Метель

      Танджиро провожает маму на ночную смену и обещает, что обязательно будет следить за своим здоровьем в её отсутствие, чтобы её переживания не мешали работе. Родительница улыбается ему, зовёт «умничкой», ласково треплет и без того взъерошенные волосы, а после прощается, покидая квартиру. Танджиро закрывает за матерью дверь и вздыхает пустоте вмиг побледневшей обстановки собственного дома. Когда мама рядом, краски ещё кое-как играют, в полнейшем же одиночестве Камадо ощущает опустошение и зловещую пучину смерти, что беспощадно разевает над ним свою пасть. Отчего-то ему кажется, что его неизбежная кончина настигнет его именно в подобное мгновение, когда он останется наедине со своей болезнью и уродливыми призраками страхов, что корчат по углам свои безобразные гримасы. Танджиро намеревается принять душ, съесть заботливо оставленный матерью в холодильнике ужин и заснуть под незаурядный фильм, который разгонит все страхи и позволит отвлечься. Он справляется со своей первой задачей и покидает ванную, будучи вдохновлённым и посвежевшим, на лице его благодаря горячему душу держится румянец, отчего кажется, словно он и не поражён болезнью. Танджиро только успевает надеть домашние шорты, как раздаётся звонок в дверь. Камадо хмурится и смотрит на часы, которые показывают уже десятый час вечера, и думает, кто бы мог поиметь наглость заявиться в такое время без предупреждения.       — Я звонил тебе, ты не брал трубку. — На пороге квартиры Танджиро обнаруживается объект всех болезненных его страданий и потаённых грёз в лице Иноске.       — Так, а… ты чего так поздно? Что-то случилось? — недоумевает Камадо, пропуская друга в квартиру и задерживая дыхание, чтобы не надышаться головокружительным ароматом его одеколона.       — Ну, вообще, да, — отвечает неуверенно тот и тупит взгляд, а после отворачивается в сторону, руками нервно перебирая полы своей парки.       Моменты, когда Иноске смущается, действуют на Танджиро подобно наркотику сильной концентрации. Руки содрогаются от непреодолимого желания обнять это синевласое чудо, погладить его по голове и долго-долго нежить в своих объятиях. Камадо выдыхает судорожно, почёсывает ещё влажные после душа волосы, надеясь этим действием спрятать свою дрожь.       — Проходи, я же не выгоню тебя в такой час, — улыбается Камадо, с ужасом осознавая, на что подписывается.       На часах уже поздно, а значит Хашибира является к нему с намерением остаться на ночлег, что для влюблённого в него до беспамятства Камадо сродни катастрофе. А вдруг приступ? В присутствии своего горячо возлюбленного больного могут настигать непредвиденные обстоятельства.       — Спасибо, — лучезарно улыбается Хашибира, довольно растягивая алые губы и являя свету ряд белых аккуратных зубок. Танджиро мысленно срывается на истерику. — Я кое-что принёс.       Иноске игриво подмигивает и прижимает указательный пальчик к губам, а второй рукой брякает под курткой чем-то стеклянным. Камадо не глупый и складывает два и два мгновенно.       — Ты что, собрался пить? — удивляется он намерениям Хашибиры, который на это лишь пожимает плечами и кивает в ответ.       — У меня причина есть, — едва ли не обиженно дуется Иноске, в такие моменты становясь похожим на взъерошенного котёнка.       Танджиро выдыхает и чуть прикрывает глаза, глядя на неисправимого затейника перед собой. Тот до дрожи в руках очарователен, даже когда творит невесть что.       — Снимай уже куртку, хватит на пороге тереться, — Камадо смелеет и наконец выходит из любовного транса, по-свойски хлопая Иноске по плечу.       Хашибира издаёт непонятный звук, похожий то ли на довольное кряхтение, то ли на облегчённую усмешку, и скидывает с себя парку, следом разуваясь. Принесённым трофеем оказывается добротная бутылка средненького, но на вкус приятного коньяка.       — А ты так и собираешься в одних шортах гонять? — насмешливо спрашивает Иноске, плетясь за Танджиро в гостиную. — У тебя красивое тело, я не спорю, но что-то меня не прельщает перспектива весь вечер на тебя полуголого пялиться.       Камадо сначала заходится ледяным потом, а потом краснеет до кончиков ушей, что те начинают гореть от смущения. Из всей фразы извращённый мозг Камадо выуживает только: «у тебя красивое тело». Танджиро не смеет даже в своих мечтах придавать значение таким заявлениям, заведомо зная, что Хашибира этим лишь отшучивается.       — В общем, чё ты как не родной? — наигранно возмущается Камадо. — Кухня где моя ты знаешь, дорогу в зал тоже найдёшь, так что вперёд. А я пока оденусь.       Сзади слышится добродушная усмешка и короткое: «Давай-давай».       Будь они обычными друзьями, Танджиро вряд ли смутило бы щеголять перед Иноске в одних шортах, сейчас же это кажется до ужаса смущающим. Он быстро накидывает на себя футболку, и поправляет торчащие пряди, усмехаясь про себя, что своим внешним видом он точно не сможет на Иноске как-либо повлиять. Несмотря на это, в последнее время он старается не появляться перед Хашибирой, будучи неуверенным в том, что выглядит хорошо. От этого становится и смешно, и грустно.       — Быстро ты, — качает головой Камадо, возвращаясь к Иноске, который уже обустраивает мини-столик и даже успевает разлить коньяк по стопочкам.       — Это ты долго там копался, — фыркает Хашибира, поглядывая на Танджиро из-под чёлки. Камадо замолкает, думая, что может Иноске и прав — он мог задержаться возле зеркала, в очередной раз придаваясь нелёгким раздумьям. Ничего более не отвечает и присаживается рядом прямо на ковёр, поджимая под себя колени, и краем глаза наблюдает за Хашибирой, который аккуратными движениями нарезает апельсин на дольки. Будь на месте Иноске кто-либо другой, Танджиро всенепременно выдал бы протест по поводу того, что тот залез в его холодильник. Хашибире же он готов простить всё, к тому же, сам отправил его хозяйничать на кухню. Иноске и так обошёлся минимумом: одним апельсином и плиткой горького шоколада.       — Так что у тебя случилось? — интересуется Камадо о волнующей его вещи.       — Ох, давай сначала вмажем, — вздыхает Иноске и поднимает свою рюмку. — Чуть накатит и расскажу.       — Как пожелаешь.       Они в воздухе чокаются, не касаясь стеклом друг друга, осушая свои стопки до дна. Танджиро жмурится от резкого вкуса и закусывает долькой апельсина.       — Дилетант, — смеётся рядом Иноске, гордящийся тем, что выпил без закуски.       — А ты, можно подумать, отъявленный алкоголик, — передразнивает Камадо, стирая ладонью влагу с губ.       Он постоянно прислушивается к тому, что происходит в его организме, и на удивление не замечает даже извечно присущей хрипоты дыхания. Нервная система Танджиро сейчас находится в благоговейном спокойствии, когда Иноске рядом, и потому предзнаменований приступа не ощущается даже издалека. Это радует и успокаивает, Камадо доволен возможностью провести вечер со своим горячо возлюбленным хотя бы в качестве друга. Из-за болезни он значительно отдалился от Иноске, стараясь его длительного общества избегать, чтобы не вызывать лишних вопросов. Они учатся в разных университетах, что позволяет Танджиро безнаказанно прикрываться занятостью. Несмотря на дружбу с самого детства, Камадо, благодаря своим необъятным чувствам, общаться с Хашибирой как раньше уже не может. Иноске волнует его сердце любой мелочью, из-за чего хочется не по-дружески похлопать его по плечу или сказать что-то обыденное, а с силой прижать к себе, зарыться носом в невозможные голубые пряди и дышать их ароматом до потери сознания. Танджиро порой и сам пугается, сколь же сильное чувство живёт в его сердце.       — Как ты вообще так подгадал, что моя мама сегодня на сутках? — спрашивает Камадо между делом, когда они выпивают уже около трёх стопок.       — Я всё ещё помню твоё расписание и график твоей мамы. Я не был полностью уверен, шёл наобум, — пожал плечами Хашибира и забавно икнул.       Танджиро посмеялся бы над недавним высказыванием Иноске, когда тот назвал его дилетантом, потому что кто из них тут ещё слабак? На щеках Хашибиры выступает очаровательный румянец, а без того бездонные лазурные глазки начинают поблёскивать от взыгравшего в крови алкоголя. Созерцание сей чарующей картины не позволяет Камадо открыть рот и выдавить из себя язвительную фразу. Танджиро скрещивает руки, что вновь начинают дрожать, а пальцы покалывает от непреодолимого желания прикоснуться к чужим алеющим щекам, что на ощупь наверняка мягкие и тёплые.       — Я не понимаю, что со мной не так, — говорит вдруг Иноске после около шести выпитых стопок. — Почему ни одну девушку у меня не выходит удержать рядом. Либо у меня что-то не то, либо у неё. Я так от этого устал, так надоело, боже, ты бы знал.       — Так с Аой ничего не вышло? — осторожно спрашивает Танджиро, глядя на то, что Иноске уже порядком захмелел.       Тот яростно качает головой и смотрит на пустую рюмку так, словно она способна дать ему ответы. Камадо не спешит осуждать Хашибиру, хотя его слова врезаются в сердце тупым клинком. Он понимает, что у него нет прав на Иноске, он не смеет осуждать его, потому что не он виноват в болезненных чувствах самого Танджиро. В этом предательском стечении обстоятельств не виноват вообще никто.       — Я устал, Танджиро, — Иноске внезапно заваливается на его плечо и утыкается в него носом. — Я любви хочу, понимаешь? Я так много прошу? Почему у меня ничего не получается…       Камадо изо всех сил сдерживается, чтобы не обнять Хашибиру и не прижать к себе, успокаивая. Ах, дали бы ему шанс, Танджиро сложил бы всю свою любовь к его ногам!       — Нет, что ты, — пытается ответить на слова Иноске Камадо. — Просто не встретил ещё ту самую…       — Сколько ещё я должен её искать? — возмущается Хашибира, вскидывая голову и с вызовом глядя на Танджиро.       Время замирает для последнего. Он бессовестно любуется прекрасным личиком Иноске, неосознанно утопает в лазурных омутах его глаз, ощущая, как сердце заходится в бешеном ритме.       «За что ты такой? За что ты мне…»       — Я не знаю, — жмёт плечами Камадо, не в силах адекватно мыслить и составить подобие ответа.       Иноске опьянённо хмыкает и тянется за бутылкой, намереваясь допить её. Танджиро не останавливает, потому что понимает, что сейчас Хашибире лучше выпить всё и пойти спать, от греха подальше. Камадо не уверен, выдержат ли его нервы сейчас, и если случится приступ прямо перед Иноске, то он лучше вскроется самостоятельно, не дожидаясь обвинений и мучительного конца.       — Почему я такой лузер, — Хашибира травит уже откровенно пьяные речи и жалобы. — Мне что, так и ходить одному?..       Танджиро вместо ответа не может оторвать взгляд от Иноске, что сидит к нему полу боком. Пряди его волос струятся по хрупким плечам, рукава рубашки не скрывают утончённого запястья, которое украшает незаурядная фенечка. Взгляд Хашибиры направлен в стену напротив, реснички трепетно подрагивают, а в уголках глаз, кажется, скопились слёзы. Губы блестят от влаги алкоголя, и Иноске иногда кратко пробегается по ним язычком, что совсем уж добивает Камадо. Он забывает посылы здравого смысла и подбирается к тоскующему Иноске со спины, секунду сомневаясь, а после с особой нежностью обвивая того за талию и прижимаясь носом к его шее. Разум дурманит аромат, исходящий от его тела, концентрация которого возле шеи особенно сильна. Танджиро думает, что сойдёт с ума, наполняя лёгкие его головокружительным запахом, ожидая, когда же Иноске запротестует и оттолкнёт его. Этого не происходит ни через секунду, ни через несколько, вместо этого Хашибира кладёт свои ладони поверх рук Танджиро и расслабленно запрокидывает голову ему на плечо.       — Так… Тепло, — бормочет он, а Камадо лишь крепче сжимает его тело в руках, бессовестно наслаждаясь запретной близостью.       Проходит около минуты неоправданных ни одной причиной объятий, когда Иноске совершает то, что выбивает у Танджиро из лёгких весь кислород. Хашибира ловко разворачивается и за секунду сокращает расстояние между их лицами, прижимаясь к губам Камадо своими. Танджиро мысленно несколько раз умирает, пока осознание доходит до его мозга. Когда этот момент наступает, сердце его начинает бешено колотиться до закладывания ушей, всё тело пробивает крупная дрожь, а Иноске только продолжает ластиться всё ближе. Камадо растекается от ощущения его мягких губ, что скользят по его собственным, как юркий горячий язык то и дело проскальзывает по губам, а сбитое дыхание опаляет кожу. Танджиро находит в себе силы и снова обнимает Хашибиру, мгновенно теряя рассудок, и прижимает его к себе, как нечто самое драгоценное в жизни. Он отвечает на его неторопливые ласки, обхватывает губы Иноске своими и краем уха слышит заполнившие помещение соблазнительные звуки поцелуя. Руками поглаживает спину Иноске и не верит своему счастью, стараясь впитать прикосновение каждой клеточкой своего тела, выжечь на коже ощущение чужих тёплых губ. Вопросы о том, что вообще происходит и что руководит Иноске, Танджиро оставляет где-то далеко за пределами растекающегося по венам блаженства. Он напрягается каждой клеточкой, цветы в лёгких словно тянутся к Хашибире, который слезать с Камадо кажется не намерен. Последний даёт ему полную свободу действий, чтобы тот творил с ним всё, что только пожелает, и Иноске словно ощущает это, вовсю пользуясь данной возможностью. Танджиро несдержанно выдыхает через нос, восхищённо озвучивая вздох и размыкая губы. Хашибира виртуозно пользуется моментом и скользит языком в приоткрытый рот, заставляя теряющего от блаженства рассудок Камадо снова глубоко вздохнуть. Он податливо отвечает на прикосновение, встречает чужой язык своим и чувствует, как веки тяжелеют всё больше. Сладостное сумасшествие продолжается ещё несколько секунд, которые кажутся Танджиро до невозможности длинными, после чего Иноске размыкает губы и отстраняется, пряча во рту свой влажный язык. Камадо мгновенно распахивает глаза и встречается с расфокусированным туманным взглядом любимых лазурных глаз Хашибиры. Щёки его горят пуще прежнего, глаза блаженно прикрыты, а губы соблазнительно блестят и алеют от длительного поцелуя. Иноске хватается руками за щёки Танджиро, который постепенно приходит в себя с каждой секундой, и смятение всё больше покоряет его сознание.       — Почему… Это так… Классно… — только и успевает проговорить Хашибира, как глаза его закатываются, и он падает Танджиро на плечо, теряя сознание.       Камадо требуется несколько мучительно долгих минут, чтобы подобно настоящему мазохисту прокрутить в голове произошедший непозволительный поцелуй несколько раз, задаться вопросом, зачем Иноске это сделал, и подумать над тем, что делать с бессознательным телом, что грузом лежит на его груди. Найти объяснение поведению Хашибиры удаётся не с первой попытки, но догадка всё же появляется в мыслях. Иноске жаловался недавно на жизнь и говорил, как отчаянно ему хочется любви. Скорее всего Танджиро лишь стал объектом, на который тот спьяну выплеснул свою жажду прикосновений, наверняка не до конца понимая, кто вообще перед ним. Камадо с дрожью в сердце вспоминает, с каким упоением Иноске целовал его, поэтому теория обретала всё больший смысл. Искать в его действиях намёк на ответную влюблённость — выкапывать самому себе ещё более глубокую могилу, а потому Танджиро останавливается. Он опускает взгляд на блаженно сопящего ему в грудь Иноске, и от следующей мысли ему хочется самого себя ударить. Когда тот без сознания, открытый и доверчивый, Камадо мог бы продолжать свершившееся безумство и дальше, причём откровенно безнаказанно. Он тут же с ужасом гонит эти мысли от себя, понимая, что даже поцеловать Хашибиру без его согласия ему никогда не хватило бы духу. В отличие от беспардонного Иноске, который захотел — выполнил. Танджиро мог бы разозлиться или обидеться, однако воспоминания о поцелуе заставляют его вздрагивать и воодушевлённо прикрывать глаза каждый раз.       Хашибира начинает копошиться на его руках, пытаясь расстегнуть рубашку и промахиваясь мимо пуговиц, бормоча при этом сквозь сон, что ему жарко. Камадо на секунду запрокидывает голову назад и судорожно несколько раз вздыхает, понимая, что ему придётся буквально пережить переодевание Иноске, чтобы тот комфортно уснул. Он с силой поднимается на ноги, сгребая лёгкого, словно пух, Хашибиру на руки и тащит его в свою спальню. Осторожно опускает на кровать и достаёт с тумбочки одну из своих домашних футболок, задерживая дыхание. У Танджиро снова руки заходятся дрожью, когда он прикасается пальцами к верхней пуговице на рубашке Иноске. Камадо отводит взгляд и старается меньше смотреть на самого Хашибиру, но понимает, что совсем его не касаться у него не выйдет при всём желании. Точнее, нежелании, правда, ситуация не та. Рубашка поддаётся быстро и Танджиро спускает ткань с худых плеч, чуть приподнимая Иноске за спину. На секунду он всё же позволяет себе пробежаться взглядом по оголённому торсу, стройной талии и впалому животу, что наполовину закрыт завышенными тёмными джинсами с ремнём и возмутительной застёжкой. Камадо закатывает глаза и ему хочется взвыть, он впервые проклинает весь мир за то, что на свет появился невозможно головокружительный Иноске, вызывающий желание любить его сутками, складывать к его ногам драгоценности и бриллианты, стоять на коленях, словно перед божеством. Танджиро собирает в руки остатки сил и снова приподнимает Хашибиру за спину, одной рукой натягивая на его голову свою футболку. Сквозь сон Иноске машинально помогает продеть руки в рукава, Камадо расправляет ткань по его телу и укладывает обратно, закрывая по пояс пледом — на случай, если замёрзнет.       Идею ложиться рядом Танджиро гонит ко всем чертям, понимая, что испытаний на сегодня хватит. Он не успел остудить свой пыл после поцелуя, как судьба ему дарит полураздетого опьяневшего Иноске, распластанного по его собственной кровати. Нет, это слишком. Камадо устраивается на диване в гостиной и заворачивается в плед, оставляя уборку на завтра. Сейчас у него нет ни сил, ни желания этим заниматься. Завтрашний день принесёт много вопросов, наверняка неприятный разговор с Иноске по поводу случившегося, но всё это будет завтра. А сегодня они целовались на полу в гостиной так, словно в последний раз, и Танджиро закрывает глаза с улыбкой, чувствуя, как цветы в лёгких как никогда спокойны.