Часть вторая
26 ноября 2022 г., 22:29
Звонить Москве по рабочим вопросам Данила одновременно любил и ненавидел. С одной стороны, это было хорошим поводом поговорить с папой хоть о чём-нибудь, не слыша в ответ очередное «у меня нет времени», как когда он пытался добиться его внимания в нерабочее время, а с другой — это почти всегда заканчивалось для Дани печально. Если он звонил в каких-то экстренных ситуациях, для разрешения которых ему требовалась помощь столицы, то отец раздражался, а если же он приходил с радостными новостями вроде успешного окончания застройки нового квартала, то Москве было всё равно. И каждый божий раз Химкам после этого долго приходилось уговаривать себя не расстраиваться слишком сильно. У Московского-старшего просто много работы, убеждал себя он.
Однако такого, чтобы отец после обсуждения дел спросил, как у него дела… такого не было никогда. Даня даже не сразу находит, что сказать, а потом говорит про то, что новая партия снегоуборочных машин — просто высший класс. Михаил на другом конце провода вздыхает, и его сын может отчетливо себе представить, как он закатывает глаза. А потом Москва предлагает ему поужинать вместе, «по-семейному». У Данилы просто отпадает челюсть. А затем тут же возвращается на место, когда ему поясняют, что Романовы приедут в столицу на этих выходных. Вероятность того, что это была идея Санкт-Петербурга, Химки расценивает как миллион к одному. Но общество Александра Петровича с Денисом его ничуть не смущает, поэтому он озвучивает решительное «да». В конце концов, он даже не представляет, о чём бы они могли говорить с папой наедине.
Через пару дней отец пишет ему с вопросом, хочет ли Даня присоединиться к нему с Петербургом в походе на балет в Большом театре. И как бы сильно ему не хотелось проводить больше времени с родителем, эту затею он не поддерживает: где он, и где балет. Тот факт, что Мурино, видимо, тоже отказался, ему совсем не кажется удивительным.
Когда Химки приезжает в ресторан к назначенному времени, за столом обнаруживается только младший Романов, с ощутимым даже на вид дискомфортом оттягивающий воротник своей рубашки. Они успевают обменяться только парой слов, пока не приезжают отцы, ожидаемо вместе. Александр учтиво подмечает изысканность обстановки, так, словно впервые её видит, в чём Даня сильно сомневается, но всё же поддерживает разговор. Ему самому подобный имперский стиль не особо приходился по вкусу, он был скорее за современные веяния в дизайне интерьера. А решение забронировать столик в Турандоте принимал отец, и ясно, основываясь на чём. У них явно были какие-то совместные тёплые воспоминания, завязанные на той временной эпохе, но Даниле даже думать об этом неловко.
Химки не привык экономить на себе, особенно когда есть прекрасная возможность поживиться за чужой счёт, поэтому заказывает бифштекс с фуа-гра, трюфелем и спаржей. Даже звучит дорого, а ценник в меню доказывает, что не только звучит. Он мысленно представляет, как бы это воспринял Серёжа, который бы наверняка переспросил, что значит каждое это слово, и отпустил комментарий про то, что за такие деньги он мог бы купить целую корову, и то ещё не вся сумма будет истрачена. Улыбка самовольно расползается на его лице, но, к счастью, это замечает только Денис. Их родители же всецело заняты беседой друг с другом, которая походила то ли на проявление пассивной агрессии, то ли на флирт. Химки с Мурино обмениваются взглядами, и Данила беззвучно одними губами шепчет «кринж».
— …никакой «Лахта-2»! — безапелляционно заявляет Александр в конце тихой, но пламенной речи, которую Московский-младший благополучно прослушал.
— Саша, ты сам подписывал соглашение на шестьдесят четыре объекта, строительство которых профинансирует Газпромом, — не без тени самодовольства озвучивает Москва, делая неторопливый глоток из своего бокала.
— Речь шла про социально и культурно значимую инфраструктуру, — поджимает губы Питер, — А не про огромные высотки!
Михаил нависает над столом, подаваясь ближе и подпирая кулаком подбородок. Данила видит, как Денис подносит руку ко рту, и обращает внимание на электронную сигарету, торчащую из его рукава. Ему многого стоит подавить смешок, потому что Мурино не изменял себе даже в подобных обстоятельствах. Всё же хорошо, что они сели друг напротив друга, иначе такая проделка бы точно не осталась незамеченной старшими.
— Сам подумай, у тебя будет второй по высоте в мире небоскрёб, — почти что ласково говорит столица, — Семьсот три метра. В честь года твоего рождения.
Александр, внешне никак не показывая, что его тронули эти слова, выгибает бровь.
— Почему ты не построишь его у себя, раз это здание будет представлять из себя такое великое достижение, и, как ты говоришь, это честь — быть удостоенным его постройки в своём городе? — не сдаёт позиций Петербург.
— Считай, что это мой подарок тебе, — жмёт плечами Москва, — Я же хочу, чтобы у тебя было всё самое лучшее.
Если он так намекает на себя, что, скорее всего, так и есть, то Даня не понимает, как другие могут на полном серьёзе удивляться, в кого юноша пошёл такой донельзя самоуверенный. А ещё на этот раз Питер таки краснеет щеками, и от этого зрелища Химкам хочется провалиться сквозь землю. Боже, если он при общении с Магнитогорском выглядел так же ужасно, как эти двое, то они расстаются.
Диалог прерывает официант, расставляя перед гостями тарелки. Александр высказывает вежливую благодарность, Даня набрасывается на бифштекс, потому что с утра ничего не ел, его отец молча игнорирует правила приличия — потом откупится щедрыми чаевыми, а Денис едва ли не с болью в глазах разглядывает столовые приборы, явно недовольный тем, что ему приходится вспоминать из детства уроки этикета от культурной столицы.
В общем и целом, ужин проходит довольно неплохо, хотя после бокала вина Романов-старший пару раз бросает такие фразы, Химки назвал бы их, мягко говоря, двусмысленными, что даже Мурино не сдерживается от того, чтобы прикрыть лицо рукой. У самого Данилы даже интересуются, как он поживает.
— Даня в последнее время зачастил с поездками в Магнитогорск, — вместо него отвечает его отец.
Александр бросает на подростка взгляд с плохо замаскированной заинтересованностью.
— Вот как, — мягко проговаривает Питер, — И как поживает Серёжа?
На большее, чем «нормально», Данилу не хватает. Он совсем и забыл, что у Москвы есть доступ ко всем его финансовым отчётам о расходах, или, по крайней мере, надеялся, что тому будет не до их проверки. Говорить с ними о своей личной жизни — это уже слишком, потому что даже если он и хотел сблизиться с папой, то точно не за подобными разговорами. План, как выйти из этой щекотливой ситуации, назревает у него практически мгновенно:
— А когда начнут строить этот ваш второй Лахта-центр?
— Никогда, — резко отвечает Санкт-Петербург, скорее Михаилу, чем его сыну.
— Первый запустили в работу примерно через год после разработки архитектурной концепции, — как ни в чём не бывало, говорит столица, — А концепция у нас уже готова, так что буквально вот-вот.
— Тебе не кажется, что это неправильно, навязывать другим свою позицию по подобным вопросам? Это мой город.
— Ты же меня не спрашивал, когда в тысяча семьсот семьдесят шестом решил построить у меня Большой театр.
— Это совсем другое…!
Денис тенью выскальзывает из-за стола, наверняка направляясь в туалет, чтобы спокойно покурить свою электронку там. Даня, понимая, что остался один на один с теми, кто и без него прекрасно мог бы провести вечер, выуживает свой мобильник из кармана брюк.
«Это пиздец» — отправляет он краткое сообщение Серёже.
Ответ прилетает мгновенно, будто Татищев только этого и ждал: «Че такое?», а затем высказывает своё предположение: «Предки доёбываются?», Химки усмехается, потому что да, но только не до него, а друг до друга, о чём он тут же и сообщает.
«Прям реально срутся?»
«Не, не похоже. Будь это кто-нибудь другой, я бы предложил им снять номер» — Данила качает головой, а затем получает смс-ку со словами сочувствия и вопросом, хочет ли он, чтобы Магнитка приехал.
Подобное интересное предложение невозможно проигнорировать: «Чтобы уже мы с тобой сняли номер?))». Татищев шутку не выкупает, спрашивая, зачем им нужен номер, когда у Дани такая хата. В вопросах флирта он всё ещё оставался полным профаном, несмотря на старания своего парня.
Из ресторана они все выходят в начале седьмого, когда на улице уже стемнело. Петербург на прощанье вдохновенно говорит подросткам о том, как ему жаль, что они не смогут присоединиться, и как же давно он не смотрел «Спартака», который представлял из себя один из самых выдающихся шедевров Якобсона. Московский-старший, стоящий за его спиной, мимолетно прикладывает два пальца к своему виску, имитируя выстрел из пистолета. Парни едва сдерживаются, чтобы не рассмеяться.
Уже в квартире у Михаила, куда ребята отправились по предварительной договоренности с родителями, Денис задаёт вопрос:
— Так что у тебя там с Магнитогорском?
Данила вздыхает, понимая, что фраза Москвы про его частые поездки в Уральский федеральный округ всё же запомнилась. Но с Мурино у них были достаточно доверительные отношения, поэтому лгать ему он смысла не видит.
— Мы вроде как встречаемся, — Химки и сам не знает почему собственные слова заставляют так смутиться, но не удерживается от неловкого жеста, которым он начинает поправлять волосы.
— Бля, и ты туда же, — как-то разочарованно вздыхает Романов, — Что у всех за любовная лихорадка началась? Сначала отец, потом Гатчина со своим Петрозаводском, теперь ты.
— Да это как-то случайно вышло, — оправдывается Московский.
И это чистая правда! У него всегда были большие планы на жизнь, включающие в себя всё, что только можно, и немного больше, но влюбляться в Татищева в них не входило. Да и в кого бы то ни было другого — тоже. Раньше он вообще считал, что личная жизнь нужна для того, чтобы посвящать её работе, и этим выделяться среди серой массы бездельников, которые без веской на то причины даже пальцем о палец не ударят. Ведь отец тоже работал на износ, и только благодаря этому добился успехов, вот такими шаблонами мыслил Химки. Но Серёжа, сам того не осознавая, повлиял на некоторые его жизненные установки, и он, на самом деле, был этому очень рад.
Даня рассказывает Денису всю их историю, чувствуя, как камень падает с души, из-за того, что у него наконец-то появилась возможность поделиться своими переживаниями по данному поводу. До этого единственным, с кем он мог обсудить Магнитку, был сам Татищев. А глядя глаза в глаза, Московскому принципы не позволяли влюблённо верещать от восторга. Любимым моментом Мурино во всей этой истории становится момент, когда они подрались с гопниками.
Романов закуривает прямо в квартире, несмотря на возражения Химок, и уверяет, что запах точно выветрится к тому моменту, когда родители вернутся из театра. Вот только звук проворачивающихся в скважине входной двери ключей слышится уже минут через десять, когда время едва-едва доходит до десяти, хотя Москву с Питером их сыновья ждали не раньше полуночи. Денис нервно подскакивает с дивана под аккомпанемент звучащего из коридора: «Дети, мы дома». Можно сколько угодно быть зрелым и самодостаточным (спорный вопрос, когда ты город-спутник), но получить выговор от родителя за выкуренную сигарету всё равно страшно. Зная Санкт-Петербург, это будет длиннющая и жутко нудная лекция, и здесь даже отец Дани не поможет. Потому что Москва, скорее всего, просто бы сидел рядом с ехидной улыбкой, наслаждаясь их мучениями.
Внезапно младшему Московскому приходит в голову идея, как можно выйти из ситуации, и он пулей летит на кухню, выуживая из шкафчика кастрюлю, которой никто наверняка не пользовался за всё время её присутствия здесь.
— Ты что делаешь? — на грани слышимости спрашивает Денис.
— Доверься мне, — так же тихо отвечает ему Данила, — Давай зажигалку.
И на вопрос приближающегося Александра о том, почему пахнет дымом, у них уже есть заготовленный ответ. Когда старшие проходят в гостиную, то застают крайне любопытную картину: их сыновья сидят на полу у кастрюли, над которой Даня увлечённо сжигает фотографии.
— Что… — Романов-старший выглядит крайне сбитым с толку, — …здесь происходит?
Химки старается придать загадочности своему виду, когда поворачивается к нему и отвечает:
— Мы решили начать новую жизнь.
Москва, выглядывая из-за плеча своей ненаглядной второй столицы, хмыкает:
— Интересно, чем же вас старая не устраивала.
Когда они с Питером уходят в другую комнату, больше не задавая вопросов, Химки принимает это за свою победу. Мурино это подтверждает, почти восхищенно глядя на него и шепча: «Данила, ты просто гений». Иногда Даня очень жалеет, что ему досталось такое количество родных братьев, с которыми ему приходится постоянно видеться, но при этом ни с одним из них он не достиг и доли того взаимопонимания, какое было у них с Денисом. Вообще ему бы не помешал хоть один адекватный брат, так что он мысленно благословляет отца на брак с Романовым-старшим, если вдруг когда-нибудь до этого дело дойдёт.
А фотографии ему конечно немного жаль, он только сегодня днём ходил в фотоателье, чтобы распечатать лучшие их с Татищевым снимки, которые были сделаны за последние пару месяцев. И всё же это достаточно незначительная жертва в сравнении с возможными последствиями. Из пяти изображений в горстку пепла он успел обратить три, зато оставшиеся от этого стали только ценнее.
На одном из них был запечатлён он сам в той самой футболке. Фото делал Серёжа на свой потрёпанный мобильник, поэтому его качество хромало на обе ноги, словно оно было сделано на мыльницу. Но, как говорится, ценность в глазах смотрящего. А второе — это их совместное селфи: они оба зажмурились от случайно сработавшей вспышки, Магнитка держал в руках свечу, потому что у него тогда в доме отключили электричество, но общий антураж кадра был такой, будто они либо пришли в храм свечку поставить, либо вызывали демона. В общем, романтика.
Изначально планировалось, что оба Романовых останутся на ночь у Москвы, но Данила решает, что если Денис поедет с ним, то это пойдёт на пользу всем четверым. Петербург с ними попрощался и ушёл в спальню, не ясно разве что, зачем в гостевую, если все всё понимают, а Мурино под размытым предлогом для взрослых пораньше выскользнул на улицу. Перед уходом у Химок с отцом происходит диалог:
— Когда в следующий раз поедешь в Магнитогорск?
Даня, в очередной раз за вечер вынужденный выкручиваться, припоминает рассказ Александра о том, почему же они раньше ушли из Большого.
— Так что, свет в театре просто взял и внезапно погас посреди выступления?
Они с Москвой обмениваются долгим взглядом. Химки по привычке отводит глаза первым, коря себя за такую дерзость, но ответная реакция оказывается совершенно внезапной.
— Просто передай Татищевым, что они задолжали отчёты по концентрации бензопрена в воздухе, — голос Москвы звучит добродушно, и Даня удивлён, хотя это ещё мягко сказано, — Я им столько денег на оборудование выделил не для того, чтобы оно без дела пылилось.
— Хорошо, — растеряно кивает младший, глядя куда угодно, но только не на отца, — Так ты… не против?
— Дань, — зовет сына Михаил и продолжает, когда тот поднимает на него голову, — Помнишь, ты спрашивал меня про ошибки? Так вот, я не жалею ни об одной из них. Потому что их результатом стало то, что люди называют важным жизненным опытом. И как я могу возражать против того, чтобы ты получал свой собственный опыт? — он слегка улыбается, задумчиво отводя взгляд в сторону, — А некоторые ошибки по итогу и вовсе могут оказаться лучшими решениями за всю твою жизнь, — после этого Москва вновь переводит всё своё внимание на сына и с особой строгостью произносит следующую фразу, — Но про истинную причину отключения света в театре Саше ни слова. А я сделаю вид, будто не знаю, что Денис курит.
— Договорились, — храбро отвечает Химки, уже не удивляясь чужой внимательности, и, поддавшись порыву, протягивает ему руку.
Они оба с удивлением смотрят на повисшую в воздухе ладонь, а затем на то, как старший Московский её пожимает.
Впервые, наверное, за всё время своего существования, Данила после встречи с папой чувствует себя так хорошо, он бы даже сказал, превосходно. Одобрение его отношений с Серёжей со стороны столицы было даже не настолько удивительным фактом, как то, что отец с ним, во-первых, поговорил по душам, а во-вторых, пожал ему руку, как равному себе. Этот день в своём календаре Химки отметит красным цветом.
***
На самом деле, нельзя сказать, что Даня с Серёжей прямо-таки скрывались ото всех. Да, как правило, они не демонстрировали свои чувства на публике, да, они никому об этом не рассказывали за редким исключением, ну и что? Они жили в России, где в общественных местах двое не то что целующихся, даже державшихся за руки парня могли произвести фурор в худшем смысле этого слова. А делать громкие заявления о наличии у себя личной жизни даже среди других городов было как-то не принято. Хотя конечно на каждую скрытную пару вроде Москвы с Петербургом, приходился свой Юра Татищев, во всеуслышание твердящий о своей любви к Перми, или Красноярск, вообще ничего не стесняющийся, но это тоже воспринималось как весьма специфичное поведение. Магнитогорск, узнав о том, что отец Данилы теперь уже точно в курсе всего, а с ним заодно и двое Романовых, мрачнеет. Это неоспоримо круто, что их златоглавая так спокойно отреагировала, от этого морально стало немного легче, но груз на душе тут же нашел себе замену, причём сильно превосходящую его по тяжести. Потому что цепочка рукопожатий от того, кто всё знает, до того, кто не при каких обстоятельствах не должен быть посвящен в курс дела, сократилась до одного промежуточного звена — дяди Кости, лучшего друга и Александра Романова, и Татищева-старшего. Серёжа любил повторять, что на мнение Челябинска ему наплевать, и он волен делать, что сам считает нужным. Вообще идея рассказать ему о том, что он начал встречаться с сыном столицы, могла бы стать первым пунктом в списке «Способы выбесить Челябу». Раньше Магнитка воспринимал этот вымышленный список как план действий. Но когда дошло до дела, он, признаться, струхнул. Он даже не за себя боялся, что ему-то Юра может сделать? Если он орать начнёт, то Серёжу никто не держит, к стулу не привязывает — уйдёт, да и дело с концом. Младший Татищев скорее за Даню переживал, как бы тот не попал под раздачу. И за Снежку, которую Челябинск вполне мог больше не отпустить в гости к её брату. А ведь она даже к Химкам уже прикипела, едва ли не после первой же встречи! В прошлый раз Данила даже пересилил себя и разрешил ей заплести косички на своих волосах, так она радовалась до поросячьего визга. Хотя, если задуматься, в теории ее тоже можно было причислить к категории знающих. Сережа тут обратил внимание на то, что Норильск она всегда называла просто по имени или «твой друг Никита», а «Даня» из ее уст без притяжательного «твой» не прозвучало ни разу, причём без слова «друг». Пусть кто скажет, что он уже сходит с ума, он, может быть, даже и поверит. Сам Енисейский вообще был свидетелем того, как все завязывалось, тут даже вопрос не стоит. А еще Татищев предполагал, что и Воркута явно не осталась в неведении. Когда они с Норильском и Химками оказывались втроем, Никита слишком часто утыкался в телефон с таинственным видом, что-то быстро печатая. А Магнитка точно знал, что, кроме Вероники, тот и не общается ни с кем больше. Ладно, говоря откровенно, это не Серёжа проявлял свои детективные способности, выдвигая подобные предположения. Никита сам однажды, заслышав, как неумело Магнитогорск флиртовал с Даней, прямо заявил, что должен написать об этом своей подружке, потому что ему нужно с кем-то разделить свою боль от услышанного. Как-то раз они сходили в кино втроём, и с тех пор Енисейский категорически отказывался к ним присоединяться ради подобного времяпровождения. Тому виной был случай, когда рука его друга внезапно оказалась на колене Данилы, тот, не ожидая подобного манёвра, дёрнулся и опрокинул своё ведро с попкорном на Татищева. Далее всё посыпалось как при цепной реакции, а закончилось после того, как стакан газировки Серёжи, в полёте потерявший крышку, приземлился точно на штаны Никиты под его громкое «блять», на которое обернулись абсолютно все присутствующие в зале люди. Ещё никогда он не ощущал себя так неловко, как когда пытался объяснить другим причину появления мокрого липкого пятна на своих джинсах. Даже удивительное зрелище в виде виноватого лица Московского не заставило его себя чувствовать хоть сколько-нибудь лучше. Данила после этого брал билеты только для двоих на последний ряд и был всегда готов к подобным жестам своего парня, иногда даже слишком. Когда Магнитка потащил его на боевик, Химки уже на десятой минуте куда больше был увлечён поцелуями, скользящими вниз по чужой бледной шее и обратно к губам. Происходящее на экране интересовало его далеко не так сильно, как тихие вздохи Татищева. Фильм они так и не досмотрели, а до квартиры Магнитогорска добрались за рекордное время. Как только за ними захлопнулась входная дверь, Серёжа словно с цепи сорвался, буквально за долю секунды переходя от состояния «мы вообще чужие люди, не понимаю, что этот блондин делает рядом со мной» до «это мой парень, и я могу делать с ним, всё что захочу». Даня даже не успел стянуть с ноги второй кроссовок, как оказался схвачен за рёбра и прижат к чужой груди, пышущей жаром, как плавильный станок на металлургическом заводе. — Ого, а ты времени зря не теряешь, — по привычке начал болтать Данила, только чтобы самому не потерять контроль над собой от того, как хаотично и возбуждающе чужие руки лапают всё его тело, — Неужели даже до спальни меня не доведёшь, а так и разложишь в коридоре? Мы конечно и раньше с тобой занимались сексом не в самых романтичных местах, но это уже определённо новый у-у-уровень… На последнем слове чужая ладонь уже прошла все препятствия в виде пуговицы и молнии на его джинсах и нижнего белья. В совокупности с разгорячённым дыханием у него над ухом это обладало просто сногсшибательным эффектом, заставляющим Химки подавиться вздохом. Московский откинул голову назад, удобно укладываясь на плечо Татищева, и схватил рукой его запястье, которое продолжало находиться у него между ног, желая то ли остановить его, то ли, наоборот, заставить этого не делать. Так и не решив, как ему следует поступить, Химки просто держался за него, пока Магнитка неторопливо дрочил ему. Когда Серёжа в очередной раз немного оттянул его член и одновременно с этим слегка прикусил Даню за шею, так вовремя ему подставленную, Химки не смог подавить стон, предательски сорвавшийся с губ. Он почувствовал, как по телу его парня от этого звука прошла еле ощутимая дрожь, и тот резко развернул его к себе лицом, после чего впился в его губы нетерпеливым поцелуем. Серёжа самозабвенно сминал его губы, задействуя всё, что только можно, от языка до зубов, и, по наблюдениям Данилы, кусаться он вообще очень любил, чем заслуживал от своего парня ласковое «псина». Химки же подумал о том, что именно так он окончательно и лишится своей души — её из него просто высосут, о чём он не преминул тут же сообщить, немного отстранившись. — А ещё ты целуешься как пятиклассница. Его нагло заткнули очередным поцелуем и буквально впечатали спиной в стену, чтобы у него окончательно не осталось никакой возможности для манёвра и своих дурацких подъёбок. Руки Татищева тем временем переместились на его задницу, ощупывая её так, будто он что-то очень старательно пытался найти в задних карманах чужих брюк. «Намёк понят», — проскользнуло в мыслях у Московского. И он, покрепче схватившись за шею Серёжи, поднял обе ноги, на одной из которых всё ещё болтался кроссовок, и сцепил их за спиной у Магнитогорска, теперь ещё явственнее ощущая его вставший член. Он подвигал бёдрами, потираясь об него и отчётливо проезжаясь по чужому возбуждению, потому что выводить Татищева из себя всё ещё было одним из любимых его занятий. Ответом ему послужила усилившаяся хватка на ягодицах, — Ах! Знаешь, если ты сожмёшь их ещё сильнее, то на мне явно останутся синяки, — с притворным недовольством выдохнул он в губы напротив. В тёмных глазах зажёгся недобрый огонёк, который можно было ясно интерпретировать как «вызов принят», и его пальцы буквально впились в Данилу, громко застонавшего от этих действий. — Так, я не понял, почему ты ещё одет, — возмущённо сказал Московский, тут же переходя от слов к действиям и начиная исправлять это. Первым на пол полетела стянутая с плеч куртка, — Если ты меня уронишь, я тебе голову оторву, — вновь заговорил он, обратив внимание на то, как на самом деле ловко Магнитка выпутывался из рукавов, умудряясь придерживать его даже одной рукой. Дальше пальцы Дани с радостью принялись за избавление Татищева от черной футболки, оглаживая каждый новый сантиметр, открывающейся ему кожи. Когда её постигла та же участь, что и куртку, они отлипли от стены, и Серёжа направился в глубь квартиры, неся своего парня так, будто тот был совсем невесомым. — Бля, ну ты и тяжёлый, оказывается, — слышится подкол, — Не думал меньше есть? Татищев опускает его на диван, заслуживая пинок в колено и комментарий, что это просто он сам задохлик, но всё равно улыбается, нависая сверху. Единственное, что его не радует, это то, что сам он уже был наполовину раздет, а Данила даже не от всей обуви избавился. Магнитогорск наконец снял с блондина злосчастный кроссовок, отправив его парить по дуге через всю гостиную. После чего он буквально вытряхнул его из толстовки, стягивая её вместе с футболкой, перед этим пройдясь пальцами по подсушенному прессу и выпирающим рёбрам, слегка оцарапывая их короткими ногтями. — И всё-таки я был прав, что до спальни мы так и не дойдём. Хотя гостиная это уже что-то, — хихикнул Даня, сам не зная, из-за своей шутки или из-за того, как с него стаскивали носки. Времени обдумать это у него не было, поскольку Серёжа уже припал губами к его ключицам, плавно спускаясь всё ниже, и ниже, и ниже, пока не… — О-о-ох… Пока не опустился ртом на его член, облизывая головку самым кончиком языка, а затем пройдясь его плоскостью по всей длине Данилы, у которого от блаженства даже глаза закатились. — Боже, ну хоть что-то полезное ты умеешь делать своим ртом…! — он прервал свою одобрительную речь, когда Татищев начал перебирать рукой его яички, что дало Серёже плюс сто очков в этой игре. Полностью погружённый в свои ощущения, Химки не заметил, как оказался без штанов, оставаясь полностью обнажённым перед чужим взором, который осмотрел открывшуюся перед ним картину очень, очень предвзятым взглядом и остался полностью доволен. Тело Московского было просто идеальным в его представлении, эта красивого насыщенного цвета кожа была совсем не похожа на то, что Серёжа видел в зеркале, глядя на себя, и всё равно он как-то умудрился заслужить такого парня. А ещё он был очень гибким, что-то там связанное с гимнастикой, и этим Татищеву тоже нравилось пользоваться. Он закинул его ногу себе на плечо и вновь склонился к губам Дани, оставляя на них целомудренный поцелуй, что шло в разрез с тем, что происходило ниже, потому что при этом он крепко прижался членом, всё ещё скрытым под тканью джинсов, прямо к чужому. Реакция в виде полу-вскрика, полу-стона не заставила себя ждать. — Хоть бы штаны снял, — пробормотал Химки, скользя взглядом по его лицу, красивому, несмотря на бледность и мрачные круги под глазами, настолько, что просто невозможно пересилить себя и не прикоснуться в желании убедиться, что оно реально, а не просто возникло в качестве образа из самого сладкого сна. Московский кладёт руку на щёку Серёжи, и ладонь тут же обдаёт жаром, давая почувствовать, что всё это происходит на самом деле. Татищев задействует пальцы, и в этот момент Даниле приходится напомнить ему про необходимость использования смазки. Магнитка внезапно отстраняется с озадаченным видом. — Ты же купил смазку? В прошлый раз она закончилась, ты вспомнил об этом? — Дане даже не нужно слышать вербальный ответ, он вполне может прочесть его на чужом растерянном лице, — Су-у-у-ка! Химки снимает ногу с чужого плеча и закрывает лицо ладонями. Иногда ему искренне хотелось придушить своего парня, например, в подобные моменты. — Может, какой-нибудь крем сойдёт? — подкидывает альтернативу Магнитогорск. — А у тебя он есть? —…Подсолнечное масло? Данила ехидничает: — А давай поменяемся местами, и ты сам потом мне скажешь, насколько это хороший вариант. Серёжа приходит к выводу, что в этот раз они могут просто обойтись руками. Московский соглашается, за неимением другого выхода, но потом ещё долго шутит про то, что Татищеву теперь в качестве жизненного девиза во всех социальных сетях можно писать «возбудим и не дадим».***
За время их отношений Магнитка понял, что жалобы — это своего рода профессиональный вид спорта для Данилы. Если бы он действительно существовал, то Химки мог бы пожаловаться, что это глупый вид спорта, и взял бы золото. Поэтому когда Даня начинает ныть из-за того, что всё свое время вместе они проводят за игрой в приставку, походами в кино и сексом, Серёжа не может это просто проигнорировать. Капать на мозг Московский умел долго и со вкусом. Поэтому Татищев предлагает ему прогуляться до вершины горы Магнитной — едва ли не главной достопримечательности своего города. Химки любил и природу, и активный отдых, поэтому с радостью согласился. Серёжа мысленно позлорадствовал, потому что он явно не представлял, что максимально красивый вид, который может оттуда открыться — это его металлургический комбинат. Путь в гору даётся Даниле куда проще, чем Татищеву, и он старается этого не показывать, но про себя всё равно негодует на своё физическое состояние. Он мог бы, как обычно делают люди, пообещать себе взяться за ум и бросить курить, чтобы потом по классике не сдержать обещание, однако ему бы даже это не помогло. Минус того, что ты являешься воплощением промышленного центра, был в полной невозможности как-либо изменить своё положение за счёт таких банальных вещей. Серёжа недавно клепал отчёт для столицы на тему экологии у себя в городе, и там даже вроде как наблюдались положительные тенденции, спасибо деньгам, на которые происходило модернизирование заводского оснащения. Но реальной разницы он пока не чувствовал. — Ну чего ты там застрял? Уже и такой лёгенький подъём не можешь осилить? — подначивает его Московский. Серёжа бы догнал его и влепил лёгкую затрещину, но сначала ему приходится остановиться, чтобы отдышаться. — Я сейчас… — он прерывается на судорожный вздох, — Тебе покажу… — ещё один. — Надеюсь, не то, как ты откидываешься, — Даня смиряет его скептическим взглядом, сложив руки на груди, но заметив, что дыхание Татищева учащается, начинает волноваться, — Ты чего? — не получив ответа, Данила подходит к нему ближе и самовольно лезет в рюкзак за спиной у Магнитогорска, в который сам же перед выходом положил воду. Он протягивает бутылку Серёже, которую тот с кивком принимает и с жадностью прикладывается к горлышку. — Закрыть бы все эти твои заводы к чертям, — хмурится Химки, — Сразу бы на человека стал похож. — Да у меня самый большой объём продаж на российском рынке металлопроката, — спорит Магнитка, — Без моего комбината вы бы все загнулись, и твой батя в первую очередь. Московский кривится, не находя контраргументов. Но меньше переживать за чужое здоровье этот факт ему не помогает. Зато он делает пометку в голове ещё раз обсудить состояние Магнитогорска с отцом. Может быть, тот пойдёт на встречу и сможет принять ещё какие-то меры, раз уж понимает, как это важно для самого Данилы. Вот уж в чём, а в деньгах он сыну никогда не отказывал. Заметив, что Серёжа выглядит уже получше, он уточняет: — Ну что, пошли? А то ты как старый дед тут раскорячился. Татищев привычно слабо толкнул Даню локтем в бок, вот только он не учёл, что у них под ногами была скользкая весенняя слякоть, из-за которой, к слову, было подниматься ещё сложнее. И Химки теряет баланс, неуклюже вскидывая руки вверх, топчется на катком подтаявшем снегу и падает на спину, недолго проезжаясь вниз с горы по грязи. Серёжа, если бы чувствовал себя хоть немного лучше, мог бы попытаться его поймать, но он даже со своим телом не мог до конца совладать, что уж говорить про чужое. Магнитка дёргается по направлению к распластавшемуся на земле Даниле, матерящемуся сквозь зубы, и пытается его поднять, не упав при этом самому. Это с горем напополам получается, но, встав на обе ноги, Химки начинает причитать: — Ай-ай-ай! Нога, нога, нога. — В чём дело? — спрашивает Серёжа, глядя, как Московский осторожно приподнимает правую ступню. Такое описание, как «больно», ему особо ни о чём не говорит, так что он присаживается на корточки и ощупывает чужую тонкую лодыжку под стенания Дани, вцепившегося руками в курку на его плечах. Серёжа еле ощутимо надавливает над место под косточкой, уточняя, что при этом чувствует Данила. Тот материт его, заявляя, что и без этих действий было понятно, что чувствует он боль. До вершины горы, они, само собой, не доходят, более того, обратно вниз тащить Химки приходится Татищеву на своём горбу, крепко придерживая его под коленями. При этом он пытается удерживать равновесие, чтобы уже вдвоём не полететь кубарем с горы, так Московский и на это начинает возмущаться. — Ты можешь идти ещё медленнее? — Даня слабо пинает его здоровой ногой, сгибая её и заезжая пяткой по бедру Серёжи, — Если я тебя пришпорю, мы хоть немного ускоримся? Мне вообще-то срочно нужно в больницу. — Я сейчас действительно сделаю так, что тебе понадобится туда ещё сильнее, — огрызается Магнитогорск. — Ой, напугал, — язвит Данила, говоря это ему прямо в ухо. — Или я просто брошу тебя здесь, — в подтверждение своих слов Татищев останавливается и перестаёт придерживать парня за ноги. Московский не меняет своей позиции никоим образом. Вообще он с такой силой сцепил руки у Серёжи под шеей, что тому казалось, будто он пытается его придушить, а его бёдра ни на мгновение не ослабили хватку на чужой пояснице. При иных обстоятельствах это даже могло бы быть горячо, но в этот момент у Магнитки единственной мыслью было всё же как-то донести Даню до ближайшего травмпункта, где смогли бы осмотреть его лодыжку. — Не бросишь, — уверенно произносит Данила, не сомневаясь в собственных словах и преданности своего парня. На самом деле, да, не бросит. И Татищев продолжает их путь. Но когда Московскому уже делают рентген, и это оказывается лёгким растяжением, хотя он и вопил так, будто сломал все до единой кости в своей многострадальной ноге, Серёжа прикладывается затылком об стену, которую всё это время подпирал в коридоре, пока Данилу осматривал врач. Хорошо, что извиняться Даня умел почти так же хорошо, как и жаловаться, даром, что не словами.
