Двадцать белых пионов

Улыбка никогда не сходит с лица доктора Аггота, но оттенков в ней больше, чем в ином более разнообразном выражениями лице. Я люблю смотреть, как за партию в цветочные шахматы она будто проходит путешествие героя: из вежливо-внимательной становится расчётливой, самодовольной, нервной и непонимающей. — …подождите, не может быть, чтобы моей императрице угрожали и колесница, и драконова лошадь! Я был уверен, что это моя фигура. Я прикрыл рот букетом белых пионов, чтобы спрятать непозволительную улыбку: — Но вы были так добры, три хода назад отдали эту фигуру за десять цветов и обещание, что не двину ею в сторону вашей армии. И я сделал всё по уговору — ведь это ваша императрица вышла за первые два ряда. У меня была императрица, у него было пятнадцать цветов из двадцати; тишина звенела в ожидании, кто распишется в собственном поражении. Я смотрел снизу вверх через шахматный столик, сладкий запах срезанных пионов щекотал горло; один из своих цветов мы оба положили поперёк шахматной доски, прикрыли их лепестками поверженную императрицу — даже если она долго была моим противником, не хотелось длить её позор. — Хорошо, хорошо, — покачал головой доктор Аггот, будто стряхивая наваждение. — Поскольку за собой не могу вспомнить особенно остроумных ходов, отдам победу вам, милый друг. Просите всё, что пожелаете. Я многое могу, и мне многое в радость. Он сложил свои пионы на шахматную доску, как дань уважения свершившейся битве. Я встал из-за столика и последовал его примеру, и лишь один цветок остался при мне, ненадёжно закреплённый в волосах. Вид белых пионов, звук фигурок о самшитовую доску воскрешал в моей памяти дворцовое спокойствие, но там не было никого, кого я мог бы взять за руку. — Можно, вы меня обнимете? — спросил я, и даже не стал ждать радостного «Конечно». С некоторой помощью взобрался на его колени и прислонился виском к костистому плечу. Господин Аггот всегда с радостью откликался на всякое предложение о близком касании, и возможно, я даже злоупотреблял этим. Через несколько слоёв ткани его тело не было ни холодным, ни горячим, но тяжесть его рук и манера иногда гладить меня по голове привносили в смятенный разум покой — совсем не такой, какого можно добиться медитацией, сном или приёмом успокоительных лекарств. — Вы так и не сказали, что я вам должен, — спросил он через некоторое время. — Не сказал? — удивился я и слегка повернул лицо повыше. А сам подумал: ах, как же он возвышается надо мной даже вот так, сидя! Сколько ни окажусь рядом, искренне удивляюсь, как существуют такие высокие существа, как ханари. — Вы же у меня ничего не попросили после победы, — пояснил доктор Аггот с несколько растерянным выражением. — Я дал вам время подумать в спокойной обстановке, но вы, кажется, так успокоились, что сейчас задремлете. В ту минуту он показался очаровательным, этот пугающий доктор — с встревоженным лицом, с чуть прижатыми в недоумении ушами, искренне не понимающий, что не так. — А мне так интересно, что вы попросите, — продолжил он неуверенно. И честно признаюсь: я хотел извиниться и объяснить, что хотел лишь объятий и не больше; что мне ничего особенного не надо. Но это было слишком просто, подошло бы в том случае, если бы победа далась легко и непримечательно. На ловца и зверь бежит — в ту же секунду пришла чудесная идея, я улыбнулся, моё горло обрело собственную волю — ха, ха, — и я засмеялся, даже не прикрывая рот рукой, наверное, впервые в жизни. Конечно, не так громко и естественно, как это делал сам доктор — но по дворцовому этикету даже подобная малость была непозволительной свободой. — Господин Аггот, не могли бы вы раздеться? — сложил я руки в молитвенном, но слишком легкомысленном жесте: лишь подушечки пальцев касаются друг друга. Он застыл, как лесная косуля в свете алхимического фонаря. Все его глаза, три чёрных и один голубой, словно помутнели и перестали воспринимать окружающее. — Могу я поинтересоваться… что натолкнуло вас на такое желание? — спросил он, старательно подбирая слова. — Разве вы не хотите его выполнять? — вспыхнул я притворным негодованием. — Вовсе нет… лишь казалось, это не в вашей манере, — то, как он неуверенно произнёс эту фразу, можно описать лишь словом «пролепетал»; другое дело, что обычно оно к господину Агготу неприменимо. И хотелось бы поинтересоваться «А что было б в моей манере?», но эта история должна быть не про меня. Совсем наоборот — это я собирался узнать про него, его тело и его манеры. — О, всего лишь хочу восстановить справедливость, — с готовностью пояснил я, но всё равно несколько нервно накрутил прядь волос на палец. — Видите ли, мне не давала покоя неравность нашего знания друг о друга. На протяжении недавней болезни вы столько раз видели меня без одежды, что это даже не чувствуется как нечто смущающее. Я говорил чистейшую правду, но, казалось, этого недостаточно. С запозданием вспомнилось, что нас всё ещё разделяет пропасть малоочевидных культурных различий. Поэтому добавил: — Под этой просьбой я не подразумеваю приглашение к телесной близости. Или смене статусов с друзей до возлюбленных. Всего лишь… исследовательский интерес. Это, кажется, его устроило — его уши больше не выглядели замершими в ожидании, улавливающими каждый звук, одно ухо дёрнулось, как бывало перед особенно интересным разговором, в глазах снова разлился затаённый смех. Доктор улыбнулся теперь уже ехидно и объявил: — Ваши требования вполне понятны. Однако в требовании о «справедливости» закралась логическая ошибка. Позвольте заметить, что в часы болезни это не вы раздевались, а я снимал с вас одежду. Вот почему будет только логичнее, если это вы лишите меня всех покровов. Теперь уже был мой черёд чувствовать себя неловко. Я прикрыл костяшками пальцев порозовевшие щёки. Мне можно будет снять его одежду? И доктор сам это предложил? Это точно не сон, в котором всё подчинено воле мечтателя? — Я даже не могу сказать, проницательны вы сегодня или коварны, — признал я и обеими руками потянулся развязать его галстук. — Тогда позволите начать прямо сейчас? *** Даже если бы тогда, при запоздалом знакомстве, маленький аптекарь не назвал себя «бывшим придворным», Бонифаций бы заподозрил что-то подобное. Все навыки нежданного друга происходили из другого, возвышенного и прекрасного мира — все эти цветы, стихи и песни, излишне цветистые речи, привычка складывать руки в изящном жесте, привычка склонять голову во время разговора — и привычка прятать приказы в просьбе, как иглу в мотке шёлка. И Бонифаций был рад, когда милый друг являл эту свою сторону. Когда смотрел требовательно снизу вверх, когда его голос терял все нервные и панические нотки, становился мягким и тихим, потусторонним и не терпящим возражений. Да что рад — ещё на первом, кристально ясном вопросе «Господин Аггот, не будете ли вы добры раздеться?» — Бонифаций был без преувеличения счастлив, мурашки проступили вдоль его позвоночника, как от самой трогательной музыки. Когда юноша развязывал его галстук, расстёгивал пуговицы сначала жилета, потом рубашки от ворота до живота, застёжки на запястьях — как аккуратно, как нежно он освобождал партнёра от одежды! — когда освобождал от штанов и белья, Бонифаций не хотел даже вздохнуть глубже положенного, чтобы не спугнуть непривычное чувство. Контраст собственной тёмной кожи и светлых, с едва заметным, потускневшим по осени загаром рук аптекаря гипнотизировал — особенно когда белая кисть в узком рукаве оказывалась на фоне груди, или бёдра, или даже ступни — словом, там, где обычно не оказывалась. — Что скажете? Восстановлена ли справедливость? — спросил Бонифаций, улыбка скорее насмешливая, чем смущённая, когда вся одежда оказалась на соседнем кресле, а полностью одетый аптекарь отступил на шаг, без тени румянца на благосклонном лице. — У вас очень гармонично сложенное тело, — признал сдержанно и снова чуть прижал свою маленькую тёплую ладонь к круглой щеке, поправил белый цветок в волосах. — Не откажетесь ли встать? Разве можно ему отказать? Бонифаций, следуя просьбе, вышел на середину комнаты и даже чуть развёл в стороны руки — смотрите, сколько понадобится. — Если бы я был искусен в рисовании или скульптуре, то попросил бы вас быть моделью, — произнёс аптекарь, когда несколько раз обошёл вокруг объекта исследования, но даже без слов Бонифаций знал это. На миловидном, украшенном симметричными родинками лице читалось молчаливое восхищение, и быть объектом такого внимания приятно. Мало кто смотрел на него так — открыто, почти простодушно. — Вас удовлетворит один осмотр, или хотите узнать меня на ощупь? — поинтересовался Бонифаций, втайне желая вогнать своего зрителя в краску. Но аптекарь задумался, неуловимым театральным жестом вытянул руку, отчего бант на манжете его рукава всплеснул ленточками. Узкая ладошка замерла пониже диафрагмы, достаточно близко, чтобы почувствовать её деликатное тепло, но всё ещё не касаясь обнажённой кожи. — А вы позволите? — спросил он, и Бонифаций счёл уместным податься вперёд, ощутить эту ладонь на коже, и даже коснуться кончиками пальцев аккуратного запястья. — Вам позволено что угодно, — искренне пообещал он. *** Я снова сидел на нём, мои колени по обе стороны его бёдер, но теперь уже на кровати; его тёмная кожа казалась драгоценным деревом на фоне золотистого покрывала. Он полулежал, опираясь на локти, и улыбался мне в рот. Я прижался лбом к тонкой переносице, и когда говорил, тепло дыхания щекотало ему подбородок. — Мне хотелось испробовать, на что же похожи поцелуи, но даже при всём желании, даже если вы приятны во всех отношениях… не могу, — признался я с трепетом у сердца. — Всё равно боюсь коснуться… — В других обстоятельствах я спрошу, почему у вас так не принято, — вздохнул он с затаённой дрожью. — Мне интересно… но то, что вы пожелаете дальше, интересно тоже. Языком я не трогал даже его губы, но мои руки блуждали где придётся, перескакивали с одного на другое; я не мог выбрать. Сначала я хотел осмотреть, огладить каждую часть его тела — крупные ладони, и сильные предплечья, и хорошо развитые грудные мышцы, и рёбра, где был особенно контрастный перепад между широкой грудной клеткой и тонкой талией. Иногда я прижимался грудью к его груди и вслепую изучал его спину; даже через две ткани собственной одежды я чувствовал, как поднимается температура его кожи, как расползается возбуждение по кровеносным сосудам, животом чувствовал наполовину восставший член. Увы, это никак не влияло на моё собственное тело — оно, как обычно, будто теряло всё тепло, оставалось безучастным. А вот разум мой становился мягок и расслаблен, будто подёрнутый пеленой цветочного колдовства. Как привлекателен доктор Аггот, как послушен моим несправедливым просьбам! Как красиво для стороннего взгляда сплелись наши тела — пускай никто и не мог нас увидеть, я мог представить это внутренним взором. Эта картина, этот образ тихой гармонии так грел мне сердце, так будоражил воображение, что никакая холодность тела не могла омрачить внимание. Я ещё раз потянулся коснуться губами его губ, и снова на последнем миллиметре страх остановил меня. Тогда я лишь потёрся щекой о его щеку — довольно сухая, обветренная кожа на лице. Он зажмурился, при этом единственный ярко-голубой глаз не полностью закрылся; он так сладко жмурился, когда я проводил ладонями по его плоскому животу, вниз, по тазовым костям, к внутренней стороне бёдер. — Вы так нежны и так неторопливы, это напоминает сон, — хотел он рассмеяться между глубокими вдохами. Звук выходил жуткий, но приятнее всякой музыки. — Если я правда засну, не осуждайте. Возможно, мне стоило гордиться — такого умиротворённого выражения улыбки я не видел раньше. Зависть уколола мне сердце, как тупая игла — я тоже хотел бы знать покой под чужими касаниями. Уколола и растаяла, когда он с нежностью ткнулся носом мне в висок. — Если возбуждение становится невыносимо, я могу удовлетворить вас, — заметил я. — Как пожелаете, — прошептал он. Я тронул его щеку, самому смешно каким невинным жестом — она была горячей, как солнечный свет, но лицо его казалось темнее обычного. Он не мог краснеть так же заметно, как я — но всё же, если внимательно смотреть… я смотрел очень внимательно. Я позволил себе ещё немного прижаться к нему, через две тонких ткани почувствовал его член на своём животе. Размер его был внушительный — неудивительный при его росте, но всё равно впечатляющий. Я изучил его руками так же хорошо, как и остальные части; обхватил его обеими ладонями, и провёл от основания к головке по рельефной вене, и очертил и крайнюю плоть, и узкое отверстие. Даже такая малость вызвала усиление реакции — его дыхание стало и чаще, и глубже, спина как-то иначе выгнулась, грудь вздымалась как после долгого бега, он склонился надо мной, улыбка исчезла — вместо него тонкие, обычно бескровные губы сложились в кривоватое «о» — а уголки губ всё ещё тянулись в стороны. — Мне стоит продолжать? — спросил я встревоженно: вдруг я ненамеренно нанёс боль? — Прошу вас, — выдохнул он с каким-то непонятным рыком, как будто хрипом, как будто он сдерживался, чтобы не перехватить инициативу и не сделать всё самому. Может, ему и следовало — я не произносил вслух, но может, было заметно, что это мой первый опыт в разрешении возбуждения? Ранее мне доводилось только быть случайным свидетелем чужих игр на атласных простынях… Почему я начал сомневаться? С чего эти растерянные метания мыслей? Эта история не обо мне, а о теле доктора Аггота. Я хотел его узнать — почему к члену особенное отношение? Как будто остальные части его тела менее примечательны! Ах, о чём я думаю! Может, эти мысли отразились на моём лице, потому что доктор Аггот решил ненавязчиво помочь мне: подцепил одну мою руку, и поднёс к непослушному, избыточно мокрому рту, и сначала поцеловал воздух над запястьем в подобии безмолвной шутки — прежде чем жадно, голодно облизать мои пальцы, прежде чем впихнуть их себе в рот. Дрожь прошлась по моему позвоночнику, когда его тёмный язык за минуту прошёлся по всем моим костяшкам, ткнулся в чувствительную кожу между пальцами, клыки призрачно мазнули на грани пореза — о небеса, в этот рот моя рука могла бы уместиться полностью между его языком и нёбом. Несмотря на неожиданность, на беспорядочность, вид его широко распахнутого рта, неважно какого деформированного и устрашающего, показался невыносимо, необъяснимо привлекательным. Он не стал длить странную сцену — вернул мою влажную ладонь на основание члена, его рука накрыла мою. Я с радостью покорился немой просьбе — сжал обжигающе горячий орган, сверху помог второй ладонью, и провёл ими до самой головки, накрывая её. И снова, и снова, провести, но не сжимать, в довольно однообразном ритме… Да, я опасался, что это будет скучно, что будет выглядеть глупо, что заболят руки — но рад был ошибиться. Разве может надоесть смотреть, как громкое дыхание всё же переходит в контролируемый стон, как доктор Аггот позволяет мне увидеть своё беззащитное, мягкое, затронутое страстью и нежностью лицо? Когда из его голоса исчезает вся вежливость, и он и хрипит, и стонет — хотя, казалось бы, разве делаю нечто такое, чего не мог бы сделать он сам? Но руки у меня всё же успели устать, прежде чем он снова накрыл мои руки своими, и остановил их, и зажмурился, и сгорбился, чтобы спрятать лицо в моих волосах. Я почувствовал горячие, клейкие капли его семени на ладонях, и между пальцев, и только теперь смущение вспыхнуло на моих щеках, с таким же жаром. Мы посмотрели друг на друга одновременно, одновременно открыли рот, один и тот же вопрос рвался с языков — всё хорошо? вам понравилось? — и оба оставили его непроизнесённым. На лбу господина Аггота блестела испарина, улыбка едва ли угадывалась в приоткрытом рте, между острых клыков протянулась ниточка слюны; в уголках нижней пары глаз скопились слёзы, и поэтому верхняя пара казалась заворожённой, застывшей. О холодные небеса, если он так выглядит от ласки руками, что будет, если я однажды решу воспользоваться ртом! А пока что я улыбнулся, — совсем как он, показывая зубы, куда исчезают привычки! — и потянулся вверх, и всё же коснулся пересохшими губами уголка раскрасневшегося рта.