Пыль звездного хрусталя и пепел цветов цинсинь

Моракс играет чужими судьбами, точно смертный изрисованными костяшками: он знает, как и где надавить сильней, а где отпустить контроль вовсе; он знает, как и кого использовать лучше и чувствует то, чего жаждут чужие сердца. Моракс — великий Архонт, воплощенная Война, которая может быть столь же возвышенной и справедливой, сколь жестокой и грязной. Моракс всегда просчитывает на сотни шагов вперед и не разбрасывается фигурами просто так — за это его уважают пошедшие за ним Адепты, за это его не понимают другие Архонты. Поэтому тот, кто еще не был Сяо, тоже последовал за Мораксом. Выбор был не особо большой — склониться, принять почти случайное милосердие, или разделить с бывшим хозяином смерть. Обещание это горело в янтарных глазах Моракса, и тот, кто еще не был Сяо, последовал за огнем. Ему не хотелось умирать. Ему хотелось служить тому, кто избавил его от рабства. Моракс дал ему место в мире, дал ему имя, и Сяо никогда не забудет этой милости. Даже если в ней не было милосердия ни на грамм. Моракс стал для Сяо больше, чем господином — он стал единственным богом, которому стоит служить и молиться. И Сяо служит и молится. Даже когда война закончилась, даже когда Моракс, жестокое, немилосердное божество войны, точно кожу сменило имя. Рекс Ляпис — имя для мира, не для войны, но огонь в его глазах сохранился прежний. Рекс Ляпис — божество мирного времени, но он также, как Моракс, играет чужими судьбами. "Мне нужны те, кто станет сражаться со скверной. Война еще не закончилась — не для отравленной божественной кровью земли." Так сказал Рекс Ляпис. Так родились Яксы. Сяо не знает, зачем остальные стали Яксами, но прекрасно знает, почему стал им сам. Сяо, как бы его ни назвали, остается оскверненным адептом: его когти и крылья давно почернели от крови, его зубы привыкли терзать плоть и души. Незачем кому-то еще становиться демоном и брать на себя отголоски войны. Незачем кому-то еще взваливать на себя чужие грехи. Но одного Сяо-Алатуса на весь Ли Юэ не хватило бы. Поэтому в Яксы шли исключительно добровольцы, которым нечего больше терять.

***

Из всех Якс остался в живых лишь Сяо. Может быть, дело в его природе. Может быть, он и без того слишком грешен, чтобы спокойно умереть. Моракс — или Рекс Ляпис, Сяо больше не видит смысла их различать, когда появился "Чжун Ли" — смотрит на Сяо с печалью всякий раз, когда передает лекарство. С печалью, с тоской, но никогда — с сожалением. И это хорошо. Так правильно. Сяо рожден для вечной войны, Сяо нужен, чтобы другие войны никогда не узнали. А что из-за скверны ему суждено провести жизнь в одиночестве… Не страшно. Сяо не знает любви и близости ни под одним из своих имен. Спустя две тысячи лет службы Яксой даже Адептам стало тяжело выносить его присутствие. Только Архонты, старые, сильные, и без Сяо полные тьмы и печалей, могут выносить его присутствие без долгосрочных последствий. И все же ни Моракс-Рекс Ляпис, ни Барбатос не задерживаются рядом надолго. Приходят изредка, ведут беседы, но чаще молчат — из Сяо такой себе собеседник — и уходят, забрав ненадолго часть боли. Это капля в море, но Сяо и этого много. Со смертными он старается не пересекаться. Нет, он приходит на помощь, спешит на полные боли и страха мольбы: отгоняет чудовищ, уничтожает оскверненные вещи, очищает землю, усмиряет бури, помогает найти дорогу к живым — или к мертвым… Но те, кому не повезло провести с ним слишком много времени, неизменно потом страдают от бед и болезней. Некоторые — умирают. Сяо ничего не может с этим поделать. Тем, кого звезды и Боги-за-Небом наделили элементальной силой, страдают меньше, но Сяо все равно старается без нужды беззащитных людей не касаться. На постоялом дворе все сотрудники защищены амулетами, а все комнаты посетителей ограждены священными печатями и письменами, и за все время не было ни одного несчастного случая… Но Сяо все равно старается не задерживаться надолго и не попадаться смертным на глаза без нужды. А потом появляется Итер — и играючи переворачивает всю его жизнь.

***

Итер — смертный, подобный лучистому солнцу. Золото его глаз пылает милосердием и теплом; и волосы его подобны воплощенному свету; и щеки его и плечи будто поцелованы солнцем — и сам он солнце, ступившее вдруг на землю. Его сияние, его чистота режут Сяо глаза до боли… а после наваждение не пропадает, но приглушается. И Сяо видит в нем не божество, но простого смертного. И это ощущается как-то не так. Неправильно. Что-то знакомое вертится в памяти Сяо, что-то про правителей грешников-без-богов, но Сяо не может вспомнить. Но Итер на каэнрийцев и не похож. Он вообще ни на кого не похож. Итер отличается от иных смертных — нет ни в Ли Юэ, ни где-то еще таких глаз, таких волос, такой молочно-нефритовой кожи. Итер катает слова на языке с едва уловимым акцентом, произносит их будто урчит и ластится, будто целует самую душу каждым слетевшим с губ звуком. И Сяо хотел бы тоже погреться под этим солнцем… Но Итер от этого погибнет, не может не. Поэтому Сяо рычит на него, отталкивает, всеми силами избегает... Но Итер его будто преследует. Упорно и методично идет по следу, подбирается каждый раз ближе и ближе… и Сяо в какой-то момент сдается. Не в его власти мешать кому-либо мучительно умереть. Итер уперт, как скала, и Сяо совсем не удивлен, что тот наделен силами гео: Моракс любит упорных и, пусть не он распределяет элементы, большинство гео его вкусам соответствуют. — Еще один гео, — шипит под нос Сяо, когда Итер обрушивает на подставившихся врагов камни. И продолжает мысленно: "Еще один твердолобый идиот." Это жалкая попытка зарубить на корню прорастающий интерес и что-то еще, незнакомое, похожее чем-то на восхищение, но более нежное. Но ничего лучше Сяо придумать не может. Бегать от Итера отчаянно не получается — так не убивать же его за это? А потом Итер использует силы анемо — взвивается ввысь, рождает меж пальцами смерч… И Сяо перестает понимать хоть что-то. Нет ни одного существа в Тейвате, способного использовать разные элементы: это единый закон для всех от богов и Адептов до простейших элементальных тварей. Сяо, конечно, слышал о смертных, добровольно оскверняющих самих себя ради силы несвойственных им элементов, но… это не похоже на Итера. Итер не страдает от боли после каждого удара и даже намека на скверну в нем не чувствуется. К Итеру вообще будто не липнет никакая грязь. Сяо ждет, что Итер мутирует — внезапно и неотвратимо. Он не раз и не два это видел: сначала из глаз человека пропадает блеск жизни, а затем и душа его, и тело начинают метаморфозы. Кожа смертного трескается, а зубы крошатся, его тело ломается, выворачивается, покрывается язвами и струпьями… И душа меняется, и все светлые чувства исчезают из сердца, и чем сильнее внутренние уродства, тем ужаснее выглядит тело. И смертные кричат в агонии, но с их губ больше не может сорваться крика. Они бьются в собственном теле, не находя выхода, и кости их горят в призрачном пламени, и только смерть может им стать избавлением — если они еще способны умереть. Но Итер не изменяется. Никак. Совсем. Только смотрит будто бы чуть теплее, только будто бы хочет быть еще ближе, и Сяо не раз и не два ловил краем глаза оборванную на полпути попытку коснуться. Ночами, когда Сяо сидит и сторожит чужой сон, Итер нет-нет, а подкатывается к нему ближе, приобнимает неосознанно, старается прижаться к теплу. Сяо неизменно отходит. Сяо не может позволить себе ни мгновения слабости. Но это не значит, что не желает.

***

— Ты избегаешь меня, — говорит как-то Итер с нарочито беззаботной улыбкой, но взгляд его сосредоточенно-холоден. Это не вопрос — и Сяо не произносит ни звука. — И я понимаю, что не могу всем нравиться. Но я не понимаю, почему ты все равно держишься рядом. Это — тоже не вопрос, но Сяо что-то да помнит из уроков Хаагентус. Он может понять, на какие из произнесенных вопросов никогда отвечать не следует, а на какие несказанные — нельзя не дать ответа. Это — второй вариант. — Дело не в тебе, — сухо бросает Сяо, стараясь в чужие глаза не смотреть. — Людям нельзя находиться со мной рядом. Моя дурная карма способна… на многие страшные вещи. Итер на это насмешливо-злобно фыркает. — И это все? — Ты мне… Не отвратителен, если тебе нужно это. Итер лихорадочно запускает пальцы в волосы, путает их, чуть не рвет… Сяо перехватывает чужие руки сам не зная почему и зачем. И тут же отдергивает пальцы. Но Итер отпускает волосы — и его враз ослабевшие руки повисают плетьми. — Там, откуда я родом, — говорит он тихо и хрипло, неуловмо иначе, чем обычно. — Нет богов. Нет их благословений-проклятий. И элементы каждый чувствует так, как чувствует. Если чувствует. И если сердце вдруг запылало огнем, на руке родится пламя. Даже если прежде всю жизнь получался лишь лед. Итер прищелкивает пальцами, и на его ладони завихряется пойманный ветер. Накрывает вихрь второй рукой, сплетает пальцы… а затем разжимает ладони и роняет на землю сотканный из золотистой пыли камушек. — Раньше я мог больше. Сейчас… возвращаю лишь отголоски прежнего. Итер прикрывает глаза, вздыхает со странной горечью — и вдруг стремительно, но почти неощутимо цепляет Сяо кончиками пальцев за подбородок. Склоняется ближе — и смотрит прямо в глаза. — Я ослаб, но я не умру так просто. Я выживал в мирах, где есть зараза куда страшнее. Скверне Тейвата меня не убить. Не сомневайся. И Сяо не сомневается. Сяо верит — почти так же, как когда-то поверил Мораксу. Потому что Итер больше, чем просто смертный. Он — воплощенный свет.