Пыль звездного хрусталя и пепел цветов цинсинь

Он начинает писать еще в школе: сначала чтобы развлечься, после — справиться со стрессом и желанием умереть. Итер пишет о прекрасных в своей жестокости мирах, мирах-химерах, лишь на первый взгляд кажущихся доброй наивной сказкой. Он придумывает чудовищ, неотличимых от богов, и богов, которых куда справедливее будет назвать чудовищами. Он населяет эти миры смертными и бессмертными, он добавляет вирус, который кочует из мира в мир, пока не пожрет, не изъест всю ткань мироздания и не выплеснется скверной все дальше, все глубже по корневой системе, общей на все миры... Итер, конечно же, там тоже есть. Была и Люмин — она и есть, но если раньше они оба путешествовали сквозь космос на хрупких хрустальных крыльях, потому что идеи общие, и приключения одни на двоих, и миры, и персонажи (сегодня придумывает Люми, а Итер пишет, а завтра они поменяются, и так было всегда), то сейчас... Сейчас его Люмин, настоящая и живая, погасшая искорка-Люми, лежит на больничной койке, и он навещает ее раз в неделю или две. Когда может найти в себе на это силы. Итеру всего семнадцать — или пара столетий, или тысячи лет, потому что минуты без Люми ощущаются точно годы — и сейчас он пишет “Тейват”. Он не должен бы, сейчас очередь Люми, это ее мир, ее идея: она придумала местную космологию (ложное небо, вывернутый наизнанку искусственный мир-лаборатория-тестовый полигон, зараженный хонкаем, но она так и не объяснила все до конца, а концепцию вируса хонкай Итер и раньше не особо понимал), придумала элементы и элементальных существ (аранар, например, она выдумала в период краткого увлечения индуизмом), придумала звезды... Но ее Тейват так и остался идеей, рассказом без конца и начала за ужином на их маленькой кухне. Итер пишет не вместо нее, но за. По крайней мере, он еще верит, что однажды она проснется. Принесет правки. И когда — не если — она проснется, он с радостью перепишет все. Но пока что он пишет сам. Он все еще Путешественник, но странствует ныне почти один. Конечно, с кем-то из местных, но они не заменят ему ни соавтора, ни сестру. Люми здесь есть тоже — недосягаемая, далекая императрица Бездны, оскверненная, спящая, полная первородной тьмы, но только так он может ее вписать. Он знает, Люми возненавидит этот Тейват, и потому Императрица Бездны ненавидит тоже. У Итера больше нет ни хрустальных крыльев, ни желания убежать — он с Тейватом надолго, хоть и жаждет иного. Но чем больше он пишет, тем сильней проникается персонажами. Да, сначала они были простым набором функций, наброском характеров, но с каждой главой, с каждой встречей, он прорабатывал их все глубже... И если Люми захочется их стереть, их убить, он не позволит, и будет спорить до хрипоты за каждого. Особенно за него. За Сяо, которого он старался сделать максимально непохожим на самого себя — а получилось единственное не лгущее зеркало. Итер — отчаявшийся человек, полный пороков и слабостей, держащийся едва-едва, истово жаждущий глубоко внутри одобрения и любви… И Сяо, такой сильный и телом, и духом, но тоже надломленный где-то внутри, его разом и восхищает, и ужасает. Иногда Итер завидует его стойкости — и боится однажды проснуться таким же. Наверное, было бы лучше не придумывать таких персонажей, но Итер — комок перетянутых нервов и иссушающего бессилия — просто не мог иначе. По-другому он писать уже разучился. По-хорошему Сяо не то чтобы этому миру нужен — ну, то есть, живым сейчас, а не существовавшим когда-то давно за кадром. Яксы выполнили свое предназначение — они сражались с Бездной, сражались с мертвой божественной кровью, сражались с хонкаем, каким его понимает Итер — и они не справились. Так нужно для сюжета. Но Сяо, тогда еще безымянный, упорно отказывался умирать. Даже когда другие Яксы пали, даже когда все остальные Адепты забились по собственным норам, страшась прогресса эпохи людей — он продолжал цепляться когтями за жизнь. Продолжал сражаться. И Итер, из почти садистского желания сублимировать собственную боль щедро отмеривший Сяо страданий, сам для себя неожиданно проникся. Сяо жесткий, почти жестокий, совсем не похожий на смертного, но что-то в нем тянет Итера, зовет в глубины тьмы… Иногда ему даже кажется, что по-звериному золотые глаза смотрят на него из теней и смазанных отражений. Сяо знает, что мир вокруг катится в Бездну, но ему уже все равно. Он безумен, он обречен на смерть, и грехи его, неискупимые, тянущие к земле, уже не волнуют сердце. Если, конечно, сердце у него вообще есть. Если оно не сгорело тысячи лет назад. Реальность дрожит, Тейват захлебывается кровью богов, кровью чудовищ и кровью смертных — и Сяо, предвестник бедствий, и мора, и смерти для врагов Ли Юэ, чувствует себя снова на нужном месте. Так, как чувствовал себя во время Войны Архонтов, когда Моракс дал ему имя, дал ему цель, дал ему право жить. Лишь на войне, лишь во время бедствий Сяо чувствует себя дома. И он… наверное бы наслаждался, если бы еще помнил, как. Тейват истекает кровью и скверной, и Сяо прокладывает дороги для этих рек — но в последние годы он раз за разом видит в дрожании пламени, в шелесте листьев и трав, в водной ряби странного человека. Золотые волосы, скомканная, полная боли улыбка, глаза, темные от печалей… Иногда Сяо будто бы видит издалека в толпе золотые косы, чувствует касания затянутых в черных шелк пальцев, видит краем глаза тень цвета белого золота… Конечно, он знает, что ему кажется. Он слишком долго живет для оскверненного Адепта, для Яксы, для божественного зверя. Многие боги живут куда меньше. Видения ему давно привычны — и не стоят особенного внимания. Но иногда, в особенно паршивые ночи, когда голова его раскалывается от голосов сильнее обычного, ему отчаянно хочется и чужого тепла, и касаний холодных пальцев. Наверное, потому ему однажды пришла в голову идея этих отражений-видений касаться. Наверное, лишь от отчаяния ему начало казаться, что что-то — кто-то — ему отвечает. Итер знает, что Люмин, его Люми, неизлечимо больна. У нее всегда было слабое здоровье — и именно потому они и начали сочинять. Если не можешь путешествовать сам, то придумай миры, придумай себе приключения — и мечтай, чтобы хоть на мгновение забыть о реальности. Итер здоров — по крайней мере, физически, — и, наверное, потому он так и не понял хонкай. Сначала у Люми нестерпимо, до крови из носа и потери сознания болела голова. Сначала она лишь ненадолго закрывала глаза, так что и не сразу поймешь, она без сознания или просто задремала на солнце… А потом эти сны на грани смерти становились все длиннее и длиннее — до тех пор, пока однажды Люмин попросту не проснулась. Возможно, где-то в процессе Итер потерял и себя. Врачи говорили что-то про травмы, что-то про апатию, депрессию и другие слова, которые Итер попросту пропустил мимо ушей. “Да, — кивал он. — Я не справляюсь. Мне нужна помощь.” И раз за разом лгал. Он не хочет помощи — и оставляет нетронутые лекарства на полке за зеркалом. Галлюцинации, конечно, не самая приятная вещь, но Итер живет лишь “Тейватом” и прикованной к койке сестрой. На все остальное ему уже все равно. И если где-то в кружке с чаем, разбитом зеркале, отблеске уличных фонарей видятся золото глаз или по-птичьи изломанный силуэт, он даже почти не против. Хоть какая-то компания. Лишь когда он приходит к сестре, ему не хочется ничего такого видеть. Хотя нет. Лучше бы видеть Сяо, чем… но Сяо к нему в такие дни не приходит. Итер смотрит на Люмин, но видит не хрупкую, нежную сестру, которая вот-вот придет в себя, но черные вены и артерии, кристаллы цвета индиго, прорастающие сквозь пергаментно-хрупкую кожу, потустороннюю дымку, сочащуюся из-под выцветших ресниц вместо слез. Иногда ему кажется, что хонкай реален. Что Люмин — пациент номер ноль. Но это конечно же ложь. Наверное. Ему хочется плакать от нервов и напряжения, ярости и бессилия, но он держится, потому что: "Давай, не сдавайся, вдох-выдох сквозь зубы, выдави, вытрави из крови яд, будь сильным, ради Люми, ради того, чтобы она могла побыть слабой". Ему всё сложнее держаться. А потом Люмин, его любимая сестренка Люми, половинка души, запертый в хрустале солнечный лучик, окончательно потухает. Люмин умирает, и Итер разбивается, гаснет, агонизирует вместе с ней. Он писал Тейват ради нее и для нее, он держался все эти годы — сколько их было он давно уже бросил считать, в душе ему все еще где-то между семнадцатью и бесконечностью — лишь надеждой. Но надежды больше нет. Нет и отчаяния. Нет и любых других чувств. Итер выгорел, и его хрустальные крылья осыпались на пол обугленным крошевом. Он не помнит, как вернулся домой. Не помнит, сколько раз уловил краем глаза силуэт Сяо в изломанных тенях и кривых отражениях. Он, не видя, не чувствуя ничего, проходит в комнату, бросив где-то у порога все вещи, стягивает, не замечая, джемпер... Канцелярский нож оказывается в руках как-то сам по себе. Он продолжает писать, но теперь уже собственной кровью. Кровь впитывается в бумагу, Итер вплавляется в Тейват. Пальцы немеют, перед глазами мутнеет, а тьма распахивает свои ледяные объятия — и Итер почти рад этой тишине. Наконец-то он отдохнет. Он открывает глаза, подскакивает не с криком — хрипом, — и вырывается из объятий ледяной, соленой воды. Горло дерет от соли, глаза печет от нее же. Он ничего не видит, только золото, только изумрудную тьму. Он чувствует боль, но не в сердце и даже не в затянутых в черный шелк запястьях. Он чувствует боль в лишенных крыльев лопатках — и в горле, и в горящих от воды легких, и вдруг отчетливо понимает, что впервые за годы — столетия, тысячи лет — жив. Он дышит, надсадно и хрипло; рыдает, слезами вымывая морскую соль; тело его бьет крупной дрожью — но здесь и сейчас все это кажется ему по-настоящему прекрасным. А затем он фокусирует взгляд — и видит Сяо. И Сяо, такой на первый взгляд отчужденно-холодный, протягивает вдруг руку. Хватает где-то под локтем — и резким рывком ставит на ноги. И Итер, неожиданно для себя заливается смехом — равно радостным и истеричным. Он еще поживет. Он найдет свою Люми — и не только. У него на это есть все время этой незаконченной истории. Точку в “Тейвате” он не успел — не захотел — поставить.