Двадцать белых пионов

Представьте заснеженную гору среди холодных облаков. Представьте вековые ледники и светло-синюю пропасть под ними, острые кромки сошедших с высоты льдин сияют под безжалостным солнцем, облака клубятся у подножий. Представьте среди этих пейзажей очень высокого ханари с острозубой улыбкой на смуглом лице, часть карих глаз затронута небесной синевой. Когда он идёт через нехоженые склоны, совершенно не чувствуя холода, за ним остаётся глубокий след в снегу. Он не оборачивается, не смотрит под ноги; трудно сказать, что у него на уме, как он здесь оказался и что ищет. Может быть, у нашего героя нет цели, есть только путь. Представьте, как он уверенно идёт к обрыву и нисколько не сомневается, что так и должны развиваться события. С привлекательного лица сходит улыбка лишь тогда, когда под ногами закономерно оказывается пустота, и разноцветные глаза приобретают выражение досады, даже обиды: я так не играю! Но гравитация не спрашивала правила игры, и вот несчастный дурак летит через ветер, облака и воздух… И просыпается в совершенной дезориентации, в неудобно изломанном затёкшем теле, и, кажется, в не-совсем-собственной комнате. Это может прозвучать странно, но спустя несколько минут Ллёт решает, что ему нравится пробуждение. Всякий хотел бы оказаться на его месте: проснуться после кошмара в собственном доме, под звук дождя, под заботливо накинутым одеялом, и чтобы дорогой друг гладил по волосам, тихо напевал одну из своих бесконечных песен на незнакомом языке. Некоторое время Ллёт тратит на то, чтобы убедиться, что это и есть явь, а не другой уровень сна — знаете, когда вместо кошмаров начинаешь рисовать сценарии несбыточного будущего. Но рука в спутанных волосах настоящая, и слова родного языка аптекаря непридуманные, неизвестные и мелодичные, и запахи тоже невозможно выдумать — недавней болезни, и свежесваренного успокоительного, и масляной туши нарисованных родинок. Наверное, это первое существо, рядом с которым Ллёт почувствовал себя настолько спокойно, что задремал. Не прислушивался к чужому дыханию, к ритму шагов, не следил за положением в пространстве… Матушка сказала бы на это: «Посмотри на себя, совсем расклеился, доверился травоядному. Совсем не думаешь, что он может тебя предать», и, наверное, в по-своему она права. Но воспоминание не к месту; Ллёт мысленно взял её за шиворот, выкинул в окно и даже совершил допущение, что её голова разбилась о неудачно подвернувшийся булыжник — пускай это довольно неправдоподобно и грубо, но заслуженно: не место матушке в спальне сына. Это даже звучит неправильно. У аптекаря такие мягкие, тёплые, ухоженные руки, а каждое их касание исполнено невыносимой, потусторонней деликатностью. Может, это обычное касание среди мирных существ — знаете, тех, кто благословлён любящей семьёй и никогда не оказывался заложником чрезмерно враждебных обстоятельств — но увы, Ллёту не с кем сравнивать. И не хочется. И ведь известно, что аптекарь не один из «мирных существ». Ллёт устраивается поудобнее и решается потянуться к этой мягкой ладони — и аптекарь позволяет взять себя за руку, сносит мимолётное прикосновение губ к запястью, но перестаёт напевать, переходит на понятный обоим язык, произносит: — О нет. Значит, я преждевременно обрадовался, что вы заснули… Ах да, ведь не далее как вечером Ллёт послушно выпил двухкомпонентное снотворное из этих мягких рук, одно днём и одно вечером, и даже дал разрешение вплетать в напевы волшебство очарования. Несмотря на многочисленные поражения, аптекарь не переставал вести безнадёжную борьбу с бессонницей, пока что без заметного успеха. — А если бы я заснул, что бы вы сделали? — спрашивает Ллёт хриплым спросонья голосом. И правда, что? «Сдал бы властям» — объявляет призрак матушки. Ну что за напасть! Ты её в окно выкидываешь, а она в дверь ломится. Скажет гадость — и радуется, что попала по больному месту. — Примерно то же, что сейчас, — отвечает аптекарь. — Ждал бы, когда сам захочу заснуть… И непроизвольно дёргается, когда Ллёт сжимает светлую ладошку слишком сильно. Отвлёкся, недосмотрел: это больше не смуглая рука ханари — Ллёт не заметил, когда сквозь форму Аггота проступила его первоначальная, четырёхпалая кисть с острыми когтями. Совсем расклеился, доверился травоядному… И это не похоже на непрошеное воспоминание — это только что были собственные мысли. Ллёт отдёргивает самого себя от убаюкивающей близости, отодвигается дальше, сам не понимает — из-за развившейся паранойи или из-за мимолётной вины. Против воли, следуя привычке из прошлого заставляет себя собраться, сосредоточиться, вернуться во всём привычную форму — высокий ханари, два с половиной карих глаза… — Не страшно, не страшно, — успокаивает аптекарь и протягивает пострадавшую руку обратно. — И вовсе не важно, как вы выглядите. Ллёт не хватается за неё, вместо этого прячет обе ладони в рукава, забивается в угол кровати, хочет скрыться, слиться с окружением, приготовиться к нападению. Тишина между ними становится ломкой, острой, выжидательной, пока Ллёт не спрашивает нарочито спокойно: — Известно ли вам, что за сведения о местоположении воргена вы могли бы получить щедрое вознаграждение? Не получается произнести «милый друг». Это что-то из языка невинных, никем не презираемых существ? Аптекарь не выглядит ни удивлённым, ни встревоженным неожиданным вопросом: — Конечно, мне известно. Листовки с одной из его форм расклеены даже по бедняцкому району… те, кто его ищет, весьма настойчивы. Мне доводилось растапливать ими печь. — И вы никогда не думали, как было бы чудесно обогатиться? — спрашивает Ллёт со смесью тревоги, и агрессии, и стыда. — Как было бы чудесно ни от кого не зависеть? — Обычно я думал, как же плохо на чужбине и как же едко дымит отходный уголь, — чистосердечно откликается аптекарь. Но знает, что разговор не праздный, и потому добавляет серьёзнее: — Но вас же волнует не это? Циань вздыхает, и закрывает глаза, и выпрямляется до неестественности, вечно тревожные руки замирают, складываются в замысловатые, неестественные конструкции. Он как будто стирает привычное лицо, стирает видимую неуверенность и тревогу; когда он открывает глаза, их выражение невозможно прочитать. Аптекарь склоняется ближе, каждое слово нежно и спокойно, и даже ворген робеет перед ним, застывает, скованный — чем? — о, ничем не скованный: заворожённый словами. — Кому как не вам знать, милый Ллёт: нельзя «случайно» наткнуться на воргена. Чтобы поймать высшего хищника, даже ханари нужно иметь совершенную физическую форму и обладать доскональным знанием. Никакая случайность в этом деле не поможет. Аптекарь улыбается, склонив голову набок, и одну руку прижимает у рта неестественным, театральным жестом, как будто собирается поведать единственному зрителю сюжетный поворот. Он несказанно прекрасен сейчас — и шепчет так сладко, и глаза блестят лукавством: — Драгоценный мой Ллёт, чего вы боитесь? Ведь вас уже поймали! Даже не слова — голос, непривычно тихий, приказной — отзывается короткой болью у сердца; не такой, будто игла прокалывает бабочку, совсем наоборот. Как будто достают занозу. Вы доводите до абсурда. Наши встречи были случайностью… самой счастливой на свете. И Ллёт не собирается потрясённо молчать и внимать каждому слову! Срочно собраться, стряхнуть наваждения, стать собой. — Тогда поздравляю вас, — пытается в тон бывшему придворному ответить Ллёт. — Вы сорвали большой куш… — Именно, — царственно соглашается Циань, и сам же обнимает костистые плечи, и от его шёпота сладко-щекотно в ухе. — Что заставило вас думать, будто такую добычу можно променять на вознаграждение с уличной листовки? И словно в наказание, этот хитрый тенар прикусывает Ллёту ухо: нежно, аккуратно, и даже почти не оставляя слюны… к великому сожалению. — Вы себя незаслуженно принижаете, — шелестит Циань, его дыхание щекочет внутреннюю часть уха, и по всему телу мурашки. — А вы… если подразумеваете себя охотником… — начинает Ллёт, и сам хватает в охапку маленького аптекаря, и с наслаждением прижимает к груди, как будто так изгоняет ненужные тревоги из смятенного сердца. — Так не отказывайте себе в удовольствии терзать и кусать поверженную добычу, — даже не предлагает, просит он у растрёпанного, решительного… милого, такого милого друга. *** Господин Ллёт кусается где попало, и тут же зализывает места укусов, из уже анатомически неправильного горла лезут странные, гортанно-воркующие звуки. Я не знаю этого языка, не могу отделить одно слово от другого, но от неведомых речей взволнованно дрожит сердце, к лицу приливает кровь, а в глазах собираются слёзы невыразимого, трогательного чувства. Даже в преимущественно-ханарийской форме зубы — сплошные клыки, острые кромки под непредсказуемыми углами. Владеет он ими виртуозно: замирает на грани пореза, оставляет на моём теле длинные полосы — от них далеко под кожей расползается краснота и жар. Наверное, со стороны выглядит пугающе; я считаю, это очаровательно. Наверное, стоит рассказать, как я оказался под зубами того, кто недавно признал себя «добычей». Было так: стоило мне в меру возможностей прикусить кожу на его груди, как он нашёл это неудовлетворительным: — Нет, нет, нет, так вы меня не подчините. Позвольте вас просветить: впиваться клыками следует молниеносно, предупреждая возможный страх. Это сковывает мышцы и… мясо становится несъедобным… Пока он говорил, я выпрямился и склонил голову набок излишне заинтересованно, даже подпёр кулачком щеку, так что сдержанная паника медленно проступала на ранее самодовольном лице. Он понимал, что говорит нечто неприменимое: мы оба знаем, что у меня нет клыков, что беловодские тенары преимущественно травоядны — но господин Ллёт не мог остановиться на полуслове. Я вдоволь полюбовался его растерянным лицом, поникшими ушами и неловким румянцем — по мере осознания собственных ошибок тёмные пятна кочевали со щёк на шею, на уши и даже на пальцы — и только спустя некоторое время позволил ему выйти из затруднения, развязал бант у горла многослойного домашнего платья, дал ткани сползти с плеч, соскользнуть с острых локтей тканевым облачком, и спросил с самым заинтересованным видом: — В теории звучит чудесно… не хотите ли показать, как правильно? Господин Ллёт просиял, и навис надо мной, и я почувствовал его руки на лопатках, и моё плечо тут же расцвело горячей, томительной, изысканной болью, и влажным жаром, и онемением — плечо, и шея, и ключицы, и ниже, как будто он и правда хотел разорвать меня на куски… — Не так быстро, прошу, — шептал я, когда привык к этим ощущениям, когда перестал заглатывать воздух на каждое касание бритвенно-острых зубов к разгорячённой коже. И хотя тело моё оцепенело, и даже сердце казалось заторможенным — ах, реакция «замереть» на опасность быть съеденным — я нашёл силы потянуть его лицо к своему, и ткнуться носом в его нос, слегка потянуть зубами пока ещё смуглую щёку. В истинной форме его тело не горячо и не холодно, и больше не чувствует температуру, а наружный покров твёрдый и шершавый, как у хищной рыбы; если дотянуться до того, что похоже на спину, под покровом можно прочувствовать хрящи и кости. Через пелену боли и благоговения я видел, как четыре разноцветных глаза становятся полностью голубыми, как лицо раскалывается длинной, чёрной трещиной от скул до самой диафрагмы, как трещина щерится новыми зубами, одним лепестком пасти из трёх. Пусть даже разум знает, что это всего лишь смена формы, тело на томительные минуты наполняет ужас — но если это ужас, почему я чувствую себя таким счастливым? — Спасибо, — благодарил я, шептал в холодеющий рот, пока наполовину истинные руки цеплялись за мои истерзанные плечи, острые когти опасно близко от горла — никогда не коснутся его, но от вероятности касания душевный трепет. Скоро мы оба затихаем, замираем — не столько от усталости, сколько в тщетной попытке остановить время — как будто если прижаться к чужому сердцу достаточно сильно, если протолкнуть достаточно глубоко язык в чужое горло, то момент разделения никогда не наступит. Он больше не кусается с таким голодом, лишь позволяет обнимать деформированную голову — на что хватает скромного обхвата моих рук — и, кажется, в какой-то момент уже я прижимаюсь губами к шершавому покрову, это он подставляет деформированную пасть под мой язык. Хотя мы не говорили вслух об истинной форме, даже редкие её проявления внушают мне смутную печаль; только в ней заметна лёгкая скованность движений, настороженность фигуры, и когда я замечал белый след от горла до рёбер… Увы, я знаю, при каких обстоятельствах появляются шрамы на воргенах, и стоит мне его увидеть — и не могу задушить горячее, всеохватное сострадание. — Не страшно, не страшно, — твержу на грани дыхания, когда монструозная конечность тянется вытереть выступившие слёзы. — Не отталкивайте меня, не превращайтесь, останьтесь как есть, прошу вас… Ллёт, пожалуйста. Он молчит, и даже не думает воплощать никакие из высказанных страхов. Но я всё равно прошу его, и касаюсь так нежно, будто под непробиваемым покровом кости из хрусталя. Как будто так смогу исправить что-то из того прошлого, о котором не говорим. *** — О нет, вы преждевременно радуетесь, что засыпаете. Трудно описать, насколько у меня нет сил; даже неправдоподобно энергичный (после всех переживаний!) голос господина Ллёта не пробуждает во мне никакого ответа. — Вы правда собираетесь спать в таком виде? Позвольте, вы ещё не в той степени истощения… Правда? Меня совершенно не волнует, во сколько слоёв я покрыт слюной, слизью, собственными слезами и любыми другими биологическими жидкостями, и как сочетаются с этим свежие царапины. Это проблема будущего Цианя; нынешний не имеет ни моральных, ни физических сил. Позвольте этому страдальцу принять подобие смерти под названием «сон». Я так устал, что из моего рта не выходит ни звука, и все избыточно умные от недосыпа мысли надёжно заперты в мутной голове. Внимание ускользает, малозначимые эпизоды выпадают из памяти: вот я в изнеможении хотел бы оттолкнуть не ко времени заботливые руки — всем привычные смуглые ладони ханари, никаких когтей, — а вот меня в этих руках несут, а вот прохожу пять молчаливых стадий принятия: не хочу находиться в горячей воде, ведь так нельзя спать. Думаю, если эпизод не остался в памяти, то оно и к лучшему. Я немного прихожу в себя, лишь когда господин Ллёт кладёт мою голову на изогнутый бортик ванной и втирает шампунь во влажные волосы. — Даже так? — спрашиваю едва слышно. Губы почему-то пересохли. Он легкомысленно откликается «Хм!», как будто это что-то объясняет. Может, ничего не надо объяснять. Когда мне наконец позволяют заснуть, когда наконец позволено укрыться одеялом, занимается утро; я отстранённо смотрю на розовый свет за окном, на верхушки садовых деревьев — это не тот вид, к которому я привык; это комната на самом верху башенки тихого дома. В другое время я был бы донельзя взволнован, что господин Ллёт допустил меня в свои покои; но сейчас я только принимаю его объятия как должное, и засыпаю, слушая трёхтактный ритм нечетнокамерного сердца.