Кладовая неспокойных снов

То, что его поведение считалось нездоровой формой привязанности к предметам, не было новостью. Было только какое-то время, Феликс даже сделал над собой усилие и повесил на зеркало простыню, самую тёмную из всех, что у него были. Чтобы ни один кусок отражения больше не попадался на глаза, для надёжности само зеркало он повернул в угол. Чтоб наверняка. Плакал, правда, потом страшно. Затыкал уши подушкой и выл от одиночества, не слыша привычного: "Доброй ночи, Ликси", не прикладывая перед сном к холодному стеклу свою тёплую ладонь. Ночь прошла тяжело, не помнилось, чтобы он засыпал, не было ни облегчения, ни успокоения. Утром он слышит со стороны зеркала тяжёлый вздох и роняет чашку с горячущим чаем прямо себе на ноги. — Айщщ! — Ты что-то разбил? — приглушённо звучит из угла, голос обеспокоенный и какой-то обречённый. Ликс старательно мотает головой и запрещает себе отвечать. Собирает осколки чашки дрожащими руками и смешивает сладкий чай на полу со своими слезами. Если это терапия, которая должна помочь, то почему становиться нормальным так мучительно? Чего ради он так себя ломает? — Ликс, просто скажи, что ты там в порядке, я, правда, беспокоюсь. Ну, или постучи мне, что ты жив. — Ты не существуешь, — давясь слезами, сипит Феликс. — Это как-то запрещает мне волноваться? — Я не должен с тобой разговаривать, мне запретили, — совсем расплывается парень, оседая рядом с горкой из осколков. Дурацкий чай липнет к носкам, а по лицу течёт с утроенной силой. Быть одному в квартире, в городе и жизни Ликса пугало больше всего на свете. Страшнее только мысль о том, что когда-нибудь даже Чан перестанет ему отвечать. Раньше в этом зеркале не было чего-то сверхъестественного, Феликс поставил его рядом со шкафом в гостиной, намереваясь проверять своё отражение, пока он собирается на работу. Сувенирный магазин в такой глуши был похож на злую шутку, но даже маленькое жалованье, которое он получал за отработанные впустую часы, устраивали Ли. Он не стремился уезжать, становиться великим или зарабатывать сотни тысяч. Он даже не знал, чего вообще хочет от жизни. Словно после выпуска из школы из него высосали всю жизнь, оставив сероватую оболочку блуждающим призраком. Только у призраков есть незаконченные дела, а у Ликса была незаконченная жизнь. И Чан в зеркале, однажды сказавший, что красная шапка идёт Феликсу больше остальных. Было ли страшно? Жуть как. Ликс чуть зеркало не разбил, так перепугался. Но с появлением странного друга в отражении его серость вдруг стала растворяться. Чан с радостью болтал о любых вещах, предлагал Феликсу интересные варианты одежды на работу, смотрел с ним фильмы, а если Ли приносил чайник с чашкой и ставил напротив зеркала, они оба могли пить чай, используя, по сути, один и тот же сервиз. Была какая-то сумасшедшая романтика в том, чтобы подружиться с человеком из зеркала. Они шутливо танцевали вальс, кружась по двум проекциям одной и той же комнаты. Они играли в гляделки, настольные игры в отражении, карты, читали книги и шутили про перевёрнутые буквы. Если раньше одиночество для Феликса было обыденностью, страшной рутиной, то теперь было просто страшно остаться без кого-то конкретного. К врачу его отправила сестра, однажды приехавшая по работе в этот город и оставшаяся ночевать у брата. Они не слишком общались, чтобы быть близкими, но когда Феликс вдруг заговорил с зеркалом и спросил, какой чай будет кто-то несуществующий, его сестра приняла решительные меры. Мол, одиночество и пустая жизнь настолько свели слабого Феликса с ума. Чан был реальней всей семьи Ли, которая умудрялась забывать о его дне рождения. Он говорил с парнем о своей любви к музыке, пел вечерами, когда Феликсу было грустно и всегда прикладывал ладонь со своей стороны, когда они желали друг другу доброй ночи. Зеркало продолжало быть холодным, но Ликсу было неважно, это всего-то тонкая полоска реальности, отделяющая его от самого понимающего человека на свете(неважно чьём). Чан не говорил, почему так вышло, почему он в отражении или почему в отражении Феликс. Почему он там и как можно Чана оттуда вытащить. — Скажи, что ты делаешь, тогда я смогу предоставить себе и понять, это ведь не считается за разговор. — Я уронил чашку, — парнишка обнимает коленки и косится на покрытое простыней зеркало. Одинаково сложно встать и повернуть его к себе, сорвав чертову ткань, и так же трудно оставаться на месте, чтобы не позволять себе поддерживать эту галлюцинацию. — Ты поранился? — то, насколько волнуется Чан, ранит хуже любых осколков. — Нет, — шелетит в ответ Ли, поднимаясь с пола и чувствуя, как противно липнут к ногам промокшие штанины пижамных штанов. — Собери осколки щёткой, чтобы не трогать руками. Совок, кажется, в кладовой слева. — Я не хочу ничего убирать. — Солнце, это нужно убрать, чтобы не наступить на острые куски. — Чан, я так больше не могу! — взрывается юноша, крошась в болезненную креамическую пыль от чужой заботы, — Что мне делать? Что из того, что происходит, настоящее? Они говорят, что я брежу, что не может быть никого в зеркале, что я просто так не умею быть один с собой, что выдумал тебя. Простыня летит на пол, прямо к остаткам чашки и липким пятнам. Феликс резко поворачивает зеркало к себе отражением, с болью рассматривает понимающего всё Чана. Это не выдумка, он может детально рассмотреть его лицо, вьющиеся волосы, которые он забавно ворошит для Ликса, густые брови, которыми он умеет двигать, розовые губы, часто растянутые в приветливой улыбке. Ямочки на щеках Феликс в жизни бы не придумал так красиво. — Я такой же настоящий, как и ты. Вопрос лишь в том, с какой стороны рассматривать наше существование. — Если ты пропадёшь, я тоже исчезну. Ты будто моё отражение, без которого я не могу существовать, — возможно, его шёпот слишком эмоциональный и громкий, возможно, он пожалеет, — для них страшно то, что я тебя вижу, а для меня страшно тебя однажды не найти. В моей реальности мы оба будто ненастоящие. — А в моей ты бы существовал не меньше, чем я, — таким же шёпотом отвечает Бан и вдруг кладёт ладонь на поверхность зеркала. Смотрит с надеждой, — может, пора поменять точку зрения? — Это мой рождественский подарок? — Да. Только твой. Феликс кладёт ладонь на стекло. Оно тёплое. За спиной начинает мигать бедно украшенная ёлка, гирлянда заходится в истерике, будто предупреждая. Где-то в прихожей на дверном венке посыпались ангелы с еловых веток, оставляя только треснутые флейты на остатках украшения. Феликс давит на стекло, будто проваливаясь в него, Чанова ладонь на его запястье тёплая и бережная. Один рывок — и Ликса обнимают, прячут от серости, от людей, целуют в веснушчатые щёки и обещают мир настоящий. У Чана очень вкусно пахнет елью и телевизор на фоне играет рождественский плейлист. Зеркало в квартире Ли трескается, а погасшая гирлянда погружает дом в сереющую пустоту. Тишина кричит о том, чего не бывает. Ангелы на полу рассыпаются в пыль.