Feather Maat

      Когда человек умирает, мускулы тела расслабляются. Между тем расширяются зрачки, обвисает кожа и выходит все дерьмо и моча. Но никак не душа. В ее существование Тэхён не верил никогда, а стоя на пороге тюрьмы, был уверен, что философы эпохи Возрождения явно ошибались, когда утверждали, что спасение души — высшая форма деятельности человека. Ким не нуждается в спасении, а если иначе никак, то пусть Бог засунет это самое «спасение» себе в задницу.       Под массивными кожаными ботинками хрустит девственно-белый снег. Тэхён накидывает капюшон толстовки и неуклюже спускается по низкой заледенелой лестнице. За ним одиноко, ровной полосой, тянутся следы, словно черные пятна на чистом полотне, а пушистые хлопья-снежинки медленно скрывают их, стирая доказательства того, что когда-то Ким Тэхён здесь был.       Зима в этом году суровая, морозная и снежная. Давно в Корее не вырастали такие высокие сугробы. От резкого вечернего ветра деревья раскачиваются, будто стараются стряхнуть тяжелые шапки снега, а Тэхён лишь придерживает края куртки, которая в плечах стала мала и совсем не согревала, поправляя лямку рюкзака.       Останавливается напротив ворот, а мужчина, находящийся в будке рядом, как-то нехотя жмет на кнопки, открывая их. Механизмы протяжно скрипят, заедают. Ворота останавливаются, будучи наполовину раскрытыми. Тэхён не медлит, сразу же уверенно выбегает, но резко останавливается, как только высокий забор с колючей проволокой остается позади. С характерным хлопком закрываются ворота. Выдыхая белый тёплый пар, он засовывает в карманы замерзшие, покрасневшие руки. По привычке оглядывается по сторонам. Тюрьма средь пустоты, а единственный источник желтого света — высокий фонарь около автобусной остановки.       Ему стоит лишь закрыть глаза и подставить лицо под медленно падающие снежинки, чтобы понять: вот она, свобода! Пьянящая и немного дурманящая разум, слишком сладкая, отчего зубы сводит. Шесть лет колонии строгого режима остаются позади, настоящее растворяется, как снег на его покрасневших щеках. Для него есть только прошлое, ведь только оно имеет хоть какую-то ценность в жизни. Люди, предавшие и защищающие его, место, которое домом может назвать, и тот, из-за кого он оказался за решеткой.       Тэхён перебегает через дорогу, мнется с ноги на ногу, утаптывая снег. Рука в кармане сжимает ферзя, будто он боится его потерять. Знает, что никто не встретит. Сомневается, а помнит ли вообще кто-нибудь о нем?       С этого ракурса местность кажется более заброшенной и забытой всеми. Губы от мороза трескаются, он одет не по сезону, но холода не чувствует, будто становится частью зимы, а она беспрекословно принимает в объятия, жалеет и сочувствует альфе, против которого восстал целый мир, отказавшись даже слушать оправдания. В суде в его жалкое: «Я не виновен, я никого не насиловал!» — никто не поверил. А грозные взгляды и срывающиеся с губ крики матери жертвы снились ему еще очень долго в кошмарах, превращая его пребывание в тюрьме в ещё большую пытку.       Для многих ад — это бушующие языки пламени и раскаленная лава, для Тэхёна же — вечно ледяная пустыня с ветрами и нескончаемой ночью, где глыбы льда трещат и раскалываются, как его испорченная жизнь, за которую кому-то придется поплатиться.       Фары автобуса рассеивают темноту. Он ловко запрыгивает в салон, придерживаясь за холодный поручень и садится на ближайшее кресло, возле окна. Здесь ничуть не теплее, чем на улице. Тэхён кладет рюкзак на колени и вытаскивает документы, бегло пролистывая их. Во внутреннем кармане находит наушники и телефон, который даже не пытается включить: знает, что разряжен. Он хватается за кожаный кошелек, очерчивая кончиками пальцев края, сомневается, но все же открывает его.       Из кармашка для карт поддевает старую фотографию, сложенную пополам. На ней Чонгук в школьной форме, улыбается, любопытно смотря на фотографа большими оленьими темными глазами, будто ожидая чего-то. В них не мелькают блики, нет. В них галактики, которые Тэхён разглядывал изо дня в день. Разворачивает лист и видит свой профиль, повернутый к омеге, немного приоткрытые губы и завороженный взгляд. «Неужели я и вправду так глупо выглядел рядом с ним?» — мелькает мысль, от которой сердце кровью обливается. За шесть лет мог бы и принять всё случившееся, переболеть, перестрадать, но достаточно лишь одного приятного воспоминания, как тело пронзают колкие мурашки, и он возвращается в то беззаботное время. Время долгих разговоров по вечерам, закатов и рассветов на крышах домов, бессонных ночей полных страсти.       Тэхён бы отдал всё, чтобы вернуться в прошлое. Проблема лишь в том, что отдавать нечего.       За окном мелькают витрины, украшенные новогодними разноцветными гирляндами, и мерцающие лампочки. Они отражаются маленькими звездочками в серебристых и красных шарах на елочках около входа заведения. Рядом с торговыми центрами, среди подарков, — праздничные скульптуры оленей, на фоне которых фотографируются прохожие, прогуливающиеся по морозным улицам Пусана. Город готовится к предстоящему празднику, полки магазинов быстро пустеют, на дорогах с каждым днем все больше пробок.       Вся эта суета его обходит стороной, как и таких же одиноких людей. Ему хочется поскорее вернуться домой, но он знает, что там грязно и пусто.       Автобус тормозит на окраине города. Ким закидывает кошелек с фото в рюкзак, застегивает молнию и поправляет рукава толстовки под курткой. Немного шатается, как заядлый пьяница, и спрыгивает в месиво снега и грязи на дороге.       — Хорошего вечера, — сухо бросает на прощание водитель.       В темных волосах снежинки не тают, а спадают на длинные ресницы, когда Тэхён снова натягивает капюшон. Засунув руки в карманы, бредет по оживленной улице, лавируя между прохожими с большими пакетами. В спешке по сторонам оглядывается, боясь врезаться в какого-нибудь ребенка, который бежит впереди родителей. Останавливается около светофора и смотрит с завистью на семью: альфа в руках держит тяжелую сумку, из которой виднеется оберточная бумага, а омега, наклонившись к дочери, натягивает тёплые варежки на маленькие ладошки.       Они чуть обгоняют Тэхёна, когда загорается зеленый сигнал светофора.       Будет ли он когда-нибудь так же счастлив? Вот так вечером прогуливаться по магазинам с Чонгуком под руку и их ребенком, которому омега будет заботливо вытирать носик и поправлять спадающую на лоб шапку.       Чем ближе он подходил к центру, тем больше становилось народа, хотя, казалось бы, куда больше? Руки замерзли, да и ноги тоже. Температура ночью опускается значительно ниже, одежда не спасает от мороза.       Он поворачивает на перекрестке, выходя на узкую улицу, и понимает, что ничего не узнает. Кафе, в которых он никогда не был и не видел, открылись круглосуточные магазины. Тэхён будто по наитию идет домой и теперь не уверен, что дойдет. Над головой сгущается темнота. Он поднимается по ступенькам, а дорога все уже и уже. Дома похожи на муравейник, и в одном из них он провёл, пусть недолгие, но лучшие годы жизни.       Свой дом находит быстро, но долго подбирает подходящий ключ около входной двери, а оказавшись в коридоре, не спешит зайти дальше. Глубоко вдыхает, стягивая рюкзак, и скидывает куртку с плеч. По привычке тянется к выключателю, и загорается свет, чего он ожидал в последнюю очередь. Ухмыляется, значит, кто-то платил за свет в доме.       Развязывает ботинки, прислонившись к стене, бросает их в сторону и проходит в маленькую гостиную. Оглядывается и еле заметно улыбается, когда замечает отсутствие пыли и аккуратно придвинутые стулья к столу, на диванчике — сложенный плед, а в спальне под подушкой виднеется ровно сложенное постельное белье.       Когда-то недоделанные после ремонта стены, покрытые штукатуркой, теперь заклеены светло-голубыми обоями, которые когда-то выбрал Чонгук. В углу стоит торшер, Тэхён провёл по плафону пальцем. Холодный и чистый. За домом явно присматривали в его отсутствие.       Тэхён неспешно проходит в спальню. Ноги тонут в ворсе мягкого ковра. Не уверен, что он вообще здесь был. Не в его стиле покупать такие непрактичные вещи. На подоконнике кактусы стоят в горшках разного размера. Кажется, они немного подросли за время его отсутствия. Тэхён стягивает толстовку, вешая на спинку стула, стоящего напротив рабочего стола. И на секунду замирает, звонко хохотнув. Наклоняется к стене, на которой приклеены фотокарточки, сделанные в разные периоды его жизни. Некоторые сохранились еще со времен детского дома, где Чонгук сидел на качелях, пока Тэхён с недовольным лицом пытался ему что-то объяснить.       Ловит себя на мысли, что помнит тот день. Хосок тогда впервые потратил накопленные деньги и купил фотоаппарат. Не дорогой, но и не дешевый, без всяких новорочек и дополнительных линз. Тогда он был самым счастливым человеком на свете, от его объектива не укрылось абсолютно ничего, будь то прохожие, голуби или «интересно падающая тень», в том числе и они.       Чонгук уговаривал его устроить детям ночь мультфильмов, как только воспитатели уснут, а Тэхён как обычно старался отговорить от глупой идеи, предвкушая последствия их непослушания. И так было всегда вне зависимости от ситуации, Чонгук был полон идей и стремлений, а Тэхён большинство из них не разделял, но остановить все равно не мог. Перед своим омегой он бессилен, поэтому оставалось только закатывать глаза и сидеть с недовольным выражением лица.       Рядом висели фото с их небольшого похода в честь дня рождения Чонгука, все же восемнадцать лет исполнялось, Тэхён просто не мог оставить его без праздника. Там небо звездами усыпанное. И танцующие языки пламени не кажутся такими горячими, как их объятия. Чон забрался холодными пальцами под его свитер и довольный на мысочки встает, тянется за поцелуем. Не помнит, но Тэхён уверен, что целовал его тогда всю ночь и все утро.       Дальше много-много фото, где запечатлен один Чонгук. Вот он на фоне его кактусов у окна, вот в компании маленьких детей, которые что-то вырезают из цветной бумаги, на другой держит на руках младенца, а от смущения щеки алеют.       Он легко вздохнул и выпрямился. Значит, Чонгук справился с жизнью без него, смог освоиться и не опустить руки. Продолжил жить и радоваться, дарить тепло и любовь детям, как он и мечтал. Как мечтал Тэхён. Как мечтали они вместе, собирая младших ребят в школу и встречая их крепкими объятиями, когда устраивали импровизационные спектакли, чтоб отвлечь их от непогоды за окном, и когда летом делали водяные бомбочки, вызывая друг друга на бой.       Все это осталось в прошлом, в том дне, когда ему вынесли приговор.       Поставив телефон на зарядку, он на ходу стянул штаны и кинул на угол кровати. В ванной включает свет, удивленно смотрит на бело-желтую квадратную плитку выложенную в шахматном порядке и громко смеется, когда замечает на ней наклеенные смайлики-ромашки. Догадывается, чьих рук дело. Чонгук много говорил о ванной мечты, которая будет принадлежать только ему, и с большим усилием делал одолжение со словами: «Так уж и быть, ты тоже сможешь в ней мыться, но недолго». Честно говоря, он не представлял, что омега имел в виду до этого момента.       Теплая вода ощущается кипятком на замерзших руках. Под душем моет волосы, тщательно намылив шампунем, и в какой-то момент просто замирает, запрокинув голову навстречу струям. В тюрьме не было такой роскоши, а позволить себе задержаться никак не мог. Все же не в детском лагере был, где жопу подтирают и невкусный обед есть заставляют.       Обматывает полотенце вокруг пояса и подходит к раковине, стирая с запотевшего зеркала влагу ладонью. Он устал. Капли с отросших волос щекочут шею. Никогда себя таким дерьмом не чувствовал, и даже усталость кажется нечеловеческой, будто он сутки без перерыва разгружал вагоны.       Не обращая внимания на промокшее полотенце, присаживается на кровать и включает телефон. На экране сразу мелькают пропущенные вызовы, реклама приложений и сообщения. Все они датировались первым годом его заключения, а дальше, видимо, отправители узнали причину его игнора. Разблокировав, рассматривает внушительный список контактов. Уже знает, кому хочет позвонить, и кто ответит без промедления. Хосок для него — брат, пусть не по крови, но от этого их отношения ничуть не были хуже, чем у родных братьев. Вместе прогуливали школу, воровали конфеты у детей из новогодних подарков и плакали, когда кого-то забирали в семью. От счастья, конечно же, но не без легкой грусти и переживания. Радовался, когда Чонгук согласился пойти с Тэ на первое свидание, а потом заливал в него алкоголь, чтоб друг наконец-то расслабился и перестал нервничать и трястись. Тэхён по праву может назвать его таким громким словом, как «семья».       Протяжные гудки быстро обрываются, он слышит хриплое: «Ну ты и скотина», а сердце начинает биться быстрее, разгоняя по телу, кажется, застывшую до этого момента кровь.       — Занят?       Даже не видя, можно понять, насколько широко он улыбается.       — К твоему сожалению, нет! Сейчас приеду и надеру тебе зад!       Тэхён ответить не успел, Хосок вызов сбросил, оставив его засекать время.       Переоделся в серые растянутые спортивные штаны, высушил волосы. По телевизору показывали шоу на выживание. Ему никогда не нравились подобные передачи, да и телевизор он практически не смотрел, а когда в тюрьму попал, то иногда мелькала мысль, что без бормотания ведущего на заднем плане как-то скучно.       В холодильнике практически не оказалось еды, лишь несколько банок с соусами и бутылки с обычной водой. На полках стоят консервы, немного пыльные, но срок годности еще не истек.       Минут двадцать приведением бродит из комнаты в комнату, рассматривает мебель и как дурак гладит стены, будто удостовериться хочет, что он действительно в своем доме, а не забрел ненароком в соседний. Но из раза в раз взгляд цеплялся за фото на стене.       Выпив залпом полбутылки воды, он с ногами залезает на кухонный стул и читает последние новости. Разводы знаменитостей, скандал вокруг актера и открытие новой выставки никогда не были так интересны, как сейчас. Оно и понятно, он вернулся в социум, где жизнь не останавливалась ни на секунду.       Дверь открывается ключом. Тэхён выходит в коридор. Хосок топчется на коврике и стряхивает с широких плеч снег, в руках целлофановый пакет, в котором зазывающе звенят бутылки.       Но вместо дружеских объятий, на которые он надеялся, получает удар в челюсть. Не сильный, но болезненный.       — Я хочу услышать твои оправдания, — Хосок хмурится и стягивает массивные ботинки.       — По поводу? — Тэхён потирает ушиб, разгорающийся болью, и непонимающе смотрит на друга.       — Издеваешься, что ли? Я хер знает, сколько раз к тебе приходил! С работы отпрашивался, чтоб тебя, блять, увидеть и поговорить!       Между ними повисло напряжение. У Тэхёна нет оправданий, по крайней мере тех, которые устроят Хосока. Он кивает, все еще потирая челюсть.       — Заслужил, — только и говорит, прежде чем вернуться на кухню.       Из пакета достают шесть бутылок соджу, разнообразные закуски и коробку золотистой сочной курочки, от которой еще шел теплый пар.       Рюмки наполняют алкоголем, сразу же чокаясь.       Тэхён морщится, но смакует на языке остатки.       На свободе все вкуснее, особенно алкоголь, которого он не пил шесть лет.       — Рассказывай, — Хосок подцепляет палочками куриную ножку. — Как получилось выйти из тюряги с целым очком?       — Мыло не ронял.       Тэхён залпом выпивает еще рюмку и снова наливает.       — Ты бы закусывал, а то будешь блевать с непривычки.       — Был бы ты на моем месте, то вообще бы из горла пил. Не мешай наслаждаться свободой.       Бутылку Тэхён «уговаривает» один, Хосок с рук подкармливает, переживая за желудок друга и больную голову утром. Их шутки про тюрьму постепенно перетекают в рассказ Хосока о жизни. Тэхён узнает, что он работает инкассатором, зарабатывает прилично. Выходные прожигает в барах в компании легко доступных омег. Ему казалось, что за шесть лет у друга ничего не поменялось, потому что на вопрос: «А что нового?» слышит абстрактное: «Да все по-старому» и очередная пустая бутылка ставится под стол.       Когда время перевалило за полночь, они переместились в гостиную на диван напротив телевизора. Хосок еще держался, а Тэхён запрокинул голову и смотрел в никуда, вяло отвечая на вопросы и слушая вполуха.       — Что теперь делать будешь?       — Не знаю.       — А что хотел бы?       — Напиться.       — Это у тебя хорошо получается, держи, — он протягивает рюмку.       — Как в детдоме дела? Встречался с кем-нибудь?       — У тебя так красиво получается переводить темы, — он усмехается и расслабленно закидывает руки за голову. — Я ничего не буду рассказывать тебе про Чонгука.       Тэхён мутным взглядом смотрит на него и неуклюже по полу елозит, садясь поудобнее.       — Почему? — у него заплетается язык. — Я же тебе все рассказываю.       — Ты отказался от него.       — Неправда, — сразу же грубо отвечает. — Я ни от кого не отказывался.       — Брат, ты буквально послал меня и его на хер. Мы оба приходили к тебе. Ладно я, но он. Чонгук — твой омега, которому ты в вечной любви клялся. И где твоя любовь? За шесть лет ты хоть раз согласился с ним встретиться?       — У меня были на то причины, пожалуйста, не грузи хотя бы сейчас.       — Иди ты в жопу со своими причинами. Ни одна из них не стоит Чонгука. Понимаю, что и ты не на отдыхе был, но о нем то мог подумать.       — Тогда просто ответь, с ним все хорошо?       — Спроси сам, если так интересно.       Тэхён цыкает и отворачивается.       — Херовый ты друг.       — Как и ты, оказывается, альфа.       Они оба замолкают, переваривая разговор, а Тэхён уже почти готов согласиться с Хосоком. Трусом и слабаком оказался, раз не смог за шесть лет посмотреть в глаза Чонгуку и объясниться, рассказать о том, что произошло в ту ночь, но страх оказаться непонятым и лживым ублюдком в глазах омеги завязывал язык в тугой узел.       На экране заканчивается рябящая реклама, Тэхён опрокидывает в себя очередную рюмку: хочет, чтоб алкоголь выдавил все мысли о Чонгуке хотя бы на эту ночь. Ведущий новостей что-то говорит с неподдельным восхищением, а потом его как током пронзает, когда видит кадры политиков, пожимающих друг другу руки.       — Сегодня в Голубом доме президентом Кореи были награждены работники правоохранительных органов за заслуги перед государством.       Среди них замечает знакомое лицо. Не верит глазам, с места подскакивает и к телевизору ползет, игнорируя вопросительный взгляд друга.       — Ли Джихун, начальник отдела по особо опасным делам, был награждён орденом за заслуги перед родиной уже дважды.       Тэхён чуть ли не воздухом давится, трет глаза, чтобы убедиться в увиденном. Это точно был он, тот следователь, что вел его дело и тот, кто отравил его в тюрьму, наплевав на невиновность.       «Серьезно? Этот кусок дерьма награжден дважды?»       — Первый раз наградили после того, как тебя посадил, — будто прочитав его мысли, говорит Хосок.       — Что за бред?!       А тем временем Джихун продолжает:       — Для меня находиться здесь снова — большая честь. Хочу поблагодарить всех, кто был со мной на пути к этой награде, всех, кто помогал в расследованиях дел. Обещаю, что я и впредь буду прикладывать максимум усилий, и дальше сторожить ваш покой и гарантировать безопасность. Можете быть уверены: справедливость деньгами не купить, а каждый виновный получит заслуженное наказание.       Он внимательно слушает речь, каждое слово обжигает, будто яд, и растекается по всему телу. От лицемерия тошнит, он хватается за экран, но попытку разбить его сразу пресекает Хосок.       — Больной, что ли? Телевизор то тут причем?       — Ты слышал?! Ты слышал, что эта скотина сказала?!       Тэхён тычет пальцем в экран и злостно смотрит. Хосок меж губ сигарету засовывает со словами: «Покури и успокойся, а то весь дом разнесешь». Он прокручивает слова Ли Джихуна снова и снова. От злости желваки напрягаются, а зубы болят от давления. Тэхён прикуривает сигарету и бредет к приоткрытому окну. Не было привычки курить дома, но сейчас позволяет небольшую вольность.       Видимо, у него и этого мира понятия справедливости разные. Тэхён никогда не поймет Джихуна, что так талантливо и нагло врет на камеры перед политиками и гражданами страны, которые действительно ему верят.       Горечь сигарет остается на языке, а в легких — клубы дыма. Никотин по крови струится и распространяется по телу вместе с обидой, которую он никогда не скрывал, а только больше убеждался в прогнившей системе мира, которую кто-то должен исправить.