снег, а затем своими прикосновениями испепелять их душу. Татищев со страстью, которая может быть присуща только неопытным подросткам, всецело отдающимся процессу, проникает языком в чужой рот, зализывает трещинки и следы от нервных укусов, оставленных Даней за время недавних переживаний.       И от того, что это происходит в действительности здесь и сейчас, а не только в его голове, по позвоночнику волной проходят разряды электричества, от которых поджимаются даже пальцы на ногах. Химки точно знает, что на нём сейчас тёплая обувь, так что это точно не от холода. Разве что от прохлады чужой руки, которая невесомо скользит по щеке по направлению к стриженному затылку, где она в итоге и останавливает свой путь, а затем притягивает Московского ещё ближе к своему обладателю.       После того, как Серёжа отстраняется, давая им обоим немного отдышаться, Даня не решается открыть глаза, только ловит его выдохи неподалёку, чувствуя тепло воздуха, разгорячённого неозвученными признаниями. Медленно к нему возвращается чувствительность всего тела, напоминающая застуженной головой о том, что они всё ещё лежали в сугробе.       — Я давно хотел сказать, — начинает Татищев, затем сбиваясь и продолжая свою фразу только после глубокого вздоха, — Что ты мне вроде как нравишься.       На этот раз приходит очередь Данилы усмехаться на чужое «вроде как». И он открывает глаза.       Магнитогорск глядит осоловело, будто бы только проснулся или до этого выпил для храбрости, впрочем, сам Химки наверняка выглядел не лучше. И он вполне мог бы утверждать, что поцелуи Серёжи обладали опьяняющим действием ничуть не меньше, чем водка из его морозилки, которую они так и не распили.       — Ты мне тоже, — отвечает Даня, замечая, что чужие чёрные глаза больше не напоминают ему уголь, нефть или сплавы на основе железа. Для него они сияли красотой далеких звёзд в космосе, который Московский так любил.       — Надеюсь, твой отец за это не лишит меня финансирования, — шутит Татищев.       Химки вспоминает недавний разговор с Москвой:       — Это вряд ли. Вообще-то он даже дал нам своё благословение. Вроде как.       Они поднимаются на ноги, и Серёжа аккуратно пальцами вытаскивает из волос Дани остатки налипшего снега. В этот момент Данила с уверенностью может заявить, что Магнитогорск вызывает у него однозначное и весьма ярко-выраженное чувство влюблённости.