Пыль звездного хрусталя и пепел цветов цинсинь

Итер скучает по странствиям — и по далеким звездам родного мира. Сяо не нужно уметь разбираться в людях, не нужно вникать в их сложную мешанину чувств — скорбь и тоска объединяют и смертных, и тех, кто почти бессмертен. Итер — человек лишь немногим больше, чем Сяо. И эмоции его, живые и многогранные, Сяо понятны почти как собственные. Сяо — птица, лишенная неба и запертая в теле без крыльев. Кто, как не он, поймет тоску сорвавшейся с неба звезды? Итер не говорит о прошлом — но это не значит, что не вспоминает. Он почти не говорит о мирах, в которых был раньше, не говорит о звездных ветрах, за которыми следовал — и не говорит о мире, в котором родился, как не говорит о том, почему однажды его покинул. Сяо не спрашивает — не приучен спрашивать о чужих мертвецах. Если Итер расскажет, он выслушает и будет помнить отмеренный остаток вечности. Если решит промолчать… Значит, так правильно. Сяо не станет его судить. Итер ведет дневник — десятки дневников, и это тоже правильно. Ничто не может длиться вечно, ни чувства, ни память. Сяо забывает, забывают боги, и Итер забывает тоже — и это хорошо. Только Рекс Ляпис наделен вечной и нерушимой памятью, и это и дар его, и проклятие. Сяо не пожелал бы такого Итеру — никому бы не пожелал смотреть в вечность и помнить каждое из ее мгновений. Итер пишет в дневники о Тейвате — и о своей родине пишет тоже. Иногда хмурится, мучительно вспоминает мелочи, что еще не забыл, — и еще чаще лихорадочно листает страницы, чтобы зачем-то вспомнить. Может быть, Сяо бы тоже так себя вел — если бы в его памяти было что-то настолько ценное. В его памяти лишь кровь и тысячи тысяч мертвых. Крупицы хорошего, светлого, вечного, по случайности выпавшие на его от рождения проклятую жизнь, Сяо не забудет и так. Не сможет — и не посмеет. Итер говорит ему, что в других мирах все совсем иначе. Что некоторые слова и жесты имеют десятки совсем других смыслов, чем здесь. Что где-то смерть и любовь неразделимы, а где-то не пересекаются никогда. Что поцелуи, означающие здесь страсть, в иных мирах означают ненависть. А затем добавляет, что весь этот ворох смыслов для него, вечного странника с выжженным домом и сердцем, уже не имеет существенного значения. Что каждый новый мир незаметно, но изменяет его суть и его кожу, и важно лишь то, что он чувствует здесь и сейчас. Сяо не понимает эти сложные вещи разумом, но что-то внутри него безошибочно знает, когда Итер искренен, а когда лжет. Ни в любви, ни в прочих чувствах Итер ему не солгал ни разу. И даже когда сердце Итера вспыхивает страстью к другим… он возвращается к Сяо. И это лучше, чем ложь. Они все равно не обещали — и не могли обещать — ни вечной верности, ни вечной любви. Не существует иной вечности, кроме вечного изменения.

***

Однажды Итер отодвигает в сторону недопитый чай, переползает вокруг столика и прижимается так близко, что это просто не может быть ни в одном из миров приличным. Сяо все равно, Сяо наслаждается чужим жаром и запахом звездной пыли на языке. — Знаешь, — говорит Итер, — В одном из миров, где я… был, даже у цветов в букете было свое значение — и, если двое знают этот тайный язык, они могут говорить о чувствах до бесстыдного открыто. И оставаться в рамках приличий. Сяо не нужно уточнять, что это был за мир — он почти уверен, что Итер говорит о родине. Поэтому он молчит, лишь склоняет к Итеру голову, без слов говоря, что желает узнать и выслушать. — В Тейвате нет многих из тех цветов, а что есть, часто зовутся иначе… но мне кажется, что значения все равно те же. Даже если сменили свое воплощение. — Такой язык есть и в Тейвате, — говорит Сяо спустя несколько вложенных в мгновение вечностей. — Но я его не знаю. Хааген… Гуй Чжун знала. Рекс Ляпис знал тоже — и едва ли забыл Чжун Ли. "Мне было не нужно, — молчит Сяо. — От меня всегда требовалось лишь умение убивать." Итер молчание понимает. — Ковыль, — говорит вдруг Итер будто бы в пустоту. — Ковыль и шиповник. Одиночество и спаянная с наслаждением боль. Сяо решает не уточнять. Сяо отчего-то запоминает.

***

— Шиповник, — задумчиво произносит Чжун Ли, и голос его звучит как шуршащие в горах перед селем камни. — Так в Снежной называют те дикие розы, что помнят, как порождать плоды. С наслаждением от терпкой сладости их ягод может посоперничать лишь боль от тысяч острейших шипов. Сяо внимательно слушает и молча подливает Мораксу чай. — …и когда мой милый Тарталья вернется в Ли Юэ, я подарю ему букет из этих пленительно-опасных роз и буду кормить с рук ягодами, такими же прекрасными, как кровь на его руках. Сяо не уверен, что должен был это слышать, как не уверен, что Моракс сказал это вслух, но решает не думать и тем более не осуждать Он не вправе судить Моракса. Никто не вправе. Даже если Моракс сейчас Чжун Ли.

***

О ковыле он узнает от того, кто носит сейчас имя Венти. Венти перебирает волосы Сяо так же, как еще пару мгновений назад струны — и смотрит вдаль, на колыхание тростника и конского хвоста. — Ковыль, — произносит Венти, массируя Сяо виски. — Конский хвост похож на степной ковыль. Возможно, это одно растение — оно всегда растет в степях, нагих перед небесами, одиноких и беспомощных перед ветром. Ветер пахнет травянистой горечью и немного рекой. Сяо вдруг думает, что если бы у имен был запах и вкус — "Венти" горчило бы так же, как конский хвост. Как мысли Барбатоса, которые он не хотел и не должен был, но не смог не почувствовать кончиком языка.

***

Сяо целует пальцы Итера, измазанные в кисло-сладком соке, проводит языком по чужой ладони — и смотрит снизу вверх на то, как кор-ляпис чужих глаз темнеет от страсти, как Итер закусывает зацелованные губы, и слышит, даже не вслушиваясь, мысли, полные огня и неутолимой жажды. Итер сейчас не помнит ни о вечной дороге, ни о звездах иных миров — он и о Тейвате не помнит, потому что Сяо сейчас важней и желанней любых небес и любого мира. И это приятно чувствовать — пусть на одно лишь мгновение, украденное у бездны одиночества. От Сяо пахнет конским хвостом долины Гуй Ли, нагой перед небесами, беззащитно-одинокой перед ветрами. И сам он — такой же конский хвост, такой же близнец ковыля из родного Итеру мира. — Ты — шиповник, наслаждение, прячущееся за болью, боль, предвещающая наслаждение, — жарко шепчет Сяо в чужую шею, перемежая слова поцелуями. — А я — ковыль, проросшие слезы одиночества. — И ковыль, и шиповник подходят для нас обоих. Но сейчас не время для горечи ковыля, — отвечает таким же шепотом Итер и судорожно цепляется пальцами в спину Сяо, проводит остриженными ногтями вдоль позвоночника и по границе лопаток. — До рассвета еще много времени. Сяо прикрывает глаза в молчаливом согласии. Он тоже не хочет горечи ковыля; не сейчас, не в эту ночь, когда губы и пальцы Итера кисло-сладкие от недозрелых ягод шиповника. И ради таких ночей, ради украденных у вечности боли часов сладости, он готов ждать и тысячи тысяч рассветов с привкусом ковыля.