Метель

      Ветер кружит в причудливом танце осыпающиеся с неба редкие снежинки, колышет верхушки хрупких деревьев, с ветвей которых обречённо срываются иссохшие листья и уносятся прочь. Город покрывает синева морозного тумана, улицы застилают снега, проезжие трассы опасно поблёскивают ледяной кромкой в лучах холодного зимнего солнца.       Танджиро любит морозное время года с самого детства, когда ещё будучи совсем мальцом любил собраться с детворой в парке и играть в снежки, лепить нелепых снеговиков и искренне радоваться кривым забавным фигуркам, получающимся в результате. С возрастом вдохновение от зимней поры перерастает в нечто более трепетное и сокровенное, словно лишь в морозы внутри просыпается ощущение бьющей ключом жизни и всепоглощающего счастья, что умиротворённо волнует сердце. Зимой природа засыпает, и это дарит чувство опьяняющего спокойствия, когда время течёт неторопливо, спешить никуда не хочется, и секунды тянутся на порядок дольше, чем обычно. Разумеется, лишь фигурально, обманом сознания, но для Танджиро подобное сродни настоящему таинству. В суровую пору он всегда ощущает себя как никогда живым и окрылённым, способным преодолеть любой сложности препятствия. В груди появляется привычное жжение, и Камадо делает следующий вдох осторожно, втягивая воздух небольшими каплями. Кажется, только не этой зимой.       — Танджиро-о!       Он слегка испуганно вздрагивает от внезапного крика за своей спиной и оборачивается на звук. Кто ещё может так непринуждённо и громко кричать на всю улицу, совершенно не беспокоясь о том, что подумают окружающие, если не Иноске? Камадо нервно сжимает дрожащие вовсе не от холода руки и усилием воли давит расцветающую на лице улыбку при виде друга.       — Ты чего тут один? — интересуется Хашибира, забавно вытягиваясь и хлопая своими невозможными глазками, в глубине которых сияют изумруды.       — Решил прогуляться, — жмёт плечами Танджиро и подавляет рвущийся наружу рваный вдох. — Кто это с тобой? Познакомишь?       С Иноске приходит некая девушка, что Камадо не знакома и ранее ему не приходилось видеть её возле друга. Та выглядит милой и наивной, её иссиня-чёрные волосы собраны в два забавных хвостика объёмными заколками в виде голубых бабочек. Большие небесного цвета глаза смотрят открыто, во взгляде читается смятение, руки незнакомка смущённо держит за спиной и неловко трёт носочком сапога маленькие сугробы — ясно, словно день, что пара молодых людей на первом свидании.       — Это Аой, — Иноске тянет улыбку и робко отводит глаза, чуть прикрывая их и застилая взгляд пушистыми ресницами, на кончиках которых очаровательно оседают снежинки. — Аой, это Танджиро, мой лучший друг.       — Рада знакомству, — говорит девушка тонким изящным голоском, и Камадо даже не удивляется выбору Иноске. — Надеюсь, мы подружимся.       — Я тоже, — Танджиро рисует на лице подобие искренней улыбки и вежливо склоняет голову в знак знакомства.       Камадо силится дышать через раз и потихоньку, едва позволяя себе насытить организм необходимым кислородом. Лёгкие нещадно колет раскалёнными иглами — цветы прорастают обильнее, стоит нервной системе Танджиро выйти из равновесия, из-за чего по всему телу обжигающим ядом распространяется безудержное отчаяние.       — Не буду отвлекать вас, гуляйте, — кивает головой Камадо и для верности улыбается, усыпляя удивительную бдительность Иноске, который обладает даром внимательно относиться к мелочам.       Что в данной ситуации обещает сыграть с больным Танджиро злую шутку, который отчаянно желает исчезнуть со своего места словно по волшебству и не лицезреть душераздирающую картину. Он сбивается, какая по счёту эта девушка у Иноске за прошедшие полгода. В некоей мере друг тоже несчастен в любви и искренне старается найти «ту самую», за что никто не посмеет его осуждать.       — Всё хорошо? — во взгляде Хашибиры появляются отголоски подозрения и Танджиро изнутри скручивает от тревоги оказаться раскрытым в столь неподходящей ситуации.       — А с чего должно быть наоборот? — Камадо решает, что лучшая защита — нападение.       — Ну ладно, — жмёт плечами Иноске и подхватывает под руку Аой, уводя её прочь.       Танджиро несколько секунд смотрит им вслед и чувствует, как ещё какая-то часть его внутри безбожно отмирает от отравляющей всё тело душевной боли, что становится ощутимой и физически. Он успевает только спрятаться за угол, как в лёгкие словно загоняют тысячи ледяных спиц, горло сводит жгучей болью и Камадо задыхается, судорожно хватая воздух ртом и заходясь надрывным кашлем. Он давится собственной кровью и сплёвывает её на кристально чистый снег, ноги внезапно подкашиваются, и Танджиро беспомощно падает на колени, сгибаясь пополам и хватаясь руками за грудь, силясь унять взбушевавшуюся боль. Кашель сводит горло до истошного хрипа, глаза застилают слёзы, и из-за тумана Камадо не видит ничего вокруг — очередной приступ оказывается намного сильнее предыдущих.       Постепенно в лёгкие начинает поступать кислород и Танджиро вдыхает его, ощущая головокружение, ещё сильнее сжимает грудную клетку, чтобы приступ, наконец, прекратился. Зрение понемногу возвращается, и Камадо вытирает проступившие слёзы рукавом, размазывая их по лицу и вздрагивая от мороза, что нещадно щиплет кожу. На снегу лежат голубые лепестки незабудок, перепачканные алыми каплями, а в центре большой нетронутый кровью цветок, чистый и красивый, словно сам Иноске. Танджиро смотрит на него любовно, прикасается трепетно пальцами к ещё тёплым бархатным листикам, сердце его лихорадочно трепещет от необъятной любви, что губит Камадо с каждым днём всё больше.       Танджиро возвращается домой ближе к вечеру, порядком проветрив мысли и продышавшись свежим морозным воздухом. В коридоре показывается мама, что смотрит ожидаемо тревожно и нервно теребит кухонное полотенце в руках — подобное состояние родительницы Камадо наблюдает каждый день и уже привык.       — Как себя чувствуешь? — спрашивает она и смотрит на сына потухшим от отчаяния взглядом.       — Нормально, — отмахивается тот, не желая упоминать о дневном приступе.       Кие молчит; надо полагать, что ей множество вещей хочется сказать своему ребёнку, но слова застревают в горле, и женщина не произносит их, лишь приглашает к ужину, стараясь поддержать сына своей родительской улыбкой. Трапеза проходит в молчании. Кие боится любого неосторожного слова со своей стороны, Танджиро же просто опасается лишний раз говорить, чтобы не задохнуться и не поймать очередной приступ.       — Милый мой, я всё понимаю, но почему бы тебе просто с ней не поговорить? — сдаётся мать, когда её напряжение доходит до предела от вида чересчур бледного сына.       — И что я должен сказать? — растерянно переспрашивает Танджиро, разводя руки в стороны. — «Я болею из-за тебя, полюби меня»? Это же бред!       — Вдруг она поймёт, приглядится к тебе, всякое же бывает! Почему ты даже не хочешь дать себе шанса?!       — Потому что у меня его нет! — восклицает Танджиро и сию же секунду жалеет о своей горячности — лёгкие мгновенно спирает удушливой болью и наружу вырывается надрывный кашель.       Камадо бежит в ванную, закрывая рот рукой, чтобы не запачкать полы своей кровью и не волновать без того встревоженное сердце матери ещё больше. Он сгибается над ванной, откашливая цветы один за другим, что застревают в горле и мешают спокойному дыханию. Танджиро содрогается всем телом, пока, наконец, судорожно не хватает ртом воздух, позволяющий на секунду прийти в себя.       — Я не могу смотреть на то, как ты страдаешь, — дрожащим шёпотом говорит Кие, по щекам которой струятся горькие слёзы от бессилия. — Если ты не хочешь признаваться своей любимой, давай поедем на операцию, — она глубоко и рвано вздыхает, словно не веря, что говорит это вслух. — Врачи помогут тебе избавиться от этой чёртовой болезни.       — Я никогда не лягу на операционный стол, мам, — хрипло отзывается Танджиро и тянется трясущейся рукой к крану. — Ты не поймёшь меня.       — Как я могу тебя понять, если ты ничего не говоришь мне! — на эмоциях Кие срывается на крик и закрывает лицо руками, начиная громко рыдать.       Танджиро смотрит на маму виновато — понимает, что мучает он не только себя. Родительница, скорее всего, сходит с ума и переживает едва ли не больше его самого. К величайшему сожалению, она не знает подробностей и потому наивно верит, что всё можно изменить.       — Это не девушка, мама. Я заболел из-за парня.

⊱⊷❀⊶⊰

      Танджиро ожидает после своего опрометчивого признания всего, чего угодно, вплоть до изгнания из родного дома — не каждый родитель способен принять, что ориентация его ребёнка отличается от той, которую они привыкли считать верной. Вместо этого, Кие тем вечером осторожной поступью оказывается возле сына, стирает с его подбородка кровавые потёки, а после бережно прижимает к себе и долго-долго гладит по голове успокаивающими лёгкими движениями. Танджиро потрясён до глубины души, что его мама смиряется с новостью, и думает, что она не иначе как посланный ему ангел с небес. На время даже течение болезни замедляется — Танджиро перестаёт испытывать множество негативных эмоций и меньше нервничает.       Он болеет уже больше полугода. Цветочная болезнь считается редким и смертельным заболеванием, способов вылечиться от которой не так уж и много, к сожалению. Девяносто процентов случаев заболеваний этой почти сказочной болезнью приводят человека к неизбежной смерти. С Иноске они дружат с самого детства. За всё проведённое рядом с ним время Танджиро успевает настолько прикипеть душой к этому синевласому чудаку, что не видит своей жизни без него. И первое время эти чувства казались ненавязчивыми, где-то на уровне подсознания, особо не пугали Камадо своей внезапностью, но в какой-то момент всё изменилось. В один миг Танджиро осознал, что смотрит на своего друга совсем иным взглядом. Глаза того по необъяснимым причинам кажутся более сияющими и манящими, манера речи и походка заставляют подолгу любоваться, а голос Иноске звучит нежно и чарующе. Камадо всё больше осознавал влюблённость в своего друга детства и отчаянно пытался эти чувства вытравить из-за всепоглощающего стыда перед Иноске за подобные мысли. И чем больше усилий прикладывал, тем больше Хашибира покорял его сознание самыми невинными вещами. И стоило Танджиро в один роковой миг сдаться в плен этой охватывающей любви, как болезнь мгновенно завладела его телом и отрезала пути к отступлению. Камадо долго боялся за свою судьбу, представлял в мыслях свою кончину, с ужасом встречал приступы и лихорадочным взглядом рассматривал цветы, которые откашливал, что растут в его собственных лёгких. Мама едва не попала в больницу с сердечным приступом от шокирующей новости, с тех пор пыталась осторожно наставить сына на верный путь и спасти его от неминуемой смерти.       Со временем Танджиро свыкся. Медленно ждал своего конца, временами лелея свою любовь ласково и трепетно. Это тоже считалось одним из отклонений среди заболевших: вместо ненависти к своим чувствам и тому человеку, благодаря которому они заболели, появляется удушающая и щемящая нежность к цветам, к своему объекту любви и всему, что с ним связано. Танджиро же попросту возненавидеть Иноске не смог. Любовь захлестнула его с головой, не позволив вдохнуть и капли живительного кислорода, посему сейчас Камадо жил только этим чувством. Ни собственная судьба, ни окружение, ни мысли о будущем — ничто не волновало его на фоне трепещущего от любви сердца, что с каждым днём предательски сбавляло свой ритм.       Танджиро под дулом пистолета не откажется от своей любви, и отдал бы всё за возможность ощутить долгожданную взаимность. Но умом понимает, что отчаянно желаемый расклад событий априори невозможен, и судьба его решена изначально, без права выбора. И даже хаять свою судьбу Камадо не спешит, думая, что раз так вышло, значит чем-то заслужил. Как и любого другого человека, смерть пугает его, но Танджиро осознаёт, что сейчас это его неминуемый конец, который лишь следует принять, и тогда страх отступит.       И только где-то на обрывках сознания, глубоко в душе отголосками растекается печаль — Танджиро всё-таки хочется ещё пожить. И там же живёт крохотный огонёк надежды, что всё ещё можно изменить.

⊱⊷❀⊶⊰

      Очередной день в университете тянется нудно, бесконечно долго, и Танджиро считает, что это всё ещё лучше, чем сидеть в четырёх стенах в полном одиночестве. Учёба помогает отвлекаться от непрекращающихся болей, от хрипоты дыхания и навязчивых мыслей. Последняя пара заканчивается в послеобеденное время, когда Камадо неожиданно схватывает новый приступ, и он только успевает поблагодарить небеса за то, что рядом никого нет, когда бегом срывается к туалетам. Сгибается над раковиной несколько минут в надрывном кашле и дрожит всем телом, ощущая оглушающее сердцебиение гулом в голове. Танджиро понимает, что его состояние всё больше ухудшается. Его смерть лишь вопрос времени — болезнь протекает словно издевательски, силясь вытянуть из Камадо как можно больше сил и жизненной энергии. Медленными тягучими движениями отбирает веру в светлое будущее у удушающе больного и безответно влюблённого парня. Который просто-напросто возжелал обычной человеческой любви и ничем не примечательной, разве что не столь короткой жизни.       Танджиро умывает лицо и вдыхает через раз, руками старается смыть лепестки и цветы в трубу, когда замечает неладное. Спиной чувствует чей-то взгляд. Он инстинктивно оборачивается и к своему ужасу видит застывшего в немом шоке ещё одного своего товарища и по совместительству одногруппника — Агацуму Зеницу.       — Ты… Как… Чёрт бы тебя побрал, — бессвязно говорит Зеницу, глядя круглыми от шока глазами на окровавленную раковину.       — Спасибо, успокоил, — хватает у Танджиро сил, чтобы изобразить кривую ухмылку.       — Как это вышло?! — хватается за голову Агацума и в два прыжка оказывается рядом с Камадо. — Ты же не умрёшь, да? Не умрёшь же? Она только началась? Как давно? Почему ты ничего не говорил?!       У Танджиро кругом идёт и без того загруженная голова от шквала вопросов, что любезно осыпает на него Зеницу. Но не злится — понимает, что друг не умеет иначе, он всегда импульсивен и эмоционален, не мудрено, что сейчас он сходит с ума от распирающих изнутри эмоций. Камадо медленно рассказывает всё пережитое, предусмотрительно утаивая некие подробности. Агацума же за время этого непродолжительного монолога успевает несколько раз поменяться в лице.       — Это просто… Отвал башки, Камадо, — качает головой Зеницу, опираясь на стену и глядя в пол пустым взглядом. — А признаться ты не пробовал? Говорят, что признание облегчает страдания.       — Признание действует как катализатор, — жмёт плечами Танджиро и говорит непринуждённо, словно вещи само собой разумеющиеся. — Признавшийся человек обретает надежду на взаимность, а поскольку всё напрямую связано с нервами, то и болезнь замедляется. В моём же случае я знаю, что никакую взаимность никогда не получу.       — Да откуда ты знаешь? Ты же не говорил с ней ни разу! Кто она, ну? Я сам поговорю, чёрт возьми, если ты боишься, это ведь…       — Это не она, — поджимает Камадо губу, тяжело вздыхая. — Это он.       — За ногу твою бабушку, это ещё и парень! Как ты так умудрился?! — восклицает Агацума, весьма смешно ругаясь для столь удручающих событий. — Это же не я, да? Скажи, что это не я! Если это я, то я лучше пойду вздёрнусь.       — Я что, настолько отвратительный? — горько усмехается Танджиро, невесело покачивая головой.       — Не я, да?       — Не ты.       — А кто?       — Я не могу сказать, прости.       Повисает напряжённое молчание, Зеницу снова отводит взгляд и думает о чём-то своём, а затем поднимает глаза и смотрит на Танджиро взволнованно и тревожно:       — И… Сколько тебе осталось?       — Уже немного, — тихо отвечает Камадо и отворачивается, словно стыдясь смотреть другу в глаза.       — Как же так, — дрожащим голосом восклицает Зеницу, активно размахивая руками. — А операция? Неужели ничего нельзя сделать?!       Танджиро замолкает и стискивает зубы так сильно, что скрежет звоном раздаётся в голове. Чего всем вокруг так эта операция упёрлась?       — Ни за что, — качает он головой с такой силой, словно одним этим действом может разогнать всех, кто говорит ему про врачебное вмешательство. — Не хочу я до конца жизни остаться бесчувственным овощем и видеть в мире только серый цвет.       — Ты хотя бы выживешь!       — И кому она нужна такая жизнь, а? Скажи мне! Сам ты захотел бы жить, не имея возможности чувствовать вообще что-либо?! Ни той же любви, ни радости, ни горя, ни обиды, быть просто дурацким куском льда! Я… — запинается Танджиро на полуслове. — Я лучше умру с этой любовью в сердце, чем соглашусь на подобное.       — Есть же восстановительная операция… — не сдаётся Агацума, силясь переубедить друга любой ценой. — Потерпишь какое-то время, пока накопишь деньги, и вернёшь себе все чувства.       — Знаешь, когда я забуду, что моё сердце может хоть что-то волновать, я точно так же забуду и то, зачем мне вообще восстановление. После операции это уже не жизнь.       — Значит… Ты всё уже решил? — спрашивает Агацума негромко, его слова обречённым эхом растекаются по помещению.       На слова друга Танджиро лишь кивает и не поворачивает головы, чтобы не показывать безнадёжно струящиеся по щекам горькие слёзы.