Пыль звездного хрусталя и пепел цветов цинсинь

Сяо не нужно всматриваться во тьму — он сам ее порождение, воплощенная скверна, демон, которого нарекли Адептом из величайшей милости. Хаагентус говорила, что в каждом создании есть капля тьмы, и нет существенной разницы между божествами и смертными, между адептами и… иными. "Без ночи не может быть дня, а без смерти — жизни, — говорила многомудрая Хаагентус, ласково перебирая и распрямляя его обломанные перья. — У всего существует тень — и даже у тьмы есть предназначение. Если небеса тебе дали силы ветра, а Рекс Ляпис — веру, не отказывайся от них так просто." И Моракс подтверждал ее слова: спокойным молчанием, протянутой еще-не-Сяо рукой. Своим доверием — и золотом крови, скрепившей контракт. И Сяо — и тот, кем он был, — поверил. Кто-то должен сиять, а кто-то — быть гранью этого сияния. Сяо не ропщет, не сожалеет — он может сражаться там, где другие не справятся, и выживать там, где никто больше не сможет. Он поглощает излишки тьмы, чтобы сохранить мировое равновесие… хотя бы в Ли Юэ. Это — его контракт. А потом в Тейват приходит — будто просачиваясь извне — Бездна. И в Бездне Сяо видит незнакомый вид тьмы. Скверну, которую даже он не способен без вреда для себя поглотить. Это — не тень, порожденная солнцем или иным огнем. Не ночь, приходящая на смену дню. Не смерть, которая однажды придет даже к Тейвату и его Архонтам. Даже не космическая тьма, разрезанная далекими звездами. Это пустота, ледяная, лишенная всякого света и жизни — и в ней нет ничего, кроме оскверненных льда, призраков и чернил. И Сяо, из которого сначала выбили страх насилием, а после научили об этом всем забывать, — даже он не способен избавиться от первородного ужаса. Возможно, Бездна всегда была в Тейвате. Возможно, в такие глубины просто никто не решался смотреть. А потом Бездна посмотрела на них сама. Мертвые кости мертвых богов отравляют реальность, и Сяо захлебывается этой скверной, но продолжает пить. Мертвые смертные, застывшие в подаренном Бездной подобии жизни, несут эту скверну дальше. Сяо не может победить иномирную тьму, как не может достигнуть настоящего солнца — но он может бороться. Не вечность, нет, — все в этом мире однажды умрет, — но так долго, как только сможет. До тех пор, пока продолжает дышать. Не из-за пунктов контракта с Мораксом, но потому что валютой являлась кровь. Потому что таково оказанное Мораксом доверие. Потому что Моракс посчитал Сяо такого контракта достойным. Поэтому Сяо стискивает зубы, впивается пальцами в древко копья и бросается на порождений Бездны и прорывы скверны, как бы сильно ему ни хотелось кричать от ужаса и бежать. А потом появляется Итер. И Сяо получает еще одну цель. Он все еще готов умереть. Он все еще продолжит сражаться. Но теперь ему отчаянно хочется выжить. Итер сияет, точно солнце, и как солнце стремится согреть своим светом весь мир. Кто-то, наверное, поспорит, но для Сяо Итер именно такой. Прекрасный, выточенный из кор-ляписа и белого нефрита, из иномирного золота. Кристальные сердца бабочек идут ему, милосердно-жестокому божеству, и Сяо не может не любоваться. Если б он мог, сорвал бы с небесного полотна луну и звезды и поднес бы в дар, не прося взамен ничего… но он и собственное сердце для Итера вырвал бы. Только до звезд Сяо не дотянуться, а его черная, полная скверны кровь лишь замарает Итеру одежды. Пусть лучше будут бабочки. Иногда Сяо даже может забыть и о скверне, и о тысячах предсмертных криков-проклятий-желаний смертных в своей голове, и о потерях, и о боли, и о предательстве. О несовершенстве этого мира. О Бездне, сочащейся в него по межмировым артериям. Обо всем, что рядом с Итером теряет цену. Моракс дал Сяо цель, сделал его прошлое и его тьму несущественными... С Итером Сяо может забыть даже об этом. О золотой крови, о высочайшем доверии, о нерушимом долге. Сяо может поверить в собственную значимость как личности, а не оружия. Может наслаждаться жизнью — и понять еще один смысл слов Хаагентус. Он понимает. Он принимает. И отказывается от счастья, но не из незнания или страха. Из понимания — и любви. Сяо ослеплен светом Итера — и не сразу может увидеть за этим сиянием Итера-настоящего. Итер все еще воплощенное солнце — но даже в нем плещется тьма. И тьмы в нем не меньше, чем в сотканном из нее Сяо. — Мы все обречены, всегда были и будем. Мы созданы такими изначально, — говорит Итер однажды с привычной мягкой улыбкой принесенного в жертву мученника… и принявшего жертву жестокого божества. Некстати вдруг вспоминается — Итер так же чужд Тейвату, как Бездна. Он тоже пришел из далекой звездной тьмы космоса, просочился, вплел себя в этот мир… И Сяо почти может ощутить на губах терпкость космического ветра и горечь звездной пыли. — О чем ты? — Спрашивает Сяо слишком хриплым даже по собственным меркам голосом. И Итер — воплощенная космическая пустота, потерявшая путь домой звезда, — вновь улыбается изломано и неловко, игриво щурится, смотрит из-под длинных ресниц этим своим взглядом "мы оба все знаем и оба знаем, что другой знает, но я не против поддержать игру". Иногда Сяо за такое поведение Итера искренне ненавидит, хоть и продолжает любить. Это странное чувство. Сяо оно не нравится. Наконец Итер отвечает: — Мы все обречены на смерть. На забвение. На Бездну вне и внутри нас. О, Сяо многое мог бы сказать и про смертность, и про обреченность, и про скверну разной природы — и о том, где все эти вещи… Видел. Мог бы попытаться утешить, разогнать тучи в чужом разуме, может быть, даже попробовать вытащить и пожрать эти мысли… Но слова никогда ему не давались, а чужих чувств и мыслей он касаться никогда больше не посмеет. Поэтому он лишь фыркает под нос и пытается показать взглядом и свой скепсис, и свою поддержку и… другие вещи, о которых никогда не сумеет сказать вслух. Итер видит и понимает все это — и, наверное, еще немного больше. Он поводит плечами, стряхивает с лица отрешенность и отчаяние, придвигается ближе… и шепчет куда-то в темные волосы: — Я когда-нибудь расскажу. Не… Не сейчас. Но расскажу. Сяо отвечает спокойным молчанием. Он все еще помнит про свой долг, свой контракт, свое служение. Он помнит про тьму — и про иномирную скверну. Он чувствует чужой страх, прикрытый насмешкой и равнодушием. И сейчас ему все равно. Что бы ни случилось, он не даст Итеру сорваться в пропасть. Вытащит его к свету любой ценой, сразится с любой тьмой — и победит. Или умрет, пытаясь.