Revenge

      Дыхание затруднено. Вздёргивая плечи, следом натужно опуская их, Чимин имитировал вдохи и выдохи, пытался сделать их ровными, но это не помогало. Раздражение клокочущей силой собиралось у солнечного сплетения, тянулось выше, к горлу, полностью захватывая в тиски. Сидя в центре полуторной кровати, он комкал ладонями простыни по бокам от себя, сдерживал шипение и хрипы, но они безошибочно находили путь наружу. Этот запах… коридоры, столовая, кабинет физиотерапии, каждый из кабинетов врачей — сталь повсюду как сопутствующий элемент всех тех, кто выжил благодаря медикаменту, пагубно влияющему на гормональную систему, в глубине своих формул подобный наркотику, что забрал у Пака остатки самообладания. Ощутимо прикусив внутреннюю сторону щеки, пытаясь избавиться от навязчивого феромона, осевшего на одежде после случайного столкновения с одним из пациентов, Чимин прикрыл глаза, совершая ещё один искусственный вдох.              — Да сука! — выругался он, кидая злобный взгляд на коляску рядом с кроватью, следом отталкивая её в стену левой ногой.              Глухой звук с мелким позвенькиванием от удара не вразумил ни на секунду. Внутри разрождалась новая буря, преследующая уже вторую неделю пребывания в центре реабилитации. Опустив подбородок к груди, медленно проводя головой по направлению к плечу, Чимин пытался распознать в клетках ткани хоть немного собственного феромона, пусть даже стального — своего, но тщетно. Ни секунды, ни грамма, и буря расходилась по конечностям, вызывая тряску. Слабость. Слабость сигнализировала мелкими импульсами в мозг, захватывала каждую мысль, пока омега продолжал пялиться на средство своего передвижения, бросая ненавистный взгляд на пару десятков сантиметров выше.              «Восстановление — это признание того, что твоя жизнь находится в руинах, и ты должен изменить её», — гласил белый лист с рукописным текстом, выбранным им самим и психиатром-наркологом.              То, что должно было мотивировать, наставлять, отрезвлять, но в противоречие Чимин усмехнулся, разглядывая витиеватые чёрные буквы. Отпустив простынь, он двумя руками схватился за правую ногу, с усилием затаскивая её на постель и разворачиваясь. Боль почти отпустила. Последствия тупой храбрости нагнали его слишком быстро. Если бы он не пытался скрыть пощёлкивания суставов, тянущие ощущения в раненом бедре, ему бы не пришлось сейчас садиться в новенькую уродско-симпатичную коляску, чтобы отправиться на очередную физиотерапию, не имеющую ничего общего с нужным курсом. Всего лишь не хотел волновать одного человека, намеренно устремляясь в клинику исключительно с тростью.              — Какой же ты придурок, — просипел Чимин, роняя голову назад на подушку и закрывая глаза.              Рука сама по себе чертила путь вдоль живота, ниже, под резинку атласных свободных штанов. Мягкая кожа приветливо отзывалась мурашками под собственными касаниями, но пальцы уже нащупывали то самое «уродство», что мешало ему. Тонкий шрам, ещё не побелевший, едва затянувшийся после всех промываний и манипуляций врачей над пулевым ранением.              За дверью послышался шум, в очередной раз возвращающий его к главной проблеме — не было ни феромона, ни сил. Не было задумок и планов — ничего из этого, и, приоткрыв веки, Чимин снова вернулся к надписи. Восстановление… Пока ему грозило лишь физическое, пока он не был согласен с врачами ни по одному из пунктов — это всё казалось бессмысленным. Анозогнозия — как сказал психиатр-нарколог Юн, но даже с «отрицанием» Пак был категорически не согласен. Всего лишь проблема гормональной системы.              — Всего лишь чёртова железа! — вскрикнул он, снова стискивая постельное бельё. Загнанное дыхание обжигало лёгкие, а Чимин погружался в пучину собственных мыслей, отстраняясь от реальности.              Это точно руины. Разруха железы, обрывки памяти, остатки самообладания, но ничего важного. Ему это необходимо критически, до судорог и потери сознания. Важно ощутить хоть что-то. Запретив себе думать о Юнги даже на секунду, он вычеркнул его образ из своей головы, боясь столкнуться с очередной слабостью, передумать, заскучать, и нашёл мотивацию в его имени, чтобы наградить себя, но пока не произносил его ни разу. Первая пульсация откликнулась резью в горле. Голод завоёвывал его, и, сколько бы Чимин ни отрицал, итог был одинаков. Почти каждый вечер, стоило двери в крохотную комнатушку закрыться за ним. Вибрация разрослась быстро — жар в шее провоцировал пожар в груди, ниже, перемещаясь по ссохшимся венам, отдавая власть стали, стремящейся из-под кожи. Всего лишь пара мгновений, мелкие вспышки запаха, исходившего от него самого, а следом чёрное пятно.              Мозг посылал по телу импульсы, пока смертельный аромат распространялся по комнате, вызывая грудные всхрипы. Изгибаясь в неестественной позе, Чимин упёрся лицом в подушку, распахнув рот в немом крике. Он снова не справлялся. Задыхаясь в наволочку, комкая её зубами, грозясь разорвать ткань, он утопал в новых и новых выбросах стального феромона, так и не сквозящего ничем другим, упуская возможность хоть как-то контролировать его. Еле слышный скулёж сорвался с искусанных губ. Удерживая себя от неминуемых расчёсываний хрупкой кожи с целью выскрести крохи табака и цветов ванили, хотя бы вишни — чего угодно — Чимин сцепил ладони под подушкой, обнимая её и вжимаясь в неё лицом. Он задыхался, пульс отбивался в ушах суматошным ритмом, будто он не лежал на постели под тяжёлым грузом голода, а бежал и продолжал это делать, выбиваясь из последних сил. Сталь плетьми ложилась на тело, обвивала полностью, сжимая лёгкие. Вибрация в шее грозилась выесть кожу изнутри, а Чимин пропадал в руинах, скатываясь по обломкам собственной выдержки. Капая слюной на постельное бельё, изгибаясь, он хрипел, опасливо задавая один-единственный вопрос в своей голове — будет ли всё в порядке?              Мелкий стон сорвался с пухлых губ слишком громко, его почти подбросило на постели, что добавило боли в бедро, а следом глаза заволокла темнота. Всего на секунду, но этого было достаточно, чтобы показалось, что он отключился от шока, и только доносящиеся шуршащие шаги сигнализировали об обратном.              «Ну конечно», — хмыкнул Чимин про себя, ломано повернув голову в сторону. Потерянным взглядом бродя по видимому участку перед собой, протирая губами подушку, он ждал, когда знакомый медбрат, что следил за ним, снова выполнит свою работу.              Парень в голубом медицинском костюме подошёл ближе. Осторожные касания его руки растеклись по пояснице — он нажимал на заученно-болящие места, потирал их, пытаясь расслабить омегу, кряхтящего в подушку от невыносимого пожара внутри. Сколько бы Чимин ни проделывал это, каждый раз чувствовал себя в западне. Сталь вокруг поглощала его, но и томила, пробуждая желание вырваться из его тела. Крепкая ладонь легла на локоть, потянула выше, выуживая руку из-под подушки, и снова укол. Под тихие нашёптывания, вперемешку с ругательствами, из которых Чимин слышал лишь повторяющееся «Господин Пак, вы не должны этого делать. Врач же предупреждал вас».              Мир замедлился. Очертания комнаты постепенно становились всё более расплывчатыми, но боль уходила под влиянием успокоительного. Если бы он пытался пересчитать количество миллиграмм, введённых в его организм, — он бы сбился со счёту, но остановиться с каждым разом становилось всё труднее. Медбрат Ким Мингю двигался наверняка нормально, но в глазах расслабленного Чимина всё приобретало замедленный эффект. Пульс заглушён звуками сглатывания слюны — всё излишне громко, но сердца всё ещё не слышно. Лёжа на животе, не имея сил подтянуть руку ближе к себе, Пак снова оставался наедине с собой, наблюдая, как гас свет и закрывалась дверь.              Ему никогда не вводили снотворное, опасаясь реакций организма, но с ростом неврозов и риском панических атак успокоительное стало той же нормой употребления, что и ежедневные витамины и медикаменты. После пройдённого ещё в больничном крыле агентства плазмафереза Чимин был уверен, что всё в прошлом, что станет легче, что он готов и страшнее пережитого ничего не будет, но мироощущение после финальной дозы сводило с ума хуже любой ломки, хуже любой физической боли, хуже недееспособной конечности. Он гас, не мог взаимодействовать ни с кем, кроме гормонального терапевта-беты, физиотерапевта и своего психиатра-нарколога, отправленного сюда исключительного для него.              Лениво осматривая тени на стене, отбрасываемые небольшим окном, Чимин в который раз представлял, как приступит к групповой терапии, что теперь безошибочно пугала. Слишком много похожего запаха вокруг, и пребывание здесь больше не казалось хорошей идеей. Лабораторные анализы, МРТ, десятки исследований его гормональной системы, которые сменились на постоянное измерение сердечного ритма и артериального давления, — всё, только чтобы отследить малейшие изменения в процессе начатого гормонального курса. Светлые волосы лезли в глаза, мешали обзору, но он весь — будто прикован к постели без возможности пошевелиться. Он вспоминал расписание, что дал ему психиатр Юн: подъём, завтрак, физиотерапия сначала по реабилитации опорной функции, а следом начнётся та, что для общего тонуса, встреча со специалистом и дальше терапии, терапии, терапии. Трудотерапия, гормональная терапия, терапевтические фильмы. Последние никогда не станут рассчитанными на него, выделяя разницу между ним и присутствующими красным маркером, но об этом будет знать только Чимин. Пациенты, что пахли сталью неизменно, как и он сам когда-то, но не испытывали той же тяжести без лекарств, уже находясь на пути к выздоровлению, не должны были узнать. Оставалось лишь восстановить гормональный фон, но отчаяние в чужих глазах говорило Паку о том, что и это окажется не таким простым. Вечерами они все вместе смотрели кино, утопая в нереальном мире, где болезни больше не было, не было побочных реакций, учились справляться с тем, что феромон может не вернуться, но он не хотел. И снова отрицание.              Воспоминания о первых беседах с доктором Юном вторгались в мысли. Мужчина примерно тридцати пяти лет, с тонкими губами и вздёрнутыми кончиками улыбки напоминал ему о совсем другом человеке, чьё имя он по собственному наставлению так и не заслужил называть. Именно его рукой были выведены руины на листе, именно в эти руины, казалось, он погружал Чимина каждый день. Пытался переубедить, уговорить взвесить все за и против в борьбе с пожирающим его голодом, но омега был уверен — за стальным запахом прятался его природный. Стоило лишь раскопать. Веры в то, что за этим стояло очередное желание утонуть в дозе, что когда-то только подсвечивала его феромон, не было. Веки тяжелели, он проваливался в сон, и это пугало в той же степени, что должно было принести облегчение. Чувствуя, как с уголков глаз проскользнули первые за сегодня солёные капли, он попытался напрячься, чтобы стереть их след, но ничего не вышло. Руки не слушались, только пальцы, и он отчаянно щупал каждый большим, стремясь к мизинцу, чтобы найти там своё кольцо. Действие, несущее фиксацию на чём-то физическом, реальном, как и его желание выйти отсюда, вопреки словам врача, что напророчил ему бо́льший срок пребывания в центре, но привычное место для украшения было пустым.              Теряя связь с реальностью, нервно скользя большим пальцем по мизинцу, Чимин откатывался назад на почти три недели, а под прикрытыми веками его уже ждало лицо человека, которому он доверил самого себя.              — Я не хочу, — ныл Чимин, упираясь носом в прохладную шею альфы. — Почему нельзя оставить всё так? Ты же видишь, что я в норме.              — Это не так, и ты знаешь… — шёпот Юнги действовал одурманивающе. Он стремился по всему телу, пока мужчина поглаживал его лопатки, сидя критически близко на больничной койке, — Я говорил со столькими врачами, Чимин-а… Это твой шанс. Наш шанс.              Узловатые пальцы вплели его собственные в простецкий замок, когда Чимин отвлёкся, а после он почувствовал, как чужой мизинец потирал его, застревая на тонком кольце.              — Когда врач скажет, что твоё бедро в норме для поездки, мы должны будем… — начал Юнги, поднимая руку с лопаток на затылок, зарываясь в светлые волосы. — Эй… Всё не так плохо. Но, боюсь, тебя заставят снять все украшения. Ты ведь никогда не снимаешь его?              — Примерно с семнадцати лет, — хмыкнул Чимин, почему-то кусая альфу в кадык. Первобытное желание физического контакта горячило кровь. — Сохранишь его для меня?              Это сделка. Прозрачная до невозможности. Но Пак уже стянул с себя украшение, слепо опуская его на распахнутую ладонь Юнги. Впервые настолько легко и желанно, словно не было ни грамма смысла в этом кольце, которое он носил уже столько лет, прокручивая каждый раз, когда нервничал, когда скучал, когда думал.              — Это кольцо дружбы, — пояснил омега, на секунду отрываясь от взмокшей шеи Юнги, но снова возвращаясь к ней, будто надеялся найти там привычный запах тела, но не слышал ничего, кроме собственной стали, которую всеми силами пытался загнать поглубже. — По правде говоря, они не то чтобы парные. Только у меня. Но это Тэхён подарил мне его, так что просто сохрани, а потом отдашь, когда приедешь забрать меня оттуда. Будем считать, что это мой гарант, что ты и правда приедешь за мной.              — Придурочный, — усмехнулся Юнги, потряхивая головой из стороны в сторону, явно не веря в абсурдность услышанного. Его рука мягко перебирала волосы Пака, успокаивая, и он абсолютно точно не собирался отстраняться.              И это немое согласие, прежде чем Чимин сказал финальное «да» на то, чтобы оказаться запертым.              Спина упиралась в жёсткий металл неудобного стула. Избавившись от коляски, передвигаясь пусть и медленно, но самостоятельно, Пак предчувствовал, что это так или иначе станет самой лёгкой частью из оставшихся месяцев. Очередная запланированная встреча с психиатром-наркологом, сегодня без присутствия гормонального-терапевта, грозилась снова вытащить из него что-то болезненное. Свободно развалившись, запрокинув голову назад, Чимин суетливо перебирал рукава своего кардигана, наброшенного на «униформу» проживающих в центре. Взгляд блуждал по потолку, прослеживая ровные тени, отбрасываемые от не до конца закрытых жалюзи на окне. Полоска, ещё одна. Та, что светлее, от солнца, та, что темнее, её тень — и он терялся в собственном выборе, не зная, какая ему привлекательна больше. Остатки изрядной дозировки препарата, введённого ещё позавчера, гуляли по организму, а он ждал, когда тихий голос вкрадчиво вобьётся в слух, знаменуя, что доктор Юн на своём месте прямо перед ним.              — Итак, Чимин…              «А вот и он», — усмехнулся омега про себя, даже не дёргаясь, оставаясь в том же положении. Тень врача мешала ровным полоскам жалюзи, накладывалась сверху, нависала и над ним, вынуждая определиться.              — Доброго денёчка, — расплываясь в улыбке, тихо произнёс Чимин, вяло опуская голову и сталкиваясь взглядом с мужчиной. — Чем сегодня порадуете?              — Как дела со сном? — Ровный тон Юн Сандже звучал так же безэмоционально сухо, каким пытался казаться Пак, но в тёмных глазах, что смотрели на омегу, читалась вовлечённость.              — Вы и сами знаете, доктор, — выделяя ярко последнее слово, скалясь, ответил Чимин, перемещая собственный вес на руки, упёртые в колени. — Странный вопрос, раз уж вы выписали мне такие дозы успокоительного.              Каждая встреча как аналогия с шахматной партией. Пак не закрывался намеренно, однако не допускал копаний внутри своей головы, но даже эта дамба давала трещину. Он знал, что этот человек был здесь только ради него, знал, что Хосок договорился о пребывании специалиста в клинике, где тот будет нужен только одному пациенту, но, вдохнув поглубже, собрав теплоту с ладоней, Чимин всё ещё не был согласен с тем, что находился в противоречивой стадии отрицания.              — И почему же они снова тебе понадобились?              — Потому что вы считаете, что я слабый, чтобы начать уже гормональную терапию как следует и вернуть свой феромон?              Едва слышное царапание ручки по листам отзывалось противным скрипом в голове. Многие вопросы имели свойство повторяться из раза в раз, оставались неизменными, явно имея бо́льший подтекст, чем Чимин мог разгадать, но его ответы успевали соскальзывать с губ до того, как он обдумывал их. Импульсивность никуда не девалась — шла впереди, подгонялась раздражительностью, доведённой до абсурда. Он начинал терять смысловую нить своего пребывания здесь.              Юн Сандже молчал. Привычно подбирал слова или анализировал — неважно. Его тёмный взгляд скользил по согнутой фигуре Чимина, пока омега нервно подёргивал плечами, чтобы сбросить с них невидимый груз. Следом за разочарованным покачиванием головы послышался тяжёлый выдох, требующий внимания к врачу.              — Ты не слабый, Чимин. — Сняв очки, мужчина сгибал и разгибал дужки, завоёвывая всё больше взглядов Пака на себе. — Но такими темпами мы нескоро перейдём к лечению твоей гормональной системы. И да, твой феромон всё ещё здесь. Для чего ты приехал сюда?              — Вы уже спра-а-шивали, — растянув гласные, отмахнулся Чимин и на секунду, только на одну, сконцентрировался на словах врача о феромоне, но быстро отогнал от себя эти мысли. Всего лишь очередное утешение.              — Да. И твои ответы отличаются каждый раз. Тебе снятся кошмары?              — Нет. Мне, знаете, ничего не снится тут. — Выпрямившись, Пак сдерживал себя от неуместного шипения и рыков, но это выводило из себя.              Снова вопросы, ответы на которые были давно известны. Ему не снились плохие сны, как и любые другие, — только дымка воспоминаний и сожалений под удушающей стальной пеленой, спрятаться от которой невозможно. Она давно впитана в стены, и хотя бы её он отчаянно пытался вытащить из себя, чтобы доказать что-то самому себе. Встав с кресла, Юн обошёл свой стол, присаживаясь на его край ближе к омеге, и, оперевшись ладонями на столешницу по бокам, продолжил свои попытки пробраться дальше, чем в их прошлые встречи.              — Хорошо, — спокойно произнёс мужчина, когда Чимин намеренно втиснулся в спинку стула, отгораживаясь, — как ты думаешь, почему я считаю, что ты не можешь начать восстанавливать свою железу?              — Откуда же мне знать. — Бегая взглядом, омега продолжал комкать кардиган, ехидно отвечая: — Я вот очень хочу, как и вернуться домой.              — А что ждёт тебя дома?              — Дом.              Так очевидно. Снова чувствуя волну раздражительности, Чимин нервно откинул светлые пряди с лица, отворачиваясь в сторону. Дом — место, где властвовала квинтэссенция смешанных феромонов, где они были в целом. Место, где он погружал себя в худшее и лучшее, где оказался заперт и возрождён. Прикусывая краешек губы, отлавливая себя на этом бесконечно повторяющемся действии, он выругался себе под нос, слыша следующий вопрос врача.              — Что для тебя дом, Чимин?              — Странный вопрос. — Зрительный контакт был найден слишком быстро. Юн Сандже всё так же сидел на углу стола, его лицо не выражало ничего лишнего, и даже по феромону альфы определить что-то было невозможно. Если у Чимина он отсутствовал как факт, то психиатр всегда пользовался блокаторами, не добавляя раздражителей в окружение омеги. — Там всё моё. — сглатывая, начал Пак. — Мебель, одежда, запах, люди.              — Кто-то конкретный? — голос доктора Юна становился вкрадчивее. Он уже проникал куда-то под кожу, норовя перетряхнуть всё внутри.              Психиатр хотел слышать имя, и Чимин был бы рад позволить себе произнести его. Разрешить, заслужить, но он давно определил для себя пагубные привычки. Такие, как надкусывание губ, провокация ради дозы успокоительного, имя Юнги и мысли о нём.              — Вы снова? — Усмехнувшись, Пак дёрнулся, скрещивая ноги, скрывая клокочущую нервозность. Эта тема запретна. Скрыта обетом им самим от него же самого. — Вы же и так знаете, кто привёз меня сюда. Даже запретили видеться.              — А тебе бы хотелось? — Спрыгнув со стола, доктор Юн вернулся на своё место, снова зарываясь в записи, но его тон стал строже. — Не думаешь, что втягиваешь господина Мина в свою зависимость? Если бы ты не реагировал так негативно на любые выплески, думаю, ему бы тоже потребовалась терапия, Чимин. Как и тебе.              — Вы сейчас меня обвиняете в том, что он зависим от меня?              Так далеко они не заходили ни разу. Ни в одну из встреч в светлых стенах выделенного кабинета они не касались вполне очевидной темы. Той, что напрямую связана с гормонами и их работой. С тем человеком, кто имел большое влияние на Чимина. Это злило. Осознание возможной боли, которую он успел причинить Юнги, давило на плечи, карабкалось к горлу без возможности отмахнуться. Даже если альфа не был вовлечён, даже если это было его предложением, пусть Чимин и не помнил точно, сколько срывов и болезненных выплесков он пережил рядом.              — Помнишь твой список, который мы сделали в первую неделю? — Нагнувшись, доктор Юн потянулся к боковому ящику стола, доставая оттуда папку, следом протягивая через стол лист, который омега заполнил сам. Два столбца, разделённых причинами, толкающими либо бросить, либо продолжить употреблять и напитываться запретной сталью. — Хочешь что-то добавить к пунктам?              Наклонившись вперёд, ближе, Чимин вчитывался в смазанные буквы, выведенные на бумаге, казалось, так давно, но на самом деле чуть больше полумесяца назад. Сверху, как объяснил врач, — их выверенная мотивационная фраза, также висящая в комнате, а ниже прошла разделяющая полоса. Кривая, потому что от руки. Такая же, как его сознание, вспыхивающее слишком хаотично. Справа — пункты «против»… Сила — и Пак бы поспорил, что это минус, но, прикрыв глаза, вспомнил каждое мгновенье, пережитое с превосходством, — там были боль, страх, лишения и тяжёлый запах стали. Вытекающим ниже был следующий и последний пункт — смерть. Большего он не видел, не предугадывал, ёмко вписав всё худшее, что могло случиться в одно-единственное слово.              Он переместил смазанный взгляд левее, к стороне «за избавление», что перевешивала всего на одну заполненную строчку. Другая сила, которой я не умею управлять. Жизнь. Чувствуя зоб, что предрекал возможные слёзы, Чимин утёр пока сухой нос рукавом кардигана, вчитываясь в четыре буквы — Юнги.              К этому нечего добавить. Это средоточие его мотивации, что работало лучше всех прочих. Зачем-то погружаясь дальше, уже чувствуя, как в уголках глаз начала скапливаться влага, он ощущал осторожные касания, тёплое дыхание на своей коже. Проморгавшись, отказывая себе, Чимин отрицательно покачал головой, одновременно отвечая на вопрос врача и запрещая себе идти дальше.              — Ответь мне, ради чего ты здесь? — вкрадчиво спросил Юн Сандже, укладывая показанный лист обратно в папку, возвращая внимание омеге, что старался не смотреть в его тёмные глаза.              — Я… — растерянность заставляла запинаться. Грани собственных целей теперь виделись абсолютно размытыми, недостаточными, и это определённо тот раз, когда благодаря Мину психиатр шагнул в поле омеги без препятствий. — Я не хочу чувствовать голод.              — Почему ты его чувствуешь?              — П-потому что употреблял не так давно. Но… — Потрясываясь, Чимин всхлипнул, утирая лицо уже двумя руками. Это ужасно раздражало, и он уговаривал себя, что это всё — работа врача, что так должно быть, но боль растекалась, требуя противоречить. — Да чёрт! Вы же знаете, доктор Юн, что я долго держался, чтобы выйти из этого.              Почти два месяца остались за кадром произнесённого. Этому человеку известно достаточно, чтобы он не требовал от Чимина произносить всё вслух, но это натужное соскабливание продолжалось. Два месяца, которые перевернули его, когда он почему-то прислушался к чужим словам, отказываясь от выверенных доз, выбирая жизнь.              — Но вернулся снова. — Лёгкий кивок головы подтверждал, что Пак на верном пути, что именно это психиатр и хотел слышать. — Почему?              — Потому что на кону была другая смерть, — прошипел Чимин, чувствуя дрожь вдоль позвоночника при малейшем воспоминании о своих эмоциях, когда он думал, что Юнги у Джона.              — И ты считаешь, что ты можешь умереть и тому человеку не будет больно? Почему вообще чья-то жизнь должна зависеть от наркотика, Чимин?              — Это не так!              Крик разлетелся по кабинету. Пак шумно дышал, боясь даже представить, что пережил бы альфа, если бы он правда умер. Почему-то это нагнало только сейчас, вытаскивая наружу личное осуждение. Подобрав ногу выше, устроив лодыжку на колене, Чимин неосознанно начал раскачиваться на месте, вспоминая лицо Юнги, когда они впервые увиделись в больничной палате. Горечь. Лишь она главенствовала на светлом лице, запятнанным стойким страхом за него.              — Но ты сам сказал, что ты должен был помочь Юнги, поэтому принял такое решение. — Очень близко. Чужие слова отбивались под рёбрами, наконец найдя струны «признания».              — Потому что я слабый. Я не справился бы по-другому. — Зажмурившись, Чимин понизил голос, отдаваясь волне, что прошибла его насквозь. — Вы ждёте, что я скажу, что я зависимый? Да. Хорошо. Это так.              — Но ты не слабый. Посмотри на себя иначе. — А в голове омеги снова вскрик «Посмотри на себя моими глазами!» — и Чимин съёжился, слушая рассудительность психиатра. — Ты многого добился, у тебя хорошая жизнь, Чимин. Мне запретили касаться специфики твоей работы, но даже без этого… — Работа. Снова насилие, что должно было быть под запретом для реабилитации, но нарколог знал Хосока, так что вносил свои коррективы в программу, не выявив признаков ПТСР, связанных именно с этим. Не списанный со счетов, сломанный лишь на половину, Пак кивал головой в согласии, слушая каждое слово доктора Юна, наконец видя возможную перспективу. — Может, тогда мы поставим ещё одну цель? Научиться управлять тем, что дано тебе от природы?              Другая власть феромона — то, что он прочувствовал, столкнувшись с Ким Намджуном среди похоронных залов. Натянув рукава кардигана на пальцы, следом обхватив голенище, Чимин замер на мгновенье, представив, как могло бы быть, если бы он был тем, кем родители растили его. Кем-то более жёстким, чем Тэхён, но менее безумным, чем господин Ким Сокджин. Улыбнувшись сквозь прошедшие слёзы, он вдруг отчётливо увидел картинку, где мог существовать, не доказывая свою силу через разрушение.              — Я бы хотел этого…              — Ты всегда был один, так не веди всё к тому, чтобы снова остаться в таком же положении. Сейчас есть не только ты, — медленно произнёс Юн Сандже, укладывая замок из рук на столе, будто уже точно знал, что они пришли к соглашению. — Есть человек, который включён в твою жизнь достаточно сильно, чтобы ты брал ответственность и за то, как он себя чувствует рядом, Чимин. Ты не можешь надеяться только на феромон, потому что это ещё не всё. Тем более простимулированный феромон.              «Это не феромон», — монотонно повторялось в мозгу, пока Чимин прокручивал в голове каждый момент, когда оба замолкали вовсе, оставляя их с Юнги наедине. «Страдал ли он из-за меня?» — спросил Пак сам себя, и возможные ответы ему не нравились. Это точка. Та самая, что способна стать поворотной, наконец помогая ему выбраться из тех руин, в которые превратилась жизнь.              — Я попрошу тебя кое о чём. Тебе не обязательно показывать мне это, но раз мы наметили немного другой путь, то… — Считывая каждое изменение мимики на точёном лице омеги, доктор Юн снова потянулся к ящикам, на этот раз вытаскивая небольшой блокнот, сцепленный кольцами, и пододвигая его ближе к краю, чтобы Чимин сразу взял его, не имея возможности отказаться. — Попробуй написать себе письмо. Тому, каким ты видишь себя в своём будущем, за этими стенами. Ты хочешь попробовать?              — Ах… — Закатив глаза, Пак неаккуратно обтёр щёки и привстал со стула, забирая предмет. Теперь нить их разговора казалась такой прозрачной, но он не чувствовал себя обведённым вокруг пальца. Происходящее всё ещё оставалось его личными выводами. — Давайте сюда. Я могу идти?              Не дожидаясь разрешения, ощущая, что на сегодня достаточно, Чимин поднялся на ноги, морща покрасневший нос. Дверь была так близко, всего лишь за спиной, и он осторожно шёл к ней, пока чужой голос не донёсся до слуха. Ладонь крепко сжимала ручку, но он не поворачивался, не выходил, только стоял на месте, прижимая к себе выданный блокнот.              — Скоро будет месяц, как ты здесь. — Юн Сандже не останавливал, но продолжал давать то нужное, о котором сам омега даже не знал. — С понедельника я планирую включить тебя в групповые занятия, чтобы ты учился справляться с тем, что естественный феромон может не вернуться.              — Он вернётся, — прошипел Чимин, на секунду обернувшись через плечо. Он не знал, передавал ли его взгляд должную уверенность, но собирался приложить к этому все свои силы, понимая, что он сам — единственный, кто нуждался в этом в такой степени.              — Тогда стоит постараться, да?              Оставив вопрос без ответа, в последний раз взглянув на спокойного доктора, Чимин толкнул дверь, стремясь в коридор. Групповая терапия, чужие запахи, возможные срывы — всё из этого не было похоже на лёгкий путь, но он всё ещё оставался его собственным.              Выйдя в коридор, Пак зацепился взглядом за круглые часы, висящие напротив кабинета психиатра. Скоро обед, в промежутках его ждали выполнение нескольких поручений в местной библиотеке, физиотерапия и личное время, которое он уже знал, чем займёт. Перемещаясь к своей комнате так быстро, как только мог, Чимин старался не столкнуться ни с одним из пациентов, что так и не сменили своих жалостливых взглядов в его сторону, даже несмотря на избавление от коляски. Морщась от тянущей боли, что почти оставила его, омега иногда придерживался ладонью за стену, не теряя равновесия, хотя хотелось провалиться. Слишком много мыслей. Он собирался прогнать каждую в голове миллионы раз, прежде чем вечером, возможно, устроит маленький бунт, не отправляясь на ужин, и попробует действительно выполнить задание врача.              Минуты пролетали быстро. За монотонным переставлением книг в библиотеке, за избеганием ненужных компаний, источающих стойкие ароматы, за доведёнными до автоматизма упражнениями Чимин почти не заметил, как наступил вечер. Только непрекращающийся поток раздумий заполнял фон каждого действия, вгоняя в тоску, — он не имел ни малейшего понятия, каким видел себя за этими толстыми стенами, в совершенно иной жизни.              Матрас призывно скрипнул, когда омега рухнул точно в центр. Удерживая в ладонях ручку и выданный блокнот, он ёрзал, медленно усаживаясь по-турецки, подтягивая ноги ближе. Хотя бы попробовать, даже если ошибётся и это ни капли не поможет. Переворачивая первый лист, намеренно оставляя его пустым, Чимин устало потёр глаза, выдыхая скопившийся воздух из лёгких. Всего немного свободного времени, прежде чем он снова столкнётся с десятками пар глаз в общей столовой, а пока он чувствовал необходимость сложить все сумбурные выводы в слова, рисуя размазанную картину туманного будущего.              Тридцатое января ровно в центре над началом клеток, пара аккуратных иероглифов, в которых скрывалось его имя, а дальше пустота.              «Ты справился, да? Я не знаю, как ты живёшь теперь, но, очевидно, лучше, чем я. Ты уже нагнал пропущенное время, отвоёвывая себе статус лучшего?» — Зубы натужно кусали губу, и Пак взревел, ощущая абсурдность. Перечёркивая написанное, явно видя во всём этом фальшь, он опустился на пару строк ниже, пробуя заново. «Ты счастлив. Вокруг всё спокойно и хорошо».              — Да сука! — прошипел Чимин, вырывая лист с громким звуком и отбрасывая смятый ком в сторону.              Сколько бы раз он ни говорил с собой, ни обращался к тёмному отражению — это никогда не было честным. Всегда образ, всегда стремление и эмоции, написанные на точёном лице. Но никогда он настоящий. Отложив ручку, Чимин зарылся пальцами в светлые волосы, упираясь локтями в колени. Размышлений вновь чрезмерно много. Прикрыв веки, он вспоминал свою ванную, буквально видел самого себя в ней, но всё без толку, потому что уверенности так и не прибавилось, а образы, что подсадил в него Юн Сандже на очередном сеансе, теперь только мешали. Риски окутывали его, утягивали в неизвестность, не позволяя даже на секунду подумать об обычной жизни. О том, какой она могла быть. Вытаскивая из памяти слова врача о том, что Юнги не менее зависим, хотелось выть. Зарыться в кипенные простыни, пропадая в отсутствии любых запахов, кроме свежести, и не думать о чужих боли и разочарованности, которые он мог принести.              — Что ж… — грустно усмехнулся Чимин, выпрямляясь и облокачиваясь затылком на стену. — Должен ли я хоть что-то сказать?              Решение нагоняло его быстро. Патокой растекалось по разуму, захватывая новые и новые клетки, поражая мысли, а он уже склонялся над чистым листом, уверенный в правильности. Так и должно было быть, потому что не он адресат возможного будущего.              «Привет…              Я не знаю, что стоит говорить и нужно ли это, но тебе всё равно придётся когда-то прочитать это, иначе какого хрена я пишу это всё, не так ли?              Мне жаль. Наверное, это первое, что я должен сказать. Мой психиатр сказал, что ты зависим не меньше, чем я, так что… вряд ли это здорово. Что ж. Мне посоветовали написать письмо самому себе, но у меня не вышло, и я подумал, раз уж мы так тесно связаны друг с другом, можно сказать, что, написав тебе, я пишу и себе тоже? Прости за уродский блокнот. Ты точно заметил, какой он поживший, но уж какой дали. Хотя обложечку могли бы выбрать и посимпатичнее.              Моя нога в норме, я отходил на физиотерапию…. Вот чёрт. Забудь. Я не хотел тебе этого рассказывать.              На меня смотрят как на ущербного. Как будто я тут самый больной, но это же не так? Зачем бы ты взвалил на себя ущербного омегу? Хотя, зная тебя, ты мог, и от этого паршиво, если честно. Что, если тебе правда было бы лучше, если бы меня никогда не появлялось в твоей жизни? Я должен брать ответственность, и пока мне не настолько тяжело, как возможно будет, я всё чаще думаю об этом. Прошло только восемнадцать дней, как я тут, и хотелось бы просто дорисовать двойку и выйти уже, но мне стало не по себе, когда доктор Кан сказал, что, возможно, всё не кончится через полгода.              Тогда выходит, что ты соврал, Мин Юнги, и, может, это не единственное, о чём.              Они говорят всем, что феромон, возможно, не вернётся, что гормональная система может не прийти в норму, но я думаю, это бред. Может, у остальных, тех, кто болел, это и имеет такие перспективы, но я ведь другой случай… Если честно, я просто надеюсь, что, когда выйду отсюда, ты будешь меня ждать у входа и что-то правда получится. Мы же уже начали? Ты сказал, что любишь меня.              Я постараюсь, альфа.              Постараюсь сделать хоть что-то и, может, даже разрешу себе говорить с тобой. Хотя бы так.              Ты не ответишь, я знаю, поэтому это выглядит ещё более глупым, но что я могу? Надеюсь, ты не соврал о том, что приедешь.              Пак Чимин»                     Щелчок, следом ещё два похожих — заперев замок с внутренней стороны, Юнги неохотно развернулся, оперевшись спиной на дверь чужой квартиры. Ключи впивались в поясницу, но он давал себе несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте, прежде чем ступил в коридор по направлению к выключателю. Это последний визит. С каждым шагом по скрипучим половицам он прокручивал в голове все прошлые поездки сюда: уборка, сбор вещей, вывоз мебели. На сегодня осталось самое болезненное, и Юнги знал, что и так оттянул этот момент настолько, насколько мог.              Медленно подойдя к комнате, он замер, внезапно осознав, что по привычке не разулся. Быстро войти в квартиру, оставить продукты, перекинуться парой слов — знакомый порядок действий, вбитый на подкорку, лишь бы не захотеть остаться. Лишь бы не втягивать Виёна в свою жизнь. Громко выдохнув, альфа снял с себя кроссовки, цепляя носком пятку, и отпихнул их в сторону входа. Он считал минуты. Нервно перебирая пальцами воздух, решался на ещё один шаг. Всего лишь войти в пустую спальню, добраться до последней коробки, хранившей в себе все воспоминания о жизни Хвана, и без страха погрузиться в них.              — Чёрт… — выдохнул альфа, упираясь лбом в закрытую дверь. — С тобой было бы проще.              Борьба с оставленной напоследок коробкой проигрывалась заранее. Перед глазами стояла новогодняя ночь, тихое предложение приехать сюда вместе с Чимином, его согласие… «Прекрати», — пронеслось в мыслях, и, сжав ладонь в кулак, Юнги обессиленно опустил его, гулко ударяя о дерево. Это бессмысленно. Не было ни одной причины продолжать ранить себя снова и снова, но отделаться от образа омеги невозможно. Он был повсюду. В каждой мелочи, в каждом воспоминании, и самое худшее, что по ночам особенно хорошо в голове всплывал его израненный вид. Прошло полтора месяца от их прощания, но оправиться от увиденного всё ещё было за гранью.              Обвинение. Себя, своей слабости, своей глупости — он должен был предугадать, но не смог. Вина ложилась на плечи, как тёплый плед, обнимала ласково, нашёптывая новые и новые причины, чтобы сожрать себя изнутри. Утопая в монотонном труде, Юнги начал приезжать в старую квартиру Хвана раз в неделю только спустя время после прощания, постепенно собирая осколки памяти, стряхивая с себя омут, но будто стремился погрязнуть ещё больше. Запустив руку в карман свободной куртки, он нащупал небольшую зажигалку, принимаясь судорожно покручивать её в пальцах. Это фиксация. Попытка сосредоточиться, чтобы доделать начатое, чтобы попрощаться раз и навсегда, снова возвращаясь на свой порочный круг сожалений о совершенно другом человеке. Всего шаг.              Ладонь щупала стену в поисках очередного выключателя, прежде чем свет разлился по опустевшей комнате. Прищурившись, Юнги подтянул руку выше, прикрывая веки лишь на мгновенье. Темнота стала такой знакомой. Почти дружелюбной, если бы не прятала в себе образы всех людей, покинувших его. Встряхнув головой, он пытался отогнать от себя эти мысли — не сейчас. Пусть первый месяц в тотальном одиночестве и неведении казался невообразимо сложным, пусть боль расползалась ядовитой змеёй по сердцу, впереди оставалось ещё по меньшей мере почти пять таких же, и, даже если Чимина не было рядом и альфа не должен был держать лицо перед ним, вселяя надежду, он знал, что Паку было в тысячу раз сложнее. Медленно подбираясь к отставленной коробке, он уже видел торчащие сверху фотоальбомы и старые книги, что брал почитать у старика в детстве.              — Это снова прощание, Виён… — прошептал Юнги, присаживаясь на корточки и вытаскивая первую партию содержимого, понимая, что рано или поздно придётся всё просмотреть и, возможно, оставить что-то.              Это работало отличным буфером. Между Мином и реальностью всё ещё существовал старик, хранящий в себе бесконечное множество воспоминаний, что вложил в оставленные вещи, и теперь это единственное, что помогало справиться. Наклонившись, Юнги осел на пол, подбирая ноги ближе, перелистывая первый альбом. Фотографии, открытки, подписи мелким шрифтом — всё это засасывало в прошлое.              — Я скучаю.              Палец обводил знакомые лица своей семьи. Папа, Виён, он сам. Но кому именно предназначались эти слова, Юнги не акцентировал вслух, потому что на виду мог быть кто угодно, пока в мыслях прятался омега, которому он признался в чувствах. Уже через пару дней риелтор заключит договор продажи с новыми жильцами, а пока… Пока в руках шелестели страницы альбомов, глаза бегали по строчкам коротких посланий и более длинных писем, лежащих отдельной стопкой.              Сердце сжималось с каждым новым фактом, бьющим по услужливой памяти. «Мин Тэун, Мин Юнги — соседи. 2003 год». И с фотокарточки на Юнги смотрели счастливые лица, нетронутые утратой и болезнью. Просматривая всё содержимое большой коробки, запуская в неё трясущуюся руку, альфа не переставал кусать губы, позаимствовав чужую привычку. Это больно. Морально опустошающе. И это оставалось чистейшей правдой — с Чимином пройти происходящее было бы намного легче. Зачем-то мысленно воспроизводя запах омеги, его насмешливую улыбку, Юнги всё глубже зарывался в серость.              Первые недели он жил по инерции. Впервые за долгое время включив свет в своей небольшой квартире, ощутив невероятную пустоту, Мин уговаривал себя переждать, потерпеть, пересилить, но тоска прорывалась наружу. Чувство, загнанное достаточно глубоко. То, что он не испытывал многие годы, теперь снова захватывало его, выйдя наружу после потери двух дорогих сердцу людей. Признания никогда не строились им заранее, оттого часто проигрывались не вовремя. С трудом припоминая все тёплые слова, которые когда-либо говорил Хвану, Юнги стирал пыль с полок собственного дома, проводил время на диване, опасаясь входить в спальню. Всё ещё был Чимин, мягкие слова в адрес которого стали появляться не так давно, и он не имел больше возможности приучать себя к этому. День за днём слоняясь по теперь уже чистой квартире, отдающей покинутостью, альфа пытался наладить быт, занять себя чем-то, абсолютно не понимая, как попал в западню грусти.              Чимин жив. Этот факт должен был подталкивать его, мотивировать, но так и не пережитым осталось всё, что он увидел в стенах неизвестного дома. Просыпаясь от кошмаров на своём диване, видя кровавые разводы повсюду, Юнги курил ещё больше, вызывая хриплый кашель, лишь бы почувствовать, что действительно проснулся, что омега не умер, что всё в порядке. Он убеждал себя в этом каждый день. Каждый чёртов день, который был пуст, как и предыдущий.              — Хосок, это ведь не сложно! — вскрикнув, Юнги вскочил со стула, укладывая всклоченные волосы назад.              — Нет, Шуга. Ты не готов, так что никому на пользу это не пойдёт.              Безапелляционный тон распределителя чуть ли не впервые сквозил такой строгостью. Спустя несколько недель скитаний между своей квартирой и квартирой Виёна, желая занять себя, Юнги решительно прошёл через линию турникетов агентства, но снова нашёл лишь отказ. Уборка дома, уборка у Виёна. Везде. И он надеялся, что, может, мысли тоже очистились бы, но их не удавалось скрыть за рутиной.              — Я не слепой, — отрезал Хосок, откидываясь назад на кресле, — прекрасно вижу, в каком ты состоянии. Какую работу ты собрался выполнять? Кажется, я ясно дал понять, что даю тебе и Чимину полгода и пару месяцев сверху. Я не сомневаюсь, что ты профи, Юнги, — подняв ладонь, чтобы остановить возможный поток возражений, Чон пытался скрыть грустную улыбку, но она прорывалась наружу. — Это репутация, ты знаешь. И твоя безопасность. Так что не нужно сходить с ума и быть импульсивным, как он.              Закипая, Юнги ёрзал по сиденью дивана, не находя себе места. Это выглядело как дичайшая несправедливость. Он не стал хуже, не стал менее внимательным — это всё ещё он. Один из лучших здесь и тот, кого не допускали к заказам.              — Я пойду к Чонгуку, — сквозь зубы прошипел Мин, стискивая ладони в кулаки. — Мне это нужно, Хосок.              — Он скажет тебе то же, что и я. Тебе нужно не это, а привести себя в порядок. Пользуйся моей разумностью, Юнги. Раз своей не хватает. — И, возможно, Хосок был прав. Тысячу раз прав, но от этого не становилось легче. — Что ты вообще будешь делать, если он не справится, если ничего не выйдет?              — Замолчи, — хриплый полурык вырвался сам по себе. — Он слишком упрям, чтобы сдаться.              Гнёт мыслей завоёвывал разум, обрекал на новые и новые кошмары, в которых Юнги не успевал найти Чимина, не успевал помочь или тот действительно отказывался от него, не просыпался в больнице. Эти картинки всплывали в голове слишком часто и слишком отчётливо, чтобы просто перестать о них думать — работа казалась достаточным клином. Благодаря ей он прошёл через такое количество лишений и боли, очищая рассудок с каждым новым заказом, но и этот путь больше не был доступен.              Возвращаясь к последним страницам альбома, Юнги осторожно снял с мягкой наклейки старое фото и, стараясь не заляпать края вспотевшими руками, отложил в сторону. Он заберёт его. Оставит себе, убережёт, чтобы когда-то посмотреть на него без боли. То же повторилось с парочкой писем Тэуну в больницу и полученными ответами. Имитируя спокойствие, будто нужно было сохранять невозмутимость перед кем-то, Юнги добрался до картонного дна. Шаря ладонью в отведённом пространстве, ощупывая углы коробки изнутри, он растерянно посмотрел на несколько рассортированных горок. Всё кончилось. Перед ним две стопки. Та, что останется с ним, и та, что отправится в утиль, несмотря на тоску, скопившуюся в груди. Так много воспоминаний, так мало сил, чтобы перебороть самого себя и сберечь бóльшую часть.              Быстро утерев слезящиеся глаза, не пропуская эмоции наружу, Юнги рывком поднялся на ноги, кряхтя так, как эти стены привыкли слышать. Зная, что уже не вернётся сюда, в метры, что хранили его детство и юность, его решения и слова так же, как чужой смех и запах, он подобрал с пола разобранные стопки, кидая обратно в коробку то, что канет в вечность, сжимая в руке то, что собирался забрать с собой, и поспешил на выход. Лишь бы не передумать, лишь бы закончить. Остановившись на пороге, альфа не глядя обулся и развернулся в последний раз, обводя взглядом коридор, проход к маленькой кухне, дверь в спальню и ванную. Это всё останется с ним, можно было даже не пытаться вывести картины из памяти. Каждый визит, каждая встреча со стариком, взросление, новая ответственность, скорбь по папе и другу, сватовство и беззлобные поддёвки. Устало покачивая головой, Юнги опёрся на дверной косяк, прикрыв глаза, — когда-то станет легче, он знал это. Ключ повернулся в замке несколько раз, ограничительная цепочка призывно звякнула. Всё готово.              Большая металлическая бочка, стоявшая во дворе столько, сколько он себя помнил, ещё никогда не использовалась им для потери воспоминаний. Как пропадало в огне тело, так же сгорали частички переплетённых судеб, пока с неба летели крупные снежинки, а Юнги плотнее запахивал куртку, ёжась в объятиях собственных рук. Он действительно оттягивал это, как мог, дожидаясь звонка риелтора о сделке. Бумага и картон еле слышно потрескивали, отдаваясь огню. Мин неотрывно следил за каждым мелким всполохом, не отходя и не дёргаясь, внезапно осознавая, что, возможно, его путь — это путь лишений.              Полтора месяца одиночества приносили за собой множество мыслей, но нынешняя виделась самой правильной.              Позади оставался заученный с детства район, а рядом на пустом пассажирском сиденье лежали несколько фотографий, открыток и писем, не забрать которые Юнги не мог. Мягко поворачивая на очередной улице, стремясь к не менее знакомому месту, он пытался убедить себя, что следовало остановиться, но в мозгу красным горела лампочка — он должен. Должен по-глупому верить, что Чимин вернёт себе то, чего так долго избегал. Должен сделать хоть что-то, чувствуя противоречивую лёгкость после того, как вытащил всё из квартиры Виёна. Пальцы постукивали по рулю, он нервничал, но будто уже всё решил, не намереваясь поворачивать назад.              Плавно припарковавшись, Юнги медленно опустил голову на руль. Сердце панически билось в груди, грозилось выскочить наружу, пока хрип скрёб стенки горла. Он снова здесь, а в голове миллионы вновь накрученных сомнений. Вслепую нашарив в кармане сигареты, сразу подкурив одну, альфа откинулся назад на сиденье, оперевшись на подголовник, — не было ни малейшей уверенности в том, что хоть кто-то будет доволен его решением, но что-то внутри вело именно к этому выбору. Чимин вернётся, он знал это. Был убеждён, пусть пропадал в гнусавой тоске ежедневно, не зная, что скрывалось за информационной тишиной с той стороны. Сощурившись из-за дыма, что завоевал бо́льшую часть салона, Мин затянулся ещё раз, обессиленно бросая руки на руль. Сигарета тлела впустую, трещала сожжённой бумагой, а Юнги готовился совершить очередной «последний» шаг.              Он не был здесь с того самого дня, как собрал вещи для Чимина. Сосредоточенно складывая в сумку одежду и предметы гигиены, Юнги рассчитывал вернуться сюда лишь с омегой, но собственное сознание играло против него. Подталкивало выйти из машины, кинуть в снег истлевший окурок, громко захлопнуть дверь и поддаться скрипучим звукам под ногами, пока путь до парадной Чимина не будет преодолён.              — Господи… Что ты творишь, — шептал он самому себе, проскользнув внутрь холла первого этажа вместе с одним из жильцов.              Развернуться никогда не поздно. Забыть, вычеркнуть, не делать того, чего не просили, но почему-то внутри рождалось непреодолимое желание очистить чужую квартиру, сделать всё, чтобы Чимин вернулся в дом, ничем не напоминающий болезненное прошлое, печальное настоящее, что станет тем же пережитком дней, когда тот выйдет из-за стен реабилитационного центра. Ладонь уже занесена над кодовым замком, а он выжидал секунды, позволяя сердечному ритму прийти в норму. «А сам-то ты справишься?» — шептал внутренний голос, пока подушечки скользили по чёрному экрану, вводя цифры, пропитанные ненавистью. 16.12.23. И это первое, что он хотел бы сменить, но однозначно не мог. Не имел никакого права. Призывной писк сигнализировал верность введённого шифра, а сердце Юнги перестало биться вовсе. Он снова здесь. Снова в стенах, что видели всё.              Набрав полные лёгкие воздуха, Юнги перешагнул порог, по-глупому надеясь найти в прихожей остатки феромонов, но тщетно. Чимин был повсюду и нигде. Темнота манила, призывала шагать дальше, к гостиной, где в попытках прислушаться к чужому состоянию было проведено бесконечное множество часов. Следом развернуться к кухне, где всё ещё лежала шахматная доска, за которой оголялись чувства и мысли. Нахмурившись, альфа крутился на одном месте, разглядывая до боли знакомые элементы интерьера, в которых крылось куда больше, чем просто предметы. В глазах саднили слёзы, торопящиеся скатиться по щекам, но он держался. Шумно дыша, Юнги осторожно ступал по гладкому полу, стремясь оказаться в кабинете, однако тело не слушалось. Две двери, поразительно близко друг к другу, — и он уже сворачивал в спальню, на ходу скидывая с себя куртку.              Он похож на одержимого. Ведомый искренними порывами, атакованный аритмией и тремором. Рухнув на постель, Мин подтянул ближе к себе подушку, на которой спал омега, уже зарываясь в неё лицом, когда осознание происходящего нагнало его. Это отчаяние. Душащее, не дающее шансов, наполнившее разум и сердце. Холодная ткань липла к взмокшей коже, но он не останавливался, снимая с неё хлопковый запах. Феромона Чимина здесь не было, но он всё ещё наполнял каждую вещь в этом доме собой. «Какая глупость», — прошептал Юнги в наволочку, не отстраняясь ни на секунду. В мыслях всплывали свои и чужие сомнения о возвращении омеги, о его лечении — они перемешивались с поглощающими воспоминаниями о каждой минуте в этой квартире, наконец даруя хотя бы мнимое, но спокойствие.              Нехотя отрываясь от постели, альфа осторожно упёрся в матрас ладонями, стараясь не сбить заправленное одеяло, и рвано выдохнул, опуская голову к груди.              — Соберись, ты здесь не для себя, — резко выплюнул Юнги, до белых точек сжимая веки и всё же комкая ткань узловатыми пальцами.              Сломанный — теперь его роль. Медленно опуская ноги на пол, постепенно садясь на кровати, он абсолютно ясно понимал, почему Хосок не дал ему работу, почему оградил от заказов, несмотря на откровенный протест и попытки споров. Это бессмысленно. Он бесполезен. Рисуя кончиками пальцев неизвестные узоры на одеяле, Юнги растерянно шикнул в пустоту, зачем-то воспроизводя в голове ночь Нового года, сожалея о том, что уснул так рано, о том, что покинул квартиру первым. Возможно, о том, что стал причиной, по которой Чимин снова был вынужден встать на заученный путь.              «Я не мог позволить им убить тебя».              Словно в тумане, он поднялся, заглядывая в ванную, будто искал там что-то или кого-то, прежде чем наконец вышел из спальни, шагая за соседнюю дверь. Ноги не слушались. Стоя на входе в кабинет, Юнги ломано поправлял волосы, то и дело спадающие к лицу, и не мог совершить ни единого движения. Он думал об этом всю дорогу сюда, прокручивал в мыслях картины, но даже на толику не представлял, что будет так… Так маняще остаться, так до судорог больно, особенно после свершившегося прощания. Кипы бумаг обрамляли пробковую доску на столе, пока слабый свет с улицы едва проскальзывал внутрь, сквозь закрытые шторы. Прошло полтора месяца, а Юнги будто не имел ни малейшего шанса избавиться от отравляющих рассказов, услышанных в этой комнате.              Запинаясь, он подошёл ближе, наконец решаясь на задуманное. Всего лишь прибраться, всего лишь стереть следы отвратительной жизни, с которой омега, он уверен, усиленно боролся. Руки сами чертили путь, подхватывая мусорное ведро из-под стола, а Юнги наблюдал словно со стороны в попытке отстраниться от реальности.              Документы летели в помойку, следом сдирались натянутые в никуда красные нити с доски — ненужные напоминания о самом ранящем, о самом болезненном. Альфа порыкивал с каждым резким движением, наконец синхронизируясь с собственным телом. Перед глазами размытое лицо Чимина, в ушах — его голос, а под пальцами хотелось бы чувствовать тепло его кожи, но последнего не было. Горестно выдыхая горячий кислород, Юнги комкал листы, остервенело отправляя каждый в ведро, стирая полностью. На грани истерики, на грани безрассудства и бешенства, пока пульс суматошно бился в мозг, который посылал импульсы по всему организму, призывая ускориться. Времени было предостаточно, но отчего-то внутри горели красные индикаторы, поторапливающие его.              С трудом затолкав последнюю папку в ведро, что тянуло руку тяжестью вниз, Юнги занёс ладонь над единственно оставшимся фото и замер. Джон. Квон Сонхо. Он не успел рассмотреть его труп, был отчаянно занят Чимином и ни капли не жалел об этом, но кропотливо сохранённая ненависть теперь прорывалась наружу. Комкая фотографию с чужим лицом, он рычал, со злостью зашвыривая смятый ком в помойку ко всему остальному.              Ни следа для будущего Чимина. Ничего напоминающего о старых травмах, людях, борьбе. Снова обуваясь, в который раз за день, альфа осёкся, смакуя сформировавшуюся мысль. Он тоже был напоминанием. О бессонных ночах, о тошноте и ранах, о новом выборе, и Юнги оставалось только надеяться, что его присутствие в жизни Пака не станет саднящим шрамом.              Всё происходящее не зафиксируется в памяти, останется чёрным пятном, исчезнувшим во тьме. Только обрывки. Слёзы в глазах, звук шредера, уничтожавшего собранную информацию лист за листом, неконтролируемые выбросы феромона, грусть и освобождение, идущие рука об руку, и очередная дорога, теперь до дома, где ждали только пустота и холод. Устало падая на собственную постель, не имея ни одной отсылки к приятным воспоминаниям, Юнги с головой накрылся одеялом, пропадая в толще ткани. Ночь подступала незаметно уже не в первый раз, а он ворочался, сгорая от желания поговорить с Чимином хотя бы несколько секунд, хотя бы мнимо разрешить себе поддерживать связь, хотя бы сообщить ему о своём безрассудстве. Вслепую шаря по тумбочке, высунув из укрытия только руку, альфа кусал губы, задыхаясь в плотности постельного белья, пока искал смартфон. Это очередное сумасшествие, новый виток, но он уговаривал себя, что имел на него все права. Чимин узнает об этом не скоро. Поймёт, только когда выйдет к нему навстречу, собирая подошвой летнюю пыль, но это единственное, за что Юнги мог цепляться, отказываясь верить в прощание навсегда. Разблокировав экран, альфа вдумчиво набирал текст, словно продумывал каждый символ на протяжении долгого времени, и, возможно, так и было, но в этом он уж точно никогда не признается.              27.02.2024       Мин Юнги:       Привет. Я был в твоей квартире. Не знаю, насколько это правильно, но мне показалось, что я должен, так что я убрал все следы твоего прошлого. Ты вернёшься, и этого не будет. Я не могу стереть всё произошедшее, да и не нужно, наверное. Я знаю, что ты справишься, но каждый день думаю о том, справлюсь ли я. Наверное, это возраст. Если бы мне было восемнадцать, я бы точно был уверен. Размышления приходят с годами, и я хочу думать о будущем. Я хотел бы, чтобы ты вернулся тем, кем сможешь принять себя сам.        11:47 PM              — Я думаю, что у всех нас есть шанс. Даже если железа не вернётся в норму — мы, по крайней мере, живы, так что думаю я счастлив. — Слова Чхве Субина, излишне говорливого омеги лет сорока пяти, громко отбивались в мозгу. Чимин старался не смотреть на мужчину, но перестать слушать не мог. — Не знаю, ждут ли меня мои дети, но, даже если нет, думаю, я смогу найти новый смысл жизни. В конце концов, я ещё достаточно молод. Сколько я тут, доктор? После операции прошло порядка семи месяцев, да?              Вся группа вместе с ведущим встречу Ли Джунхо повернулась к стене, зачем-то разглядывая цифры, будто можно было бегло посчитать прошедшие месяцы всего по трём лицевым листам. Четверо омег, один бета и Чимин, что настойчиво упирался, отказываясь следовать общему порыву. Он раздраждённо впивался пальцами в пластиковые подлокотники неудобного стула, уже жалея, что для него определили именно эту группу — тех, кто пережил рецидивы своих заболеваний, шёл на поправку или принятие. Юн Сандже посчитал, что это наиболее приятная компания для него, но именно здесь, в светлых стенах небольшой комнаты, в, казалось бы, дружелюбном кругу почти таких же омег Чимин чувствовал невообразимое раздражение.              С самого первого раза, стоило лишь перешагнуть порог, он ловил на себе затуманенные взгляды, следы мимики, что указывали только на страх, смешанный с отвращением. То же, что было в коридорах раньше, но теперь это стало ещё ближе, ещё реальнее. С озвученным несколько недель назад согласием в своей зависимости, с попытками превозмочь желание пробудить хоть что-то, Чимин чувствовал, что что-то менялось, но разобрать не мог. Что-то бурлило внутри, приносило только вспышки агрессии, пока выплёскивающуюся лишь на доктора Юна и физиотерапевта. Кошмары никуда не делись, казалось, только прогрессировали, а он задыхался каждую ночь, чтобы днём услышать очередное завывание на открывшейся для него групповой терапии, следом без какой-либо надежды пойти на гормональные процедуры и залезть в барокамеру для поддержания лечения организма, как говорили врачи, заглушая в себе невыносимое желание уехать прямо сейчас, и плевать, что произошло бы дальше.              Эти лица невозможные. Кривящиеся, будто он извергал самый стойкий из возможных запахов. Будто он был самым несчастным здесь и одновременно служил живым напоминанием о каждой чужой ране, и лишь благодаря врачам градус общего напряжения удавалось снизить.              Это тринадцатая встреча, а значит, второй месяц пребывания в центре реабилитации уже почти завершён, и он бы с радостью не считал, если бы Чхве не начинал каждый свой рассказ с обращения к календарю и описания своих эмоций от картинок над раскладкой чисел. Разделённый вертикально на три части — два оставшихся месяца сезона и один следующего, а сверху идиотская картинка. Отвлекающая, почти неважная, если бы не происходящая в его голове буря ассоциаций. Выводок утят, жёлтых, пушистых, маленьких. Чхве Субин говорил, что для него это было символом тепла, новой жизни, счастья, тогда как Чимина неминуемо отбрасывало в воспоминания о наркотике. Маленькие утята, несущие такой разный смысл. Из-за них Пак непроизвольно знал, сколько дней уже провёл здесь без единого ощутимого изменения. Из-за них он мог с точностью написать дату на очередной странице дневника, запретно обращаясь к Юнги. Прикрыв глаза, Чимин вытянул ноги вперёд, концентрируясь на вновь поднимающейся непонятной агрессии, стараясь успокоиться, но взять себя в руки словно становилось всё труднее с каждым разом.              — Простите, док, — с соседнего места послышался голос молодого омеги, вполне очевидно благоухающего феромоном время от времени. — Мы можем приоткрыть окно? Это невозможно терпеть каждый раз. Что?              Теперь всё внимание было приковано к Сон Ингуку. Действительно всё внимание — глубоко вдыхая и шумно выдыхая, Чимин рассматривал его, задрав подбородок выше. Чужой взгляд не отрывался от него, они пересекались в воздухе, сквозящим напряжением в который раз, и эта просьба играла новыми красками. Ингук хмурился, едва дышал, всем своим видом показывая недовольство от выпавшего постоянного соседства, и, если бы не врачи, если бы не вся ситуация в целом, Чимин бы давно разобрался с ним. Молодой, выводящий из себя из раза в раз, не вызывающий и толики сочувствия в связи с тем, что оказался здесь, он испускал крохи феромона, рассказывал о невероятно тяжёлом предательстве со стороны своего альфы, что оставил его после болезни, театрально смахивая слёзы, которых не было. Пак видел его насквозь, поглощая тошнотворно-сладкие запахи, которые то и дело прорывались наружу. Даже сейчас это всё казалось очередным фарсом, попыткой показать, что у него есть феромон, в отличие от всех остальных. Поправляя слегка отросшие волосы, Сон закинул ногу на ногу, не прекращая пялиться на Чимина, и это бы не закончилось так просто в этот раз, если бы не общий терапевт Ли.              — Всем будет холодно, Ингук, — мягко произнёс Ли Джунхо, отодвигаясь вместе со своим стулом назад, тем самым подавая пример остальным, чтобы расширить круг и отдалиться друг от друга. — Может, хочешь взять слово? Субин, ты же не против?              — Слово… — усмехнулся омега, на секунду отворачиваясь от Чимина. — А нужно? Я скоро выйду отсюда, а что толку? Я очень рад за Субина, что он убедил себя в том, что ему никто не нужен, но я вот всё ещё чувствую себя отвратительно. Если бы не болезнь, я бы не потерял альфу и…              — Боже… Да он бы ушёл от тебя в любом случае, — вклинился Пак, скрещивая руки на груди. — Ты вообще слышишь себя? Постоянно ноешь, лезешь ко всем.              Очерчивая комнату взглядом, следом закатывая глаза, Чимин ненадолго завис, ни капли не жалея о вырвавшихся словах. Ком раздражения скапливался под кадыком, пока группа смотрела то на него, то на Ингука, мечась, будто предчувствуя неминуемое столкновение. Это могло бы быть хоть немного забавным, но нечто подбиралось всё ближе, захватывая рассудок. Медленно расцепляя руки, всё ещё удерживая себя одной, второй Чимин проскользнул в светлые пряди, что больше не играли привычным лоском, и усмехнулся, уже видя, как пыжился другой омега, закипая всё больше и больше.              — Он бы не ушёл, если бы я не потерял феромон! — За взбешённым ором, что был сопровождён скрипом стула, последовала противная улыбка на розовых губах, и парень пригнулся ближе, проговаривая особенно едко: — Не слышал от тебя ни одного упоминания об альфе, Чимин-и, так, может, ты у нас тоже из ненужных никому…              — Замолкни, — рыкнув, оскалился Пак, снова хватаясь за подлокотники. До ощутимого скрежета, до побелевших пальцев.              — Ненужный, раз до сих пор шмонишь, как будто умирать собрался завтра?!              Карусель лиц проматывалась перед глазами. Его история, его жизнь, его альфа, тепло к которому так откровенно саботировалось. Ярость отравляла каждое из воспоминаний, просачивалась из-под кожи, и, казалось, Чимин чувствовал даже мелкие вибрации в шее, но это только злило сильнее — запаха не было. Вскочив, уже готовый наброситься, клокоча внутри от услышанных слов, он медленно повернул голову, склоняя её к плечу, снимая абсолютно пустые крохи воздуха рядом с собой. Это фальшь. Ничего. Толкнувшись языком за щеку, Пак перевёл немигающий взгляд на ближайший стул, где сидел Ингук. И если в его теле читалось напряжение на грани с неведомой болью, то в глазах плескалась надменность на пару с радостью, что тот смог поддеть его. Грудь вздымалась быстрее, Чимин пялился на омегу, сидевшего так близко, так доступно, чтобы хоть раз нарушить собственные устои и правила и напасть. Размазать. Показать место. Но низкий голос беты пугающе резко отбился в сознании.              — Чимин, сядь! — Поразительно, какое влияние имели слова терапевта среди всей сумбурности происходящего, но Пак всё ещё стоял, теперь глядя исподлобья на Ли Джунхо, отвлёкшего его достаточно, чтобы он не кинулся вперёд, ведясь на собственную агрессию. Пожилой мужчина смотрел неотрывно, едва заметно морщился, но не вступал в сосредоточенную борьбу с Чимином, перенося своё внимание на другого пациента. — Ингук, ты не можешь вести себя подобным образом на наших встречах.              — А где-то может? — вклинился Субин, облокачиваясь одной рукой на подлокотник и любопытно разглядывая каждого из них. — Он же не соврал о феромоне.              Вскрик терапевта, призывающий Чхве не влезать, прошёл почти незамеченным. Горбясь от болевых ощущений, что фантомно прошивали тело, Чимин метался взглядом по комнате, отмечая оставшихся омег, которые предпочли молчание яркому конфликту. Пытаясь встряхнуть плечами, отогнать от себя это чувство, он дышал всё громче, открыта сипя через рот. Эта провокация выходила из-под контроля, бесила до ужаса, колкими иглами впиваясь в грудную клетку, а Пак сходил с ума внутри своей головы, замечая, что все в маленьком помещении ёжились, будто были согласны.              — О чём он, блять, говорит?! — рык получился слишком резким, но размениваться на реверансы Чимин не спешил. Повернувшись в сторону терапевта, он сжал челюсть, уже чувствуя, как слюна наливалась во рту. — Что за бред?              — Чимин, успокойся и не выражайся!              — Не-е-т, — протянул он, медленно усаживаясь на край жёсткого стула и наклоняясь вперёд, — какого хрена эта фифа считает, что может тыкать хоть кому-то здесь в отсутствие феромона своими придумками?! — Тон повышался сам по себе. Вырывался в комнату вкупе со сбитым дыханием, сквозил непониманием и ненавистью. В очередной раз посмотрев на раздражавшего омегу, Чимин клацнул зубами, пугая того, заставляя дёрнуться. — Если бы я мог, Сон, ты бы уже задохнулся к чёрту.              — Но ты можешь…              — Субин!              Чимин слышал пререкания врача и Чхве, где-то глубоко в сознании даже фиксировал чужие слова, но пазл отказывался складываться. Это невозможно. Абсолютно противоречило даже самой примитивной логике — он мучился два месяца, страдал, пытаясь не провоцировать медбрата на очередной укол успокоительного. Посещал процедуры, сдавал анализы, придерживался глупого режима и меню, чтобы восстановить сопутствующие его зависимости проблемные точки организма, но так и не чувствовал ничего. Сердце отчаянно билось, пока он не сводил взгляда с Ингука, нахально развалившегося на стуле совсем рядом с ним, оставалось лишь протянуть руку, чтобы это ощущение общего обмана исчезло, кануло, больше не трогало его, но…              — Чимин, ты пахнешь смертью, — прошептал Субин, приближаясь к нему с другой стороны. Его ровный голос отбрасывал в самое страшное, провоцировал мурашки по спине, заставлял трястись от таких похожих и одновременно ранящих слов. — Я даже ночью чувствую, как из твоей комнаты тянет феромоном. Может, тебе рано проходить реабилитацию?              — Ч-чего…              Растерянно повернувшись к старшему омеге, Чимин встал, равняясь с ним. Стук сердца переходил в сумасшедший ритм, угнаться за которым было невозможно. Грохот в голове завоёвывал всё пространство, спускался ниже, отбиваясь тряской конечностей. «Не может быть», — подумал он, пялясь на Чхве, следом смотря на терапевта. Изменение чужой мимики теперь становилось совсем очевидным, понятным, говорящим само за себя. Сжав ладони в кулаки, натужно дыша, Чимин мог догадаться, что влиял на всех присутствующих до ноющей боли, но не останавливался. Только пятился назад, судорожно моргая. Это не больнее смерти, не хуже, чем прощание с Юнги, но предательство медперсонала и остальных заползало в самые потаённые участки его тела. Шаг за шагом медленно продвигаясь к выходу, он чувствовал себя зверьком в цирке, обезьянкой, что могла сойти с ума в любой момент и напасть, — никто не говорил ему правды, заставляя глотать пилюли и лежать под капельницами.              — Пак Чимин, сядь на своё место, и мы продолжим встречу, — тихо произнёс Ли Джунхо, привставая с места и вытягивая руки перед собой, будто пытался показать, что не нёс угрозы. Будто именно Чимин мог стать опасным в любой момент, и это поднимало новую волну злости, выводя её на бессчётный круг. — Давай все поделятся с тобой своими наблюдениями.              Это смешно.              — Нет… — Уперевшись спиной в стену, Чимин слепо нашарил дверную ручку, уже хватаясь за неё, но не спешил разворачиваться и выходить. Все смотрели на него, откровенно ждали выпада, и он вёлся, отпуская себя. — Вы сейчас серьёзно? Я второй месяц здесь, второй месяц хочу сдохнуть от того, что не чувствую феромона, пока все вы знали об этом и молчали?! — Ткань белой свободной рубашки липла к взмокшей коже, он скрипел зубами, ими же кусая пухлые губы, не желая сдаваться. Наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, Чимин не отдавал себе отчёта в том, что наверняка походил на умалишённого. — Думаете, я сейчас успокоюсь и сяду, сложив лапки, чтобы послушать, как же ахуенно пахнет помирающий человек?              — А был бы у тебя альфа, он бы тебе сказал? — раздражающе гадко спросил Сон Ингук, закрываясь надменной позой.              Пара секунд. Всего ничего, чтобы просветление в мозгу напомнило о словах Юн Сандже, не раз отрабатывающего с ним рецидивные вспышки. Только теоретически, только на словах и предполагаемых действиях, будто знал, что когда-то эти знания пригодятся ему, но… «Конечно, блять, знал», — прошипел в мыслях Чимин, отталкивая от себя отрезвляющий образ, погружаясь в другой. Тот, что провоцировал Сон, надеясь вывести его, уколоть и ранить, не осознавая, что делал хуже только себе.              Тёплые ладони Юнги плавно скользили по его рукам, мяли мышцы, перемещаясь к шее, но всё — лишь иллюзия, которую Пак, наконец, позволял себе, ошибочно цепляясь за эту иллюзию. Сталь постепенно добиралась до него, рассеивала дымку миража за спиной, и он уже вдыхал омертвевший запах, втягивая ноздрями сильнее, до полного безумия. Чувствуя, как зубы прокусили тонкую кожу губ, как кровь тягучими каплями отпечатывалась на языке, Чимин выдыхал гораздо чаще, чем впускал в себя кислород, собственным феромоном не позволяя приблизиться к себе ни врачу, ни вдруг спохватившемуся Субину.              В комнате словно остался только он, сталь и сладкий запах Ингука, на пару с владельцем. Пальцы впивались в дверную ручку, до металлического скрежета стискивая её, а Чимин не отрываясь вглядывался в чётко очерченное лицо омеги, вспоминая каждое секундное столкновение с ним. Светлые коридоры полнились людьми в определённое время дня, заученное донельзя, и если раньше Пак не обращал внимания на горящий ненавистью взгляд, принимая его за очередной сочувствующий, то сейчас картинка виделась иной. Он напоминал. Напоминал и отбрасывал Сона в прошлое, в яркие стадии болезни просто своим присутствием. Своим феромоном. Чужие слова никогда не трогали — иммунитет к ним выработался так давно, что и не вспомнить, но, проигрывая каждую услышанную фразу об альфах, о нём самом, что с коляски снова встал ровно, Чимин закипал. Больше не хотелось уйти. Почти физически чувствовалась необходимость в том, чтобы подавить такого же, как он сам. Омегу. Очевидно слабого, очевидно зарвавшегося, очевидно отвратительного.              — Заткнись нахрен, пока я не размазал твоё тупое лицо. Ты меня уже достал, — проскрежетал Чимин, выпячивая грудь вперёд, сжимая и разжимая кулак свободной руки. — Но теперь хотя бы понятно, почему ты такой говнюк. Хотя бы процентов на пять понятно. — Расплывшись в улыбке на последней фразе, Пак повернулся к Ли Джинхо, издевательски кивая ему, уже поворачивая дверную ручку за своей спиной. — Спасибо, док. Спасибо, что так вовремя открыли мне глаза.              Он больше не слушал. Покинув общий зал, улавливая попытки остановить себя, Чимин нёсся прочь, стремясь в свою комнату. Если он был руинами, то это заброшенный город, спасать который никто не собирался.              Прерывистое дыхание сбивало шаг, омега с трудом различал абсолютно одинаковые коридоры, путаясь на поворотах к жилому крылу. Ладонь опиралась на стену, горела от трения, от силы, которую он вкладывал в этот спасительный жест, лишь бы не свалиться с ног. Ни одного препятствия, ни одного крика или касания, чтобы остановить его, не было — он просто ушёл, просто сбежал, повторяя в мыслях все методики, которые психиатр вдолбил в его сознание. Снова вытаскивая запрещённый образ, утопая в нём, Чимин силился понять, почему Юнги так действовал на него, но сейчас, в совокупности со всеми чужими речами, даже он не мог помочь.              «А что, если и не хотел помогать?» — пронеслось в голове, и Пак замер на месте.              Стоя всего в одном повороте от собственной комнаты, уже угадывая идентификационные номера, соседствующие с ним, он сильнее стиснул пальцы, продирая тонкую кожу о ребристость стены, но даже не шелохнулся. Злость заворачивала на второй круг, больше не пугала своим присутствием, обласкивала клокочущую железу, вытаскивая наружу всё самое худшее в сопровождении стального феромона. Ему не хотели помочь. Никто. Пот мелкими каплями катился от загривка к позвоночнику, раздражал кожу. Больше не мучаясь — смакуя, Чимин прикрыл веки и глубоко вдохнул, насыщаясь первобытной агрессией, собранной по крупицам, преподнесённой ему самому на блюдечке. Если ничего не выйдет, если вся эта затея лишь очередная глупость — пусть так, он пытался, но смириться не мог.              Мелко порыкивая, омега отстранил от стены свою ладонь, оставляя на ней красные отпечатки пальцев, и ринулся дальше по коридору, предчувствуя, как вот-вот сорвётся. Всего несколько мгновений. Несколько шагов. Он не мог поговорить с Юнги, не мог увидеть его лицо, но десятки уже написанных записей в выданном блокноте пестрили итогами их разговоров, его буднями, его чувствами и опасениями. Он сделает это снова.              Хлопок двери стал неожиданностью даже для него самого — излишне громкий, заставляющий дёрнуться. Подскочив к постели, Чимин рухнул на неё, игнорируя скрип матраса, игнорируя тонкий голос здравости, что шептал ему остановиться. Он яростно листал исписанные страницы, сквозящие тоской и болью, чтобы оставить на них свой гнев и разочарование. Всё могло быть правдой, всё могло быть даже хуже. Сбито нацарапав в углу страницы дату — «4 марта 2024 года», Пак яростно рыкнул.              «Ты такой подонок, Мин Юнги!              Я ненавижу тебя, ненавижу всё, что ты заставил меня сделать! Я здесь только потому, что ты не сдержал своё обещание. Они кормят меня, закармливают так, как никогда в жизни. Я хожу на сраные встречи с группой через день, сижу в идиотской барокамере, глотаю таблетки и лежу под капельницами, лишь бы стать нормальным, и что? Что? Я никому не нужен, вот ведь сюрприз, да?!              Ты отправил меня сюда, чтобы скинуть меня со счетов? Ни хрена не выйдет. Я убью тебя. Убью, когда выйду отсюда, потому что знаю, что, сколько бы дней я ни сосчитал, тебя не будет за воротами, когда всё это кончится. Я ненавижу быть слабым, но ты сделал меня таким. Это так лицемерно — быть там, за стенами, и считать, что мне так будет лучше! Чёртов лицемер! Ты будешь мучаться хуже, чем я, я позабочусь об этом!              Рассказать тебе о моих днях? Групповая терапия, физиотерапия, таблетки, таблетки, витамины и снова таблетки, еда, общественный труд, чтоб его, блять, тупые фильмы для омег. Пару мыслишек о том, как же там альфа, которого я признал, чтобы потом на очередной групповой терапии услышать, что никого здесь не забирают, что всё враньё, а следом на индивидуальной встрече с Сандже говорить о важности принятия проблемы и путях преодоления. А ещё знаешь, оказывается, мой феромон никуда не девался, блять! Только я его не чувствовал, но вот, ура, прошло два месяца, Юнги, я чувствую, что могу убить просто собой. Здорово?! Этого ты добивался? Ты, наверное, так счастлив избавиться от такой ноши, как я.              Надеюсь, ты счастлив в своём тупом уединении».              Отбросив ручку в сторону, Чимин рухнул на постель, зарываясь в углы одеяла. Слёзы, рычание, запах — всё смешивалось между собой, приносило только пульсирующую боль, температуру и невозможность принять тот факт, что он неполноценный. Из последних сил поднявшись, ломано подойдя к двери, Пак приставил к ней стул, блокируя углом наклона вход. Он не выйдет. Не позволит кому-либо зайти. Останется здесь, погребённый под собственными отчаянием и ненужностью.              04.03.2024       Мин Юнги:       Я так привык писать эти сообщения в никуда. Сегодня я проезжал мимо твоего дома, не зная, почему наворачиваю круги из раза в раз, но, видимо, я становлюсь всё более сентиментальным. Добавь себе этот пункт в свой список шуток надо мной. Надеюсь, ты в порядке и лечение идёт тебе на пользу. Хосок не допускает меня к работе, но я понял, что это к лучшему. Наверное, я пока не могу сосредоточиться на чём-то, кроме мыслей о том, чтобы ты был в порядке.              С прошлого сообщения ничего не поменялось. Я всё ещё люблю тебя.       10:33 PM              Жар растекался по коже. Переваривал разум, погружая в агонию. Чимин уже больше недели не выходил из комнаты, открывая дверь лишь для того, чтобы взять еду и снова закрыться. Терапевт, психиатр, медбрат, физиотерапевт, даже Субин, пытались проникнуть к нему, но неудачно. Он не вставал, лениво ел, мелко пережёвывая полезную пищу, не имеющую ни вкуса, ни запаха. Казалось, что игнорирование расписания шло на пользу — не было ничего глупого в буднях, скованных откуда-то взявшейся тоской. Фантомно он чувствовал запахи, их было много, всегда разные, всегда манящие, откликающиеся, но незнакомые.              Все, кроме одного.              Лесная кора и амбра, которые каждая частица его собственного организма впитала и запомнила, приходили чаще всего. Стояли за каждым всполохом незнакомых нот, погружённых в сталь. С трудом перевернувшись на бок, Чимин почти ткнулся кончиком носа в стену, зачем-то вспоминая, как теснился с Юнги на одном диване, как жался к нему в поисках тепла и помощи, как жилистые руки поднимали его, успокаивали, гладили.              «Мне так одиноко», — просипел омега в подушку, обхватывая себя ладонями в пустом объятии. Он отказывался признаваться, отказывался даже думать об этом, но мысли настойчиво лезли в голову, крича о том, как он скучал, как был подавлен. За прошедшее время, успокоившись, он не раз поднимал с пола истрёпанный гневом блокнот, думал вырвать кричащие листы, скрыть, но уговаривал себя не делать этого. Это всё ещё оставалось частью него самого. Частью правды, сокрытой в стенах клиники, где он вынужденно глотал пилюли и капсулы, пытаясь восстать ради чего-то большего. Лишь изредка заполняя белые листы, то и дело зачёркивая часть из выползающих слов, Чимин терялся в днях из-за сонливости, сбившись со счёта где-то на шестом. Пальцы с трудом удерживали ручку, но даже в первой строчке он не мог быть уверен без прошитого ненавистью календаря с жёлтыми утятами.              Болевой стон отвлёк от размышлений. Вытягивая ноги, переворачиваясь на спину, Чимин пытался погасить огненные всполохи по всему телу — они облизывали позвоночник, заставляли ёрзать. Вслепую шаря рукой по тумбе, слыша, как на пол падали бессчётные блистеры и склянки, омега пытался найти ту самую полоску таблеток, выписанных гормональным терапевтом. «Это не поможет сразу, но в комплексе с витаминами и процедурами препарат должен подтолкнуть твою железу к восстановлению работы». — Снова прокручивая в голове слова доктора Кана, он искал в цветных пилюлях свою надежду, принимая их строго по графику, и это единственная постоянная, которую он не нарушал.              — Агх… — проскулил Чимин, до белых мушек сжимая веки.              С трудом открыв глаза, он привстал на локте, всматриваясь в пространство тумбы у кровати. Среди десятка опустевших упаковок нужная будто подсвечивалась, наконец выделяясь для него. Последняя. Шумно сглотнув слюну, проталкивая ком ниже по горлу, омега подхватил блистер, выдавливая из него таблетку, сразу закидывая её в рот. Фантомный голод пытался вырваться наружу, словно проводил параллели между старым, позабытым состоянием и тем, что происходило сейчас. Размазанный взгляд блуждал по комнате, Чимин дышал чаще, сохраняя хриплость в бронхах, пока не наткнулся на осточертевший лист на стене.              — Я не руины, — сминая в кулаке пустую упаковку, просипел он, чувствуя, как капли пота скатывались вдоль загривка.              Упав на подушку, зарывшись в одеяло и подтянув колени ближе к груди, Пак не мог выровнять ритм вдохов и выдохов, путаясь в очерёдности. Что-то грозилось настигнуть его, он будто давно бежал, погружённый в сотни запахов и феромонов, но боролся.              Сражение крылось в каждом дне: в самом первом, где, гонимый злостью, он отказался даже есть; в последующих трёх, где он гневно захлопывал дверь, стоило лишь забрать поднос с едой; в четвёртом и пятом, когда Юн Сандже садился в коридоре, уперевшись спиной в белое панельное дерево, и говорил с ним о позитивных и негативных путях, по которым он мог пойти, призывал к соблюдению выверенных векторов, которые Чимин выбрал сам; с шестого и по сейчас, когда он потерял очерёдность дней, провалявшись без сознания неизвестное количество времени, впервые заметив яркую россыпь ароматов.              Рассредоточенно глядя на лежавший на полу блокнот, омега кусал губы, сдирая кожу, пока пульсация в шее заставляла задерживать дыхание и отталкивать от себя враждебные ноты, настроенные против него самого. Вылезая из-под одеяла, всё ещё корчась от боли, против которой не было средств, Чимин вспоминал тот вечер, когда под дверь пропихнули несколько упаковок с таблетками, что обычно выдавались лично в кабинете врача или передавались с медбратом. Он не ждал этого поглощающего безумства, но даже так надеялся, что хоть какая-то из пилюль принесёт спокойствие, сродни тому, что он получал в собственной квартире. Нагибаясь к полу, кряхтя, омега пытался поймать утекающие листы, поднять блокнот, но всё плыло перед глазами, выставляя новые преграды.              — …/03/2024, — наконец, вдавливая ручку в бумагу, написал он, не прекращая смаргивать просящиеся слёзы.              «Я не знаю, какой сейчас день, но допустим, что это пятнадцатое марта. В таком случае впереди ещё 120 дней, Юнги, и я хочу верить, что ты приедешь, но могу ли я? Не смотри на то, что было выше, эта грязь не для тебя, мне немного стыдно. Я не знаю, что происходит, но что-то меняется очень стремительно. Я хочу говорить с тобой, хочу извиниться, потому что я не разрушенный — нет. Это неправда.              Последнее, что ты сказал мне, — что ты любишь меня, и глупо будет сказать, что я не верю этому, да? Я знаю. Пытаюсь сделать хоть что-то, Юнги. Мне то жарко, то холодно, иногда всё сразу, но я продолжаю пить таблетки. Запахов так много, даже сейчас, я пишу тебе, а вокруг сплошная сталь, но ведь и в ней есть смысл? Доктор Кан (мой гормональный терапевт, если ты забыл) и Юн часто говорили мне об этом, но только сейчас я понимаю, что я даже в этом идиотском запахе. Это ведь я? Ты чувствовал её так долго, насколько честно это по отношению к тебе? Как часто ты хотел уйти, просто видя во мне напоминание каждый раз? Это ужасно.              Мне жаль. Я не хочу быть вечной отсылкой к твоему болезненному прошлому, Юнги, но в то же время надеюсь, что не стану этим самым прошлым. Чёрт, было бы проще, если бы нам позволяли видеться или говорить, но они всё ещё считают, что это принесёт больше вреда, чем пользы, хотя я и не понимаю этого. Прости, что не писал тебе.              Просто забери меня через 120 дней или сколько бы их ещё ни было. Я чувствую феромон, значит, шансы есть».              Неожиданно громко поставив на стол кружку, Юнги дёрнулся, когда пальцы обдало горячим кофе. Жидкость стекала по фалангам, оставляя покрасневшие следы, заставляя альфу протяжно шипеть и винить собственную невнимательность. Он рассредоточен, почти потерян. В чужой квартире, что стала родной за когда-то прошедшие два месяца, за последнюю неделю, что он провёл здесь в одиночестве, придумывая несуществующие отголоски феромонов. Тело, замученное гоном, было повреждено не впервые, но прошли всего сутки, как последние симптомы сошли на нет, так что он знал, что слаб и возможный след останется с ним. Опустив ладонь под холодную воду, Юнги с пустым взглядом промывал наливающийся ожог, зачем-то проводя параллель с тем, как горел сам, застигнутый организмом врасплох. Он не почувствовал сразу, так же, как и сейчас, не распознал ведущих знаков, полностью разбитый отсутствием Чимина рядом, которое так и не стало привычным.       Пять дней назад, в который раз проезжая мимо дома омеги, ни разу не решившись зайти внутрь после уборки, Юнги внезапно ощутил тошноту и жар. Круги перед глазами становились всё больше, мешали обзору, тряска в руках распространялась по всему телу, отвлекая от ведения машины. Нахмурившись, альфа сместился с проезжей части, останавливаясь почти напротив парадной Пака, и это казалось одной из очередных шуток судьбы, но двигаться становилось всё труднее. Душащий шар поднимался по горлу выше, снова опускался к лёгким, затрудняя и без того сбитое дыхание, а пульс в ушах грозился оглушить. Опустив голову на руль, Юнги невидяще выискивал рядом с собой оставленную бутылку воды. Глоток за глотком стараясь притупить ощущения, он лишь распалял собственную жажду, собственные горечь и тоску, лишь в тот момент вспомнив о графиках и календарях, напрочь проигнорированных им. Можно было вызвать такси, позвонить в скорую, потому что ещё никогда прежде, кроме самых первых разов, ощущения во время начала гона не были такими яркими, настолько неконтролируемыми, но всё внутри скреблось и просилось выйти на улицу, пройти пару десятков метров, ввести знакомый код и упасть на пороге чужой квартиры. Юнги шёл за этим воем в своей голове.              161223, снова.              Организм перекручивался канатами, полыхал под натиском температуры и гормонов, что выплёскивались слишком ярко. Прихожая погружалась в ароматы леса и амбры, пока перед глазами альфы маячила чернота. Он не вспомнит деталей, не поймёт всех мотивов, но, падая на постель Чимина, зарываясь в нетронутые простыни и одеяла, Юнги чувствовал, как что-то внутри него успокаивалось, будто нашёптывало ему, что так он справится.              Три дня тумана, воя, нестерпимой боли и ни одной таблетки блокатора, ни одной попытки помочь себе хотя бы чем-то, кроме приятных воспоминаний о тёплом теле под пальцами, об измученной улыбке и бессчётных ночах сражений с собственными чувствами, что не могли кончиться как-то иначе, чем свершиться. Ведя носом вдоль чужой подушки, снимая только запах кондиционера для белья, Юнги сам придумывал цветы ванили, не имея возможности подняться на ноги, чтобы добавить в воображение реальные отблески табака от выкуренных сигарет. Жар растекался от кончиков пальцев ног до самой макушки, пот лился градом, а под веками лишь один образ, которого требовало всё нутро. Человек, который мог запросто отказаться от него, когда пройдёт ещё три с половиной месяца.              Юнги не жалел ни о чём. Ни о ночах, посвящённых уходу за Чимином, ни о днях, проведённых с ним, ни о том, что сдался омеге от и до. Даже если это разобьёт его, даже если тот не сможет смотреть на него без напоминаний о прошлом, даже если обвинит его во всём произошедшем — он и сам неплохо справлялся с последним. Любовь, поселившаяся в сердце, приносила страдание, но и оно было другим. Не тем, что он испытывал, потеряв папу и Виёна. Тем, что обласкано надеждой, горячим чувством в груди, и, не вставая с мягкой постели, альфа погружался в безумие, жадно выстанывая до боли родное имя.              От мыслей отвлекли писк кнопок и почти незнакомый голос. Испуганно озираясь, всё ещё сохраняя лёгкую тряску в руках, Юнги наскоро протёр стол, избавляясь от следов собственного разрушения, и, отряхнув свободную футболку, замер, вслушиваясь в чужие слова, что вылетали слишком громко и быстро.              — Да-а, да, Хосок, я приеду вечером. Я же обещал, — слышалось из прихожей, вместе со стуком снятой обуви об пол. — Нет, я сейчас на работе, так что мне некогда. Ну, конечно, это обязательно. Всё в порядке, что со мной может произойти? Ах, боже… — Не двигаясь с места, Юнги наблюдал, как омега с синими волосами медленно проходил в гостиную, не замечая его. Тэхён, как он помнил, прижимал телефон к уху, пытаясь стянуть с себя огромное пальто, а альфа путался в веренице вариантов оправданий своему присутствию здесь, не в состоянии выбрать один из роящихся в голове. Встав напротив дивана и уперевшись в него одним коленом, парень медленно осматривался, поворачивал голову от ряда двух дверей, вдоль окон и дальше. — Поэтому я и захотел переехать обратно к себе, ты невыносимый директор, если ты послал кого-то из своих детективов наблюдать за мной, то, поверь мне, я узнаю, и тогда можешь не ждать меня на уж… ужин. — Они столкнулись. Взгляды впивались друг в друга, и Юнги почти физически чувствовал напряжение, скользнувшее в чужих мышцах, пока Тэхён судорожно искал, за что ухватиться, и сбито прощался, пытаясь не выдать волнения в тоне, очевидно соврав о своём местоположении. — Всё, я перезвоню, уже вижу клиента, у меня встреча.              Это могло бы быть неловко. Юнги мог бы чувствовать себя подростком, которого застали на чужой вечеринке без разрешения взрослых, но он ощущал страх омеги, видел, как тот судорожно рылся в большой сумке, и эта нервозность передавалась ему. Медленно подняв руки, он хотел обойти стол, но, заметив, как на этот жест дёрнулся Тэхён, остановился.              — Эй… Мы уже виделись, — осторожно произнёс Юнги, опираясь ладонью на обеденный стол. — Мин Юнги. Ты приходил сюда, когда искал Чимина пару месяцев назад…              — Ч-что? — тупо пялясь, переспросил омега, но заметно расслабился, опуская плечи. — Ох, боже… Простите, господин Мин, я… Я не ожидал, что тут кто-то будет. Похоже, вы чувствуете себя уютно тут.              Заинтересованный взгляд Тэхёна скользнул по столу, где расположилась набитая до отказа пепельница, остатки утреннего кофе, переместился на домашние штаны Юнги. Парень смотрел с немым укором, словно вспоминал их единственную встречу, но хотел отнюдь не извиниться за свою былую резкость, а добавить ещё пунктов.              — Можно просто хён, давай без этого… Я объясню, — устало выдохнул альфа, поворачиваясь к кухонным тумбам и вытаскивая с полки ещё одну кружку. — Будешь кофе, Тэхён? Я ничего тебе не сделаю, прекрати, пожалуйста, так пялиться. Ты мне тоже ничего не сделаешь.              — Хён? — едко повторил парень, подходя ближе. Юнги слышал его шаги за собой, но старался держать себя в руках.              Близость чужого омеги была неприятна. Прошивала трясущиеся руки, окутывала тело, жаля уколами, и Тэхён не помогал, когда с силой дёрнул его за плечо, разворачивая к себе. Место под прикосновением будто за секунду налилось синяком, но Юнги знал, что это очередной обман организма — он просто не хотел чувствовать кого-то, кроме Чимина, нуждался в нём слишком отчаянно, до боли в сведённой челюсти. Перед ним невиновный парень, который не знал и крохи того, что произошло, оставался в добром неведении, пусть и пришёл сюда, очевидно, скучая по другу, а в мыслях Мина лишь яростное собственничество и нежелание делить пространство с незнакомой фиалкой, что уже продралась в ноздри.              — Хён. Я старше тебя, — прошипел Юнги, поглядывая на длинные пальцы, что впились в его кожу через футболку. — Сядь за стол и объясни, зачем ты пришёл, соврав Хосоку.              — А-а-а, так ты из следящих, хён? — делая упор на обращение, притворно рассмеялся Тэхён, но противоречиво уселся на стул, громко отодвинув его в сторону.              — Мне, по-твоему, нечем заняться?              «Омега Чон Хосока. Лучший друг Чимина», — повторял мысленно Юнги, пока пытался удержать в руках кружку со свежесваренным кофе и снова не обжечься. Он уговаривал себя в том, что не должен испытывать ревность, просто не мог, но до зуда под кожей не хотел делить завоёванные метры с каким бы то ни было феромоном. Здесь всё пахло лесом, пропиталось амброй за время гона, и только бушующая ярость и непонимание Тэхёна, вероятно, не позволяли тому заметить это. Мелко порыкивая, сдерживая пугающие звуки в груди, Мин быстро поставил кофе перед парнем, тут же разворачиваясь к тумбам снова в поисках спасительных сигарет. Теперь лишь они дарили близкий запах, и он, подобно чокнутому, вёлся на эту иллюзию. Позади доносились какие-то недовольные вопросы, но Юнги не слышал, даже не пытался разобрать. Один лишь тон Тэхёна говорил о том, что тот в полном раздрае и бешенстве, он дышал прерывисто и громко, и звуки его вздохов были единственными, что пробралось в раздражённые рецепторы альфы.              — …И ты просто не можешь приходить, когда тебе вздумается! Стоп… Твой запах… Ты… — Замолчав на секунду, угомонив нарастающий психоз в голове Мина, Тэхён резко вскочил, почти задевая поданную кружку, едва не опрокинув её, и снова сел. — Прости. Чёрт! Ты альфа Чимина! Я чувствовал на нём твой феромон!              — Боже, прекрати так орать, — сощурился Юнги, поднося сигарету к губам и крепко затягиваясь до ощутимо слышимого треска табачной бумаги. — Не знаю, могу ли я так уверенно сказать, что я альфа Чимина, но да.              — В смысле не можешь? — потупив взгляд, спросил омега, тут же медленно сжимаясь. Подтягивая ноги на стул, он становился всё меньше, обхватывая собственные колени и укладывая на них голову. Синие пряди прятали лицо, но Юнги не нужно было видеть его, чтобы почувствовать, что тому больно. Чужой шёпот лишь подтверждал это. — Может, хоть ты объяснишь мне, где он на самом деле?              Подхватив со стола набитую пепельницу, Юнги запрыгнул на пустую тумбу, склоняясь вперёд. Локти устроились на коленях, он внимательно смотрел на парня перед собой, считывая вероятность фарса, но не находил и секунды лживости в нём. Казалось, что сейчас перед ним был человек, кто, как никто другой, понял бы, что чувствовал он сам, — потерянный, загримированный спокойствием, скрывавший всё, что гноилось внутри, не имея выхода.              — Хосок ничего не сказал тебе, да?              — Ты знаешь обо мне и… — на секунду вздёрнув нос, спросил Тэхён, сразу понимающе кивая, будто это было так очевидно, что он пара распределителя. — Хосок, он… Не то чтобы хочет или когда-либо хотел говорить со мной о Чимине. Это сложно. — Постукивая длинными пальцами по краю стола, пытаясь сосредоточиться, омега хмурился, словно решался на то, чтобы говорить. Подняв глубокие карие глаза на Юнги, он проскулил, мгновенно теряя набранную смелость и резкость, роняя голову на колени, продолжая говорить теперь уже приглушённо: — Я пришёл сюда прибраться, подумал, что мне станет легче и, может, не так… Стыдно? За то, что погрузился в какого-то другого человека, но тут ты, Юнги-хён, и я уже ничего не понимаю.              — Я не был тут всё это время, просто… — Новая затяжка скрывала трясущийся голос и несвойственный ему страх. Страх открываться, сказать лишнего, разрушить те стены, что Чон вознёс вокруг ни в чём не виновного человека в попытке эгоистично оградить того от жестокой правды. Выдохнув дым к потолку, прикрыв веки, Юнги мысленно старался просчитать их диалог, но тупая боль резала сердце, умоляя поделиться хотя бы немного. — Просто мне было плохо и самым разумным казалось прийти сюда. У Хосока свой взгляд на ситуацию, Тэхён, так что…              — Где он на этот раз? — перебил омега, вытягивая руки поперёк стола, почти склоняясь перед Юнги. — Пожалуйста… Пожалуйста, скажи мне правду, потому что я устал притворяться, что меня это не беспокоит и что я могу жить дальше, не думая об этом. Особенно тогда, когда Чимин сказал, что объявлялся кое-кто из прошлого.              — Оу. Из прошлого… Да. Джон, — не думая, выпалил альфа, но даже не попытался себя отдёрнуть.              Ярость просачивалась по соседству к тоске, забирала себе главное место, стоило лишь вспомнить всё, через что пришлось пройти за слишком короткий срок. Всё, что этот человек сделал с ними. С Чимином. Глаза застилали воспоминания — снова тёмная гостиная, почти бессознательное тело Пака в его руках, остатки надежды, что гасли так же быстро, как он гнал машину вперёд.              — Ты знаешь? Ну конечно, ты же его альфа. Он должен был рассказать, конечно. Я просто привык, что об этом знаю только я.              Тихий голос Тэхёна едва пробивался сквозь оглушительную пульсацию и вибрацию железы. Юнги догадывался, что наверняка выплёскивал слишком много феромона в кислород, но остановиться не мог. Кровавые полосы фантомно утекали по рукам, жгли кожу, мучили своим присутствием на грани памяти. Зло туша сигарету о дно пепельницы, позволяя старым окуркам вывалиться на столешницу, он перевёл немигающий взгляд на парня, стараясь найти в нём хотя бы секундное спасение от гнева, зная, что не смог бы навредить ему.              — Этот человек мёртв, Тэхён, — прохрипел Юнги, внимательно следя за изменениями на чужом лице. Успокоения не было. Ненависть захлёстывала и подталкивала дальше. Спрыгнув с тумбы, он подошёл ближе и, оперевшись на стол, навис над омегой, выплёвывая: — Я удивлён, что даже это Хосок не сказал тебе, или же ты сейчас хорошо играешь, не могу знать. Чимин убил его.              — Не-е-е-т. Он не мог. Он же… — Тэхён проглатывал буквы, полностью выпрямился на стуле, но не рисковал встать, явно чувствуя давление Юнги. Он моргал излишне часто, говорил тише, натужно кусая губы. — Это же Чимин. Да, он может быть резким, грубоватым, но он не мог. Он омега.              Омега. Смех вырвался сам по себе, наконец сбивая пелену злости. Оторвав одну руку от столешницы, всё ещё опираясь на неё второй, Юнги развернулся вполоборота, глядя в потолок. Под веками прятались слёзы от слишком резких перемен настроений, запахов вокруг, новых напоминаний, но образ Чимина всё равно оставался самым ярким. «Да, он определённо омега, но это ничего не значит», — подумал он.              — У меня для тебя плохие новости, ты ничего не знаешь об омегах, — шутливо произнёс вслух Юнги, подбирая позади сигареты и пепельницу, усаживаясь за стол.              — И где он? Он… Чёрт, и что теперь? Нет, этот ублюдок заслуживает этого, но теперь… Боже мой… Где сейчас Чимин? — Тэхён вскочил с места, метался по небольшой кухне, прикусывая ноготь на большом пальце, садился и снова вставал. — Я должен… Должен хоть как-то…              — Эй. Успокойся. Он, если можно так сказать, в порядке. — Протянув руку, Юнги схватился за худое запястье и с силой подтолкнул омегу обратно на стул. Что-то внутри скреблось, заставляя жалеть о том, что не сдержался, но было уже поздно. — Хосок прав, что ваши отношения с Чимином совсем не наше дело, так что не я должен рассказывать тебе всё. Я не могу говорить за него.              Видя непонимание на чужом лице, Юнги затянулся только подкуренной сигаретой, прикрываясь дымом. Он перегнул палку — это очевидно. Вина съедала изнутри, но в то же время становилось легче от того, что рядом, пусть и ненадолго, оказался тот, кто понимал его тоску. Эгоистично, сказал бы он, или, как подхватил бы Чимин, — честно.              — Я могу поговорить с ним? — робко спросил Тэхён, ища чем бы занять подрагивающие руки.              — Мне бы очень этого хотелось. Самому тоже. Но пока это невозможно — он не в Сеуле. Когда он вернётся, Тэхён, эй, послушай меня. — Омега отворачивался, скрывая свои искренние реакции, которых так боялся Юнги. Парень был честен в эмоциях, пока ему приходилось скрывать их, переживать в одиночестве без шанса на избавление. Отложив сигарету в пепельницу, бездумно схватив ладонь Тэхёна в свои, он успокаивающе поглаживал тыльную сторону, пытаясь заглянуть в карие глаза. — Когда он вернётся, вы обязательно поговорите и он расскажет тебе то, к чему будет готов. Хорошо? В этом и смысл, наверное, чтобы он сам решил всё. От этого ни хрена не легче, это правда, — грустно усмехнулся Мин, выпуская взмокшую руку, подхватывая наполовину истлевшую сигарету. — Просто знай, что он в норме или будет в норме, я не знаю. Джона никогда не существовало, так что не думай, что Чимин прячется от суда. Просто забудь, что он когда-либо вообще существовал.              — Тебе больно? — тихий голос Тэхёна вскрывал самое потаённое. Резал по живому. — Тебе больно, потому что его нет, верно?              — Я думал, что неплохо справляюсь. — Усмешка как попытка не попасть в сеть, но это было так бессмысленно. Особенно теперь, когда парень смотрел на него настолько уверенно, что даже озвучивать вопрос изначально не имело смысла. — Очень… И, если бы я мог, я бы прошёл через всё вместо Чимина, лишь бы он был в порядке, но я не могу.              Вот и всё. Это была последняя капля выдержки, которая испарилась в новой затяжке, вышла наружу с сигаретным дымом, что насыщал воздух. Оперевшись лбом на собственную ладонь, Юнги слепо тушил окурок, не планируя раскрываться настолько, но снова опоздал в своих решениях. В горле саднили неуместные слёзы — не перед тем, кто так же скучал по человеку, дорогому для сердца, и он попытался улыбнуться, но лишь поджал губы, поднимая глаза к потолку.              — Ты любишь его, хён, — отчего-то мечтательно произнёс омега, пододвигая остывший кофе ближе к себе.              — Так очевидно?              — Очень, — кивнул Тэхён, отвечая на улыбку Юнги, и, морщась от вкуса американо, отставил его в сторону. — Ладно. Что ж… Хорошо. Мне немного не по себе. Нет, мне пиздец как не по себе, если честно, но… Наверное, я слишком часто слышал о том, что бы Чимин сделал с этим человеком, «которого никогда не было», — описывая кавычки в воздухе пальцами, сказал он, то и дело возвращаясь взглядом к нервно постукивающему зажигалкой по столу альфе. — Так что… да… Когда он вернётся?              — Ещё три с половиной месяца, и, пожалуйста, не нужно говорить Хосоку, что я здесь. Вы же живёте вместе?              Юнги помнил, как Хосок всего единожды сказал ему об этом. Помнил, как тот отказывался признаваться омеге в подробностях произошедшего с Чимином. Помнил взгляд Чона каждый раз, когда речь хоть немного заходила о Тэхёне. Очевидно, так же, как и с ним самим, что тот был полностью поглощён влюблённостью, но сидящий напротив омега лишь испуганно рассмеялся, маша перед собой руками.              — Ох нет, меня тут тоже не должно было быть. И нет, он слишком назойливый ухажёр, так что я живу у себя уже какое-то время, но… — Омега медлил, не переставая трогать синие пряди, то зачёсывая их назад, следом снова приглаживая и прикрывая лоб. Будто подбирал слова, не зная точно, мог ли он спрашивать о таком. Несмотря на то что их разделяла поверхность стола и поволока вновь закуренной сигареты, он пригнулся ближе. — Чем ты занимаешься сейчас, Юнги-хён? Ты же не можешь просто лежать и выть от тоски, правда ведь?              — Ну, примерно этим я и занимаюсь, если честно, — рассмеялся Юнги, вставая с места и убирая кружку Тэхёна. — Пока не могу работать из-за Чимина.              — Ну, может, тебе попробовать подыскать что-то новое? Если вы работали вместе, как напарники, то это правда может быть трудным, вернуться туда, но сейчас столько разных вариантов. Я работаю ивент-менеджером, поверь мне, путей достаточно, и это хорошо отвлекает. Хочешь, замолвлю за тебя словечко?              Этот омега ему нравился. Смывая в раковину едва отпитый кофе, Юнги думал о том, что Чимину определённо повезло иметь такого отходчивого друга. Возможно, они были связаны излишне крепко, но тот был рядом. Продолжал быть, несмотря на то что Пак отстранился, сейчас успокаивал Юнги, поняв, что между ним и Чимином действительно сквозила любовь. Незаметно оборачиваясь к столу, наливая в вымытую кружку лимонад из холодильника, Мин искал причины отказаться, но так и не мог найти их. Привычная работа была недоступна, но были и другие варианты, чтобы насытить свои будни хоть чем-то, кроме бесконечной горечи. Он попробует ещё раз.              — Нет, спасибо. — Улыбка скользнула так естественно впервые за почти три месяца. Это было светом для Юнги, и он был уверен, что уже знал выход. Теперь знал. Отчего-то чужая боль, настолько схожая с его собственной, подталкивала к чему-то стоящему, чему-то, что может помочь. Поставив перед омегой обновлённую кружку, он подошёл к окну, намеренно распахивая его, впуская в квартиру свежий весенний воздух. — Пожалуй, я знаю, к кому могу обратиться. Спасибо за идею, Тэхён, звучит неплохо.              — Я рад, — ответил омега, не отрываясь от напитка, пряча слова на дне кружки. — Что ж, думаю, уборка тут явно не требуется. Планируешь остаться здесь среди воспоминаний?              — Наверное, да.              — Мне пора, но, может, запишешь мой номер, хён? Если ты захочешь поговорить, то просто напиши. — Хотелось отказаться. Не налаживать контакт, не сближаться, не проникать в эти уголочки жизни Пака, но Тэхён настойчиво протягивал обе ладони к нему, удерживая в одной свой смартфон, во вторую ожидая его, и выглядел слишком мило, чтобы сказать нет. Теперь порывы Чимина и Хосока в том, чтобы защитить этого парня, становились ещё более понятными, а он добивал последним аргументом: — Не знаю ни одного другого человека, кто мог бы скучать по нему так же, как я.              — Хорошо… — прошептал Юнги, сдаваясь.              28.03.2024       Мин Юнги:       Привет. Я бы сказал раньше, но думаю, что после сообщения о том, что я снова поселился в твоей квартире, стоило подождать. Я познакомился ближе с твоим другом. Тэхён славный, немного сумбурный, но, думаю, другой не продержался бы рядом с тобой столько лет, будучи другом. Шучу. Ты замечательный в своём характере. Мы общаемся почти две недели, и, знаешь, приятно осознавать, что ты раскрывался с кем-то, был собой, что кто-то видел тебя настоящим, ты правда заслуживаешь этого.              Не знаю, что из этого выйдет, но я подумываю о том, чтобы снова напроситься на работу. Если честно, твой друг уговаривает меня всё активнее. Кажется, Хосок не рассказал ему ничего, хотя, признаюсь, я проболтался кое о чём, но это было справедливо, пусть и не моё дело. Нельзя оставлять его в неведении и думать, что он не в состоянии справиться, надеюсь, Хосок тоже поймёт это, если настроен серьёзно. Я думаю о работе, но совсем не уверен, что об этом скажут в агентстве. Жизнь идёт, и, наверное, так будет правильно — отвлечься немного от тебя. Я бы с удовольствием оставался в этих мыслях и дальше, но, какими бы они ни были, даже ты не должен становиться для меня зависимостью, да? Кажется, я расклеился слишком надолго, это неправильно. Уже наступила весна, Чимин-а, осталось совсем немного, и, честно говоря, я даже подростком не ждал лета так сильно, как теперь. Я лежу на твоей постели, твой выключенный телефон рядом на тумбе, а я знаю, что все сотни сообщений, больших и маленьких, приходят туда. Стоит только включить его, и всё посыпется. Надеюсь, ты в состоянии это выдержать, омега. Потому что я не смогу остановиться хотя бы в этом искусственном разговоре.              Борюсь с тоской, но всё так же люблю тебя.       9:13 РМ              Прерывистое дыхание заполоняло комнату. Вокруг ни души, никто не рисковал подойти даже на метр, обходя комнату стороной, — он знал это. Кусая углы подушки, роняя слёзы и остатки слюны, Чимин слышал тихие голоса из коридоров, полностью уверенный в том, что они были достаточно далеко, но каждое шипящее слово протыкало насквозь возбуждённый рассудок. Страх. Чужой испуг провоцировал выйти, рассмеяться в лицо, распространяя повсюду кричащий стальной феромон, которым сам же и захлёбывался. Боль, смешанная с невыносимым жаром, мешала спать, есть, думать, словно обдавала раскалённой лавой, следом концентрируясь на уровне живота, пульсируя изнутри. Он должен был понять, должен был сделать хоть что-то, но все предвестники течки были пропущены за гнетущей яростью, опустившейся на него пару недель назад.              — Чимин, это я, доктор Кан, со мной твой психиатр Юн. — Откуда-то из-под толщи расшатанного сознания его вытаскивали на свет, тянули в четыре руки, разрывая комок одеяла. — Можешь не просыпаться, но твоя течка как нельзя удачно, малыш. Мы поставим тебе инъекцию, не бойся. Доктор Юн уверен, что ты выдержишь это, а я считаю, что в связке с природной борьбой это ускорит твоё восстановление.              — В…воды.              Всё, что он смог произнести, пока в глаза бил яркий белый свет собственной комнаты, а крепкие руки врачей слегка приподнимали его на постели, вытаскивая из жалкой имитации, лишь своим названием походившей на гнездо. Сил сопротивляться не было, желания, впрочем, тоже. Это не имело конца — течка длилась уже больше двух недель, медленно испепеляя всё внутри. Где-то на задворках разума он помнил, что Кан Дживон говорил о возможных изменениях, о том, что под натиском агрессии и страха его организм находился в постоянном стрессе, но не мог и подумать, что будет уничтожен самим собой. С трудом приоткрыв веки, как только почувствовал, что кто-то тянул его со спины, помогал подняться, Чимин мгновенно ощутил спасительную влагу на измученных губах.              — Есть шанс, что твоя железа начнёт возвращаться в норму после течки, мы не можем упустить этот момент, Чимин, — продолжал объяснять Дживон, а омега видел его движения слишком замедленно. За врачом тянулась тень его действий, смазанно повторяя всё.              — Я больше не могу… — одними губами произнёс Пак, хватаясь за руки Юн Сандже. Измождённые слабостью пальцы с трудом ловили чужой медицинский халат в ненадёжную хватку, и врач с лёгкостью уложил его обратно, освобождая предплечье омеги от одежды. — Пожалуйста…              — Нельзя ставить блокаторы, ты знаешь, — откликнулся психиатр, помогая гормональному терапевту провести подготовку к инъекции. — Потерпи, малыш. Всё будет хорошо. Дыши.              По коже скользил мороз, контрастно провоцирующий мурашки, а в горле завязывался узел из криков и просьб, которые он не мог озвучить. Чимин видел, как морщился Юн Сандже, отдалённо понимая, что сила его феромона сейчас не сдерживалась никакими медикаментами для врачей-альф. Он приносил боль даже тем, кто пытался помочь ему. Избегая лишних передвижений, не уводя омегу в процедурный кабинет, доктор Кан осторожно приставил аппликатор с гормональным препаратом, что будет отдаваться в организме ещё три месяца, к внутренней стороне плеча, но Пак уже не смотрел. Глаза застилала новая боль, новая веха противоборства с внутренним голодом и собственной силой духа, что нашёптывала не сдаваться.              — Н-не могу, — дёргаясь, просипел Чимин, пытаясь вырваться из осторожной, однако цепкой хватки, но сил не хватало.              — Скоро станет лучше, вспомни, о чём мы говорили, — любой рецидив имеет конец, Чимин. Ты можешь с ним справиться, ты хочешь с ним справиться. Тебя ждут дома!              Он чувствовал препарат под кожей, до скрипа в челюсти хотел избавиться от него сразу же, но крики обоих врачей возвращали его в трезвость, в принятие и понимание. «Твоя жизнь в руинах, и ты можешь это исправить», — красным под веками горела надпись, недоступная для смазанного зрения, но омега помнил её наизусть. Чувствуя мягкие похлопывания по бедру, больше не ощущая давления на конечности, он медленно оседал среди постельного белья, теряя сознание. Каждая вспышка ярости, каждая попытка выплеснуть наружу собственный феромон — всё откликалось ему сейчас, маяча из обозримого прошлого отчаянной глупостью.              Рядом пахло грозой и спокойствием, и он не знал точно, но был почти уверен, что это был настоящий запах единственного альфы в клинике. Альфа. Пропадая в темноте, Чимин вдыхал сильнее насыщенный аромат, чтобы вспомнить каждую другую ноту. Придумать противоречие чужому, чтобы найти своё. Чернота поглощала его снова, но пульсации по всему телу, растекающиеся от живота, не исчезали. Казалось, становились даже сильнее, стимулируемые гормоном, теперь скрытым под кожей. Строгие голоса витали над ним, он пачкал простыни, распространяя удушливый стальной феромон. Не в состоянии открыть глаза, омега мычал и плакал, комкая взмокшую простынь пальцами. Его главная мечта, его цель, его стимул — выйти отсюда навстречу человеку, принявшего его без остатка. Он помнил. Терялся в веренице смешанных запахов, но всегда находил в памяти нужный. Уснуть как блажь. Уснуть как повод, чтобы окунуться в мир, где всего этого не существовало. Течки могли проходить болезненно, незаметно, смазанно, возбуждающе, но лишь теперь он понял, что они могут не проходить.              Две недели нескончаемой боли и тоски под унылые завывания. Развороченная больничная комната, отчасти изодранный дневник с письмами, попеременно то гневными, то жалостливыми. Он не показал ни одну из записей психиатру, даже не собирался, но, перечитывая их самостоятельно, только убеждался в ощущении, что каждый день он теперь разный, и это пугало. Его не отпускало ни на секунду — всё тело полыхало и плавилось, постельное бельё убито напрочь, а разум не давал возможности упасть в безумство. Сила воли удерживала его на границе сознания, и Чимин уже был готов отчаянно шагнуть к обрыву, лишь бы это кончилось, но он не мог. Не мог позволить и капле жалости к себе сыграть главную роль, не мог пропустить момент просветления, не мог упасть в рецидив, потому что он — не руины.              Дыхание постепенно замедлялось, усыпляя тихим свистом. Чимин не видел ничего вокруг, не слышал рассуждений врачей, наконец засыпая, чтобы когда-то снова проснуться от жгучего чувства, раздирающего изнутри. Он не был уверен, чего именно хотел, чего требовал от него изувеченный организм, но давать не собирался — эта борьба с самим собой, с внутренним голосом, шепчущим сладкие речи, насквозь пропиталась слюной, смазкой, слезами и потом, и поддаться сейчас, спустя три месяца лечения, — значило проиграть навсегда. Не будет реванша, не будет возможностей, не будет ни одного из предполагаемых предложений, сладко расписанных в запятнанном блокноте. Во сне его ждала другая жизнь, не менее едкая, не менее опасная, но его собственная, где он сам выбирал себе соседа за шахматный стол.              20.02.2024       Я ненавижу это место! На каждой общей встрече или в столовой все считают себя самыми умными и лезут со своими советами! Недавно они посмотрели очередной тупой фильм, где писали письма, и никто не знает, окей, но единогласно все считают, что нечто такое, что делаю я, — это не письмо, а просто чушь, приправленная ругательствами. Идиоты.              Я нашёл шахматы в библиотеке, но никто из этих одомашненных омег не умеет играть. Я подумал, что и к лучшему, — пусть это останется между тобой и мной, паршивый ты альфа. Кто сдаёт своего омегу так надолго и далеко? Ты признался мне в любви, и ты, может, не понял, но я признал тебя!              22.02.2024       Надеюсь, ты правда любил меня, или надо говорить «любишь»? Я не уверен, что ты заберёшь меня отсюда, но, если нет, я предпочёл бы остаться тут. Там больше нет цели, там все мертвы, кто должен был. Я не хочу умирать там, под этими призрачными взглядами, глумящимися надо мной, потому что единственный альфа, которому я доверился, бросил меня. Ты же не бросил, Юнги? Я признал тебя своим, как и ты меня, это же должно значить хоть что-то в этом сраном мире? 142 дня.              01.03.2024       Каждый раз я обещаю себе не реагировать на эти групповые терапии, но мне начинает казаться, что они существуют только для того, чтобы поддеть меня и выставить ущербным. Никто не знает о тебе, но все уже нарисовали мне тоскливое прошлое и будущее — паршивое сборище. «Истинная любовь приходит тогда, когда вы ставите друг другу метки…» Они в каком веке вообще живут?! Сумасшествие. Я не могу сказать о том, что в таком случае блокатор просто не сработает и наша работа встанет под угрозу, но… они ведь не знают. Так что моя новая легенда — брошенный омега. Отлично. Я же не чувствовал себя оставленным, не так ли? Чёрт… Юнги… 134 дня… 134… Я правда убью тебя, если ты не появишься здесь.              02.03.2024       Скоро цветение вишни, Юнги. Я помню, как для тебя важна весна, и, если бы я мог, я бы хотел разделить с тобой это время. Я бы собрал для тебя каждый упавший цветок, и, возможно, когда-нибудь я сделаю это. Кажется, одиночество и стены давят на меня, и я становлюсь слишком омегой. Для этого вообще уместно слово «слишком»?              10.03.2024       Мне очень больно.       Я не знаю, что происходит. Возможно, я неправильно написал дату, но… Какая разница. Скоро я снова окажусь в комнате групповой терапии, чтобы узнать сегодняшний день, но я не понимаю, что со мной. Все последние дни меня почти сгибает пополам, лихорадит и тошнит, как было в ломки, как было в течку, но ведь гормоны в моём организме почти отсутствуют. Или как-то иначе, я не помню формулировки врачей, даже не вслушивался никогда… Это ужасная боль. Хотел бы я знать, чем ты занят. Послушать, отвлечься хоть немного, но я могу только надеяться на то, что ты хотя бы иногда вспоминаешь о том, что есть омега, который тебя пиздецки ждёт. Опять по-омежьи, да? Чёрт… Опять темнеет перед глазами.              Прикладывая усилия, чтобы распахнуть веки, Чимин медленно отрывался от подушки, едва поднимая свой вес на руках. Одеяло сковывало ноги, но он тянул себя выше, выныривая из-под него, ведомый чем-то отдалённо знакомым. Дрожь в предплечьях не мешала ему, и он проводил аналогию с борьбой, о которой пытался думать, пока утопал в гнетущих ощущениях и чувствах, — всё так, как должно быть. Что-то обволакивало его, манило из беспробудного сна, обуявшего тело жаром, и, жадно принюхиваясь, омега выползал из нагретого кокона следом.              Расфокусированный взгляд скользнул по стене напротив, снова цепляясь за «руины», когда где-то в коридоре послышались отдалённые шаги. Кто-то спешил к нему. Неважно, сколько времени прошло от начала этой ужасающей течки, но, опустив руку к низу живота, Чимин внезапно понял, что всё кончилось. Не было боли, не было температуры, не было разрывающих пульсаций, не было смазки, горячо пачкающей бёдра и постель. Растерянно усевшись в центре кровати, он скрестил ноги, подтягивая лодыжки ближе к себе, пробираясь ладонью в спутанные, всё ещё влажные, потемневшие волосы. Нахмурившись, он медленно прочёсывал пряди, массируя кожу головы, снова не мог открыть глаза, разгадывая тонкую нить, что вела его куда-то в неизвестность. Чимин пытался поймать её, пытался узнать, пока открывалась давно не запертая дверь в его комнату.              — Чимин, доброго дня. Как ты сегодня?              Голос Юн Сандже проникал в мозг, отвлекал от чего-то важного, щекочущего сознание. Шикнув в ответ, Чимин сместился на кровати, упираясь двумя руками в самый край матраса, прогибаясь. Нечто в шее пульсировало, намекая на разгадку, но, ослабший, он не понял сразу.              — Блять… — резко распахнув глаза, выругался омега, но, не удержав равновесия, кувырнулся на пол.              Повернувшись, он опёрся спиной на постель и ненасытно глотал воздух — психиатр подскочил ближе, но Чимин выставил руку вбок, останавливая его, не давая подойти и сбить всё. Глаза наливались влагой, сердце билось в истерике внутри него, а он чувствовал. Вдыхал сильнее, упираясь ладонью в крепкую грудь врача, не позволяя слезам скатиться по щекам. Больше нет. Это кончилось. В голове бесконечный поток мыслей: о том, что не зря, о том, что возможное принятие сыграло с ним злую шутку, о том, что, допустив Юнги к сердцу, действительно признав всё уже в стенах клиники, ища его следы в тенях комнаты, он всё-таки нашёл. Откопал.              Тонкий запах цветов ванили кружил вокруг почти призрачно. Едва заметно, но всё же присутствовал, отсвечивая нотами табака. Пульсирующая вена на шее не позволяла сосредоточиться достаточно, но аромат Юн Сандже, который когда-то пробрался в его воспалённый разум, теперь не мог обмануть Чимина. Не сдерживая улыбки, он неконтролируемо сжимал пальцы на чужом халате, возможно, причиняя боль, но он не смотрел. Его феромон здесь. Под слоем отчаяния и злости, под днями принятия и сожалений, под пылью чувств, которые он так и не высказал вслух ни разу.              — Он здесь… — прошептал Пак, прикрывая глаза, поворачиваясь в сторону врача. — Вы чувствуете?              — Кто? — боязливо, еле слышно, спросил Сандже, всё же приближаясь.              Не в силах перестать улыбаться, Чимин ощущал тепло и ясность. Как если бы не было никогда прошедших двух лет, что тянули его в забытье, как если бы те два месяца с Юнги взаперти никогда не омрачались ломками и яростью. Как если бы он был просто собой, никогда не запятнанным и ещё имевшим надежды и планы. Отпустив руку, он наконец внимательно осмотрел взволнованное лицо психиатра, что наверняка пришёл проведать его, как и во все прошлые дни тяжёлой течки. Очки на тонком носу покосились, в глазах непонимание и бестолковость — Чимин хмыкнул, роняя подбородок к груди.              — Цветы и табак. Мой запах… Я чувствую его, и только попробуйте сказать, что вы — нет.              Осторожные движения рядом давали понять, что доктор Юн принюхивался. Непрофессионально, почти пошло снимал омежьи феромоны с воздуха, поглощая их, но Чимин позволял. Необходимо до ужаса убедиться, понять, что это не очередной обман сознания, и, если это действительно правда, — он хочет поговорить. Разглядывая альфу, чей естественный запах был заглушён мощными медицинскими блокаторами, Пак выискивал на чужом лице тень сомнений, опровержение, но мужчина лишь поджал губы крепче, давая ему немое согласие.              — Мне не показалось, — облизнувшись, заключил Чимин. — Какой сегодня день?              — Всё получилось даже лучше, чем мы думали, — кивнул Сандже, поднимаясь на ноги и подавая руку омеге. — Пятое апреля, Чимин. Нужно сдать анализы, мне надо посоветоваться с доктором Каном.              — Делайте что хотите. Сегодня есть групповая терапия?              Чужая суетливость немного разгоняла туман в голове. Он попытался встать, позволяя утянуть себя наверх, но ноги предательски не слушались. Окрылённый слабым возвращением феромона, Чимин не мог встать ровно, словно обессиленный долгими мучениями, но желание выговориться остро резонировало внутри. Скривившись, он почувствовал крупные руки на своей талии, что помогли сесть на постели, и снова требовательно посмотрел на врача.              — Я сдам какие хотите анализы, но я хочу на групповую встречу.              — Почему?              Резонный вопрос врача даже не злил — он слишком долго избегал этого. Только поглощал информацию о чужих жизнях, раздражаясь и удерживая в себе всё, что теперь так отчаянно просилось наружу, будто могло поспособствовать усилению феромона и его финальному возвращению. Смешанный табак и цветы обласкивали кожу, напоминали о себе, требовали правильных решений, и если это было связано со всем происходящим в его голове, то он сделает всё возможное. Кусая губы, Чимин беспрестанно воспроизводил в голове образ Юнги. Альфы, который изменил всё до неузнаваемости. Перекроил и выбросил лишнее, показал, что есть кое-что для него самого, что Чимин может быть другим, что даже на него можно смотреть по-особенному.              «Посмотри же на себя моими глазами».              — Я хочу… — Отвернувшись на мгновенье, Пак смял пальцами простынь, обводя языком ряд зубов. — Я хочу рассказать. Не о том, что имею блядские бонусы как наркоман с привилегиями, не переживайте. Они так много говорили о себе, о своей судьбе, о том, как остались одни. Мне кажется, пришла моя очередь. Привезёте коляску?              Удивление в чужих глазах было таким очевидным. Он — тот, кто ненавидел это средство передвижения для немощных, тот, кто отрицал любую слабость, просил каким угодно способом доставить его на встречу, которой, возможно, сегодня даже не было назначено, а может, он просто опоздал, проснувшись слишком поздно. Но это тоже оставалось неважным.              — Она началась пятнадцать минут назад, но, думаю, доктор Ли не будет против. Подожди немного, — протараторил Юн Сандже и скрылся в коридоре, видимо, боясь, что он передумает, но Чимин лишь усмехнулся.              Что-то менялось внутри. Вставало в верные пазы или трансформировалось во что-то новое — он не знал, но жгучее желание наконец говорить вырывалось наружу, грозилось утопить всё вокруг в своём безумном уровне ожидания. Он слишком долго копил всё это, терпел придирки и колкости, огрызался в ответ и ненавидел, хотя должен был найти путь к совершенно другим эмоциям. Сидя на краю кровати, Чимин с опаской опустил голову к плечу, принюхиваясь. Не показалось. Не иллюзия. Ванильная россыпь контрастировала с табаком, пусть и едва ощутимым. Путалась в очертании запахов и возможных надежд, заставляла воображать другой, привычный, и Чимин лишь улыбнулся этой мысли. Всё это увлекало достаточно, бередило разум и заставляло кровь бурлить, так что он и сам не заметил, как минули коридоры и повороты, а следом всё внимание малочисленной группы сосредоточилось на нём, появившемся на пороге с явным опозданием.              Туман навлекался снова. Неконтролируемо и почти беспочвенно. Он видел, как Юн Сандже приблизился к Ли Джунхо, как тот шептал ему на ухо, очевидно, просьбу Чимина, пока собственные пальцы перебирали пальцами ткань атласных штанов, а взявшийся из ниоткуда сквозняк пробирался по коже, вызывая мурашки.              — Чимин? — голос общего терапевта выдернул из вакуума мыслей. — Ты сможешь под… подъехать ближе к нам?              Неясный взгляд скользнул по группе, но неминуемо остановился на Сон Ингуке. Омега недовольно жмурился, вероятно, прерванный его появлением. Скрещённые на груди руки подёргивались, будто тот хотел сменить позу, но не мог себе этого позволить, и казалось, что это лишь имитация очередного препятствия. Прикусив губу, Чимин толкнул податливые колёса вперёд. Взрыв внутри происходил сам по себе. С каждым метром, с каждым ударом сердца распространялся по организму дальше и дальше. Даже если остальные не заметят изменений. Даже если это мелочь, — он знал, что в этом месте не бывало глупостей. От крохотной искры надежды распускалось дерево, что отдавало вишнёвыми красками, и Чимин ощущал это каждой клеткой кожи, смаковал ежесекундно, пока любопытные взгляды снова концентрировались на коляске и нём самом.              — Вы говорили, что вас бросили. Почти каждый из вас, — начал омега, не размениваясь. В горле першила вязкая сладость, ладони подрагивали, обхватывая тонкие колени, но он продолжал, слишком боязливо отводя глаза в сторону. — Надежды нет, отсюда не забирают. Я слышал это в этих стенах слишком часто, вам не кажется? Я чаще молчу, но не потому, что мне нечего сказать. Признаюсь, что не хотел, но от этого мало что меняется. Ваши истории… Они заставляют сердце сжаться и одновременно с этим злиться. — Кинув многозначительный взгляд в сторону Сона, Чимин устало опёрся рукой на подлокотник коляски, мгновенно опуская голову на раскрытую ладонь. — Вы удивляете меня каждый раз, знаете? Никогда не думал, что буду думать, что я «несчастный омега с печальной судьбой», но вы сделали это. Нет-нет, доктор Ли. Это не повод для переживаний, — улыбнувшись, протараторил Чимин, но это звучало скорее как оправдание. Челюсть сводило от желания высказать всё, но слов будто не находилось. Он давно вылил это на страницы случайно созданного дневника, полностью запятнав его своей горечью и яростью, перекрывая новым, открывшимся чувством. — Мой феромон здесь… И я не хвастаюсь, в отличие от некоторых, но тем не менее. Мы очень отличаемся с вами. Я хочу верить, что там меня ждут, пусть всё происходящее и услышанное заставляло меня опускать руки эту половину срока. Вы так часто говорите об альфах, о их ролях в вашей жизни, о детях… Но какой смысл, если вы не верите, что всё сложится так, как должно? Каждый из нас здесь почти умер, неужели это не учит хоть чему-то?              Замолчав на секунду, Чимин вдохнул глубже, словно боялся, что ошибся. Словно это не в нём происходили изменения, а имел значение только феромон, который пока что не затихал. Сморщившись от этой мысли, он осмотрел небольшой круг пациентов, что явно пытались различить его природные ноты, не опороченные сталью, и это захватывало дух. Хотелось не дышать, не сбивать эту волну, так давно просившуюся наружу.              — Первым, кого я увидел, когда понял, что жив, был Юнги. И я не знаю, что может быть бо́льшим стимулом, чтобы пытаться выбраться. Но даже если это не пара, то, возможно, дети? — Повернувшись к Субину и его соседу, Канджуну, Чимин покачал головой, вспоминая всю ругань и злость омег, которая так перекликалась с его собственной. — Я никогда не думал о детях, как Субин. Знаю, что этого не будет, так что мне мало что остаётся. Но это одновременно очень много. Я никогда не любил. Раньше. Но всё же почти умер ради этого, так что… — голос едва заметно дрожал, пока глаза наливались надоевшей влагой. Взгляд устремился к потолку, проглатывал сантиметры белой штукатурки, лишь бы сосредоточиться на чём-то конкретном, лишь бы не выдать больше, чем можно. Лишь бы признать и произнести вслух. — Думаю, эта «болезнь» позволила мне посмотреть немного шире. Я долгое время думал, что зав… что болезни нет. Чёрт, это забавно. Даже будучи здесь, я так думал, но, вау… И вот мы здесь.              Тихо рассмеявшись, Чимин опустил голову к груди, снова по инерции снимая крошки феромона, что был с ним. Он успел заметить. Успел поймать одобрение на лице врача. Непонимание в глазах пациентов. Свою собственную невнимательность, когда чуть не проговорился о зависимости, но это уносилось в категорию «неважно». Опять. Потому что до боли ясное осознание прошибало нервные окончания в кончиках пальцев, холодило изнутри вены, что больше не должны были подвергаться насилию через острые кончики игл. Отчего-то в голове ярко формировалась связь: боль в прошедшую течку принесла освобождение и понимание. Когда он не отвергал образ, что раньше служил наградой, когда он думал о прошлом и замороженном настоящем — тонкая психология, на которую его организм, наконец, откликнулся, позволяя вновь услышать ноты феромона. Чимин распалялся внутри себя, терялся среди хаоса мыслей, которые так же хотелось выпустить наружу, и даже беглый взгляд на жёлтых птиц на глянцевой бумаге теперь не провоцировал, однако его отвлекло шипение сбоку.              Нахмурившись, Ингук на секунду сел ровно, но сразу согнулся к коленям, облокачиваясь на них локтями. Мышцы омеги были напряжены, плечи тряслись, пока пальцы издавали тонкое, едва заметное пощёлкивание суставов. Он натужно пыхтел, раскачивался на стуле, отказываясь смотреть на Чимина, и каждый жест, исходящий из ломающегося тела, отзывался тупой болью.              — И ты думаешь, что это что-то меняет? — с вызовом спросил Сон, повернувшись в его сторону. — Мы все знаем, что у тебя была течка. Провалялся почти месяц, а теперь строишь всезнающего? Знаешь, что я скажу тебе, Пак…              — У тебя тяжёлый феромон, когда железа в порядке, да? — Внезапно вклинившийся Субин тянул одеяло внимания на себя. Взрослый омега беззаботно смотрел на него, полностью игнорировал претензионный тон Ингука, блистая заметной искринкой в карих глазах, и улыбался слишком тепло. Будто желал подарить ощущение родства и привязанности.              Чимин прищурился. Разглядывал мягкие черты лица Чхве, утопал в мелких морщинках, тронувших светлое лицо, этот человек — как собирательный образ из всех, кто встречался на его пути. Между ними чуть больше десяти лет разницы — так же, как с Ким Сокджином в сторону увеличения; немногим меньше эта разница между Субином и Юнги; ошеломляюще большая — с Виёном; невероятно щемящая — с собственными родителями… Прикусив губу, Пак даже не пытался метаться взглядом от этого человека к Ингуку. Там кишела чистая ярость, возможно, зависть, но понимания причин этого не было. Слушая шипение, что проникало в мозг, Чимин заторможенно кивнул, отвечая на вопрос старшего омеги, но гул настойчивого голоса всё же заставил повернуться. Под веками замер Юнги — больше не жаляще, не противоречиво, больше не скрытно. Словно он снова оказался в своей квартире в Новый год, целуя округлые губы и давая немые обещания.              — Мой феромон начал возвращаться давно, ты же знаешь. Вы все знаете, — истеричный тон прорывался сквозь блокаду, провоцируя уставший вздох. Ингук злился. Почти брызгал слюной, топя всю группу в невообразимой ненависти, как всегда спровоцированной лишь одним появлением Чимина. — Думаешь, это всё? Ты такой наивный, Пак. Пока ты здесь, думаешь, у твоего альфы не было гона? Думаешь, он сидит и ждёт тебя, дефектного?              Удар собственного сердца стал финальной точкой чужого предложения, заменяя вопрос. Смотря в упор на Сона, Чимин не дышал. Слушал хриплые выдохи парня, смотрел на искривлённую линию его губ, ловил каждый сигнал. Злости не было — ни одна частичка внутри не шипела в ответ. Общее ожидание нагнетало. Ли Джунхо, казалось, пытался дать ему время. Прочувствовать и понять. Осознать и принять. Такая простая мысль кружилась столь близко… Он был таким же. С едва заметной разницей, и сейчас она становилась всё более ощутимой, потому что он молчал.              Усмехнувшись, Чимин облизал губы, склоняя подбородок ближе к груди, отказываясь поддаваться провокации. Во время течки он не мог думать ни о ком другом, кроме одного-единственного человека, и уверенность в том, что с той стороны стены ситуация была идентичной, лишь крепла с каждым днём, пусть и без единого физического подтверждения. Табак и цветы щекотали рецепторы, напоминая о своём присутствии. Вытягивали изнутри лучшее, что он мог достать, и, потерев слегка припухшие веки, Чимин откатился немного назад, оглядывая группу перед собой.              — Ты можешь говорить всё, что угодно, — прошептал он, обращаясь к Ингуку. — Не переноси на меня своё дерьмо. В отличие от тебя, здесь есть достойные люди. Например, Субин, который вырастил двоих детей и почему-то думает, что он обуза. А что ты, Ингук? Не интересуйся моим альфой, потому что это никак не поможет тебе. Я пришёл сюда сегодня, потому что вы постоянно делитесь тем, что произошло с вами, пока я молчал, и потому что хотел глянуть на календарь. — Махнув головой в сторону трёх жёлтых утят с уже новыми месяцами, пока так и не видя среди названий месяцев тот, что нужен ему, Чимин хмыкнул в усмешке, поворачиваясь к Ли Джунхо: — Я хочу сменить направленность моих физических занятий, когда силы вернутся. Проверьте мои анализы, когда они придут, потому что я уже порядком устал от вашей пресловутой гимнастики.              — Что ты имеешь в виду, Чимин? — уточнил терапевт, поднимаясь с места и обходя разорванный коляской круг из стульев.              — То, что и сказал. Мне нужны нормальные тренировки под наблюдением, если тут так положено и без последнего не обойтись. Я бы хотел вернуть себе форму. — Тихий смешок сбоку едко впивался в мягкие мысли, но омега не обращал на это внимания. — Если кто-то собирается продолжать жалеть себя, пожалуйста, но мой лимит за три с половиной месяца исчерпан.              Изоляция пришла незаметно. Закончив, Чимин уложил сцепленные ладони на колени, больше не слушая. Не улавливая ответа Ли Джунхо, игнорируя высокие повизгивания Ингука, уходя глубже в себя. Он почти натурально видел перед глазами то, кем может стать, то, как может прокачать уровень пользы от времяпрепровождения в клинике. Он не слабый, и образ Юнги под веками улыбался ему, только подтверждая эту мысль. Ни одной ревнивой ноты, ни одной собственнической — это доверие ошеломляло до дрожи под кожей, до холодка вдоль позвоночника. Слишком новое чувство, но благоухающая вишня, что пробиралась сквозь табак и ваниль, лишь стимулировала наконец принять происходящее.              17.04.2024       Мин Юнги:       Привет. Сегодня уже четвёртое занятие, и, кажется, мои старые навыки и правда пригодились. Это так странно — я бы хотел иметь хоть малейший шанс на то, чтобы выйти из системы. Наверное, я стал задумываться об этом только сейчас, когда жизнь повернулась так, что захотелось стереть всё старое и попробовать жить иначе. Наверное, это ты. Могу ли я думать, что и ты не захочешь возвращаться к работе спустя такой большой срок? В конце концов, «не сезон» тоже порой затягивался, но почему-то кажется, что убраться отсюда будет лучшим решением. Эти лица, часть из которых видели что тебя, что меня. Когда-то наступает предел, не так ли? Не хочу думать о возможных рисках, не думаю, что кто-либо из нас не справился бы с этим, но будто бы произошедшего достаточно для, по крайней мере, моей нервной системы. Эти парни такие рьяные, схватывают всё на лету, а я смотрю на них и думаю о том, что и ты, и я когда-то были на их месте, так почему они не могут встать на наше, если запала в них не меньше?              Не представляю, как это может быть возможным, но возвращаюсь к этой мысли уже не первый день. Ничего не скрывать, нагнать упущенное. Я бы не позволил тебе чувствовать себя слабым, не думаю, что ты зачах бы, занимаясь чем-то другим. В конце концов, это только мои мысли, и я пока не представляю, что мы будем делать, когда ты вернёшься. Хотел бы я поговорить с тобой, Чимин. Кажется, что мы упускаем что-то важное, носясь по Сеулу как конченые придурки, нет?       6:35 РМ              Небольшой кабинет снова был погружён в темноту, а ровный такт постукивания чужих пальцев по столу лишь нагнетал общую атмосферу. Сидя на впервые не заваленном документами диване, Юнги не сводил взгляда с помощника распределителя, нервно похрустывая суставами, сжимая и разжимая фаланги. Он купился. Долго метался, отрицал, слушал надоедливые поучения Тэхёна неделями, о том, что исчезает, о том, что это неправильно — утопать в прошлом в стенах чужой квартиры. Юнги сдался. Размышляя, прокручивая варианты в своей голове, он не находил других путей, чтобы оставаться тем, кем он был, не проваливаться в пучину беспробудной тоски, иметь значимость. Хотелось заполнить пробелы, перестать концентрироваться лишь на одной точке и увидеть всю картину — попробовать изменить хоть что-то, чтобы не вариться внутри самого себя. Это затянулось слишком надолго, и почему-то уверенность в том, что это не то, чего бы желал Чимин для него и них обоих, только крепла. Прикусывая округлые губы, сбито поправляя мешающиеся пряди тёмных волос, альфа ждал ответ на единственное озвученное предложение: «Я хочу получить работу. Что-то, что могло бы принести пользу, при этом не затрагивая заказы».              — Почему вам потребовался отпуск, Юнги? — Чонгук пытливо разглядывал его. Смаковал минуты затянувшейся тишины, наверняка считывал зажатость позы альфы, но пока казался терпеливым.              — Не думаю, что Хосок не обсуждал это с вами, Чонгук.              Он не собирался позволять давить на себя. Трещины, что растекались по израненному сердцу, существовали не для демонстрации. Сумбурность мыслей выводила из себя, но внешняя холодность позволяла удерживаться на грани — Юнги не показывал ничего. Будто не было вереницы дней, что сложились в недели и в месяцы одиночества. Будто не было сомнений и страхов, появившихся на пару с Чимином. Будто это всё ещё не касалось никого другого, пусть на самом деле это было не так. Он отвечал на хищный взгляд своим, наблюдал, как Чонгук перекатывал колечко пирсинга языком, явно ожидая откровений. Объяснений. Конкретики. Но он не мог отдать всё, что оставалось запертым и сокрытым в глубине собственной души, то, что царапало внутренности острыми углами. То, что оставалось известным лишь одному человеку в агентстве и по меньшей мере одному вне его.              — Просто работа, — повторил Юнги, откидываясь на спинку дивана. — Мне нужно делать что-то. Так уж вышло, что всю жизнь я работал, а сейчас… Хосок не даёт мне работу, но я не прошу заказы. Хоть что-то. — Поглаживая подлокотник смазанными движениями, он понижал голос до ощутимой хрипотцы, пока слова не начали пропадать, но, откашлявшись, альфа поднял кричащий взгляд. — Вы спрашиваете, для чего нужен был отпуск, но вы и так знаете. У вас на углу стола лежит медицинская карта, Чонгук. И вряд ли вы рассчитывали, что я поверю в то, что это случайность.              Усмехнувшись, Чонгук пододвинулся ближе к столу, опираясь на него локтями. Чёрная короткая чёлка падала на лицо, портя строгий образ, помощник распределителя почти скалился, едва не выдавая себя, но Юнги всё равно читал его. Это не случайность. Букв не было видно, с дальнего расстояния они теряли свою суть, но он заметил их, ещё как только вошёл, стоило лишь посмотреть один раз, чтобы разгадать давно знакомое имя в углу страницы. Мудрость, достигающая небес, в первую очередь достигла его самого, и исход разговора, казалось, был предрешён заранее.              — Больничное крыло агентства всё ещё под ведомством агентства, Юнги. Я не мог не знать, тут вы правы, — улыбнулся Чон, поднимая сцепленные в замок ладони к лицу. Он внимательно следил, говорил медленно и размеренно, словно вёл охоту. — Так и что произошло?              — Вы чувствовали запах Чимина на мне, поэтому это вызывает такой интерес? — Нежелание передавать контроль над ситуацией должно было считываться с каждого малейшего движения, пока Юнги садился вальяжнее, утопая в мягкости дивана. — Мне казалось, что вы не любитель собирать сплетни, Чонгук. Я просто прошу поставить задачу.              — Да, вы просите, а я могу отказать. Вас же предупреждали, Юнги. Зачем вам это?              — А зачем вам позиция помощника, когда вы могли бы занять должность Хосока?              Это походило на блиц-партию в шахматы, но лишь один из них успевал ориентироваться в ходах — Юнги лишь отбивался, имитируя атаку. Чужой интерес мог бы быть непонятным, но он был готов. Если господин Ким согласился помочь ему в решающий момент, закрыв глаза на то, что это был Чимин. Если Мин смог убедить его тогда, несколько месяцев назад, это не значило, что выбор был принят окончательно. Значило лишь, что Чонгук не согласился бы так просто, вдобавок передав отчёт выше. Щупая невидимые нити, играя пальцами, Юнги неотрывно наблюдал за помощником руководителя, но не мог позволить себе отступить. Ему до невозможного необходимо делать хоть что-то, и обычная работа никогда не подошла бы, раз он тесно связан с агентством.              Тишина разбивалась ударами сердца — единственный звук, сдававший Юнги от и до. Он нервничал, нуждался и больше не собирался проваливаться. В голове пролетали все разы, когда Чонгук помогал ему, когда способствовал удачному исполнению заказов, когда контролировал Хосока перед его глазами. Усмехнувшись, он облизал округлые губы, закидывая одну ногу на другую, пока Чон напротив медленно поднимался с кресла и обходил стол, стирая последнюю преграду между ними. Они ещё ближе, почти нос к носу, но альфа лишь вздёрнул подбородок выше, ожидая ответа.              — Мне нравится моя должность. Вполне устраивает, но что насчёт вас? — Расплываясь в хитрой улыбке, Чонгук скрестил руки на груди, присаживаясь на угол стола. Он склонялся вперёд, щурился, будто старался разглядеть малейшие изменения в лице Мина.              — Меня устраивает быть подальше, но это ведь не закончится так просто, — произнёс Юнги, едва не переходя на обжигающее шипение. Перед глазами пролетали все дни, проведённые в постели Чимина, в его квартире, в окружении его вещей, и невероятная усталость ложилась на плечи, не давая выпрямить спину. На секунду меняясь в лице, пропуская ноты отчаяния наружу, альфа выдохнул, снова собирая себя заново, глядя в упор на Чонгука. — Я нужен здесь, не так ли? Я просто хочу занять то время, которое мне дали.              — Юнги, я ответил на ваш вопрос, но вы на мой — нет. Кажется, это даже звучит нечестно. — Чонгук статичен. Он продолжал сидеть в той же позе, сверлил взглядом, из раза в раз повторял вопросы в разных формулировках. — Что произошло с Пак Чимином? Почему двое лучших вышли из строя?              Лучших. Смешок сорвался с округлых розоватых губ сам по себе. Никто в этих стенах не знал, но лучшим из них оставался только Чимин — Юнги чётко понимал это, но больше не противился. Прикусив щёку с внутренней стороны, он всеми силами старался не засмеяться, ладонью впиваясь в подлокотник дивана. Дважды выведенный из строя почти одним и тем же способом и ради одного и того же человека, он вряд ли мог и дальше причислять себя к этому званию, но будто и не хотел больше. Эта ноша становилась невыносимой, слишком колкой, но даже так — если бы мог, он знал, что всё равно не отказался бы ни от одной минуты того прошлого. Ни от похищения, что напоминало о себе белым шрамом на животе, ни о холодном сне среди мусора. Всё это маленькие части их связи, те шаги, которые привели к тому, что слово «люблю» стало обоснованным, а не случайно сорвавшимся с языка.              — Лучших… — повторил Юнги, прикрыв веки на секунду. Он не скажет. — Если я лучший, почему бы не дать мне хоть что-то? Звучит потребительски, нет? — Подсобравшись на диване, перемещая свой вес вперёд, он упёрся локтями в колени, смотря на Чонгука исподлобья. Они ещё ближе, натянутая линия соединённых взглядов едва ли достигала пары метров, но Мин чувствовал адскую необходимость не только в том, чтобы добиться цели, но и наконец расставить все точки. — Почему вам не нравился Чимин?              — Он неуправляемый.              Ответ был дан почти мгновенно. Ни секунды на раздумья, ни грамма сомнений, и это злило, понемногу натягивая нервные струны, потому что Чимин таким не был. Не в глазах Юнги.              — Тогда вы, наверное, чувствуете облегчение, — едко проговорил он. Избавление от Пака даже на короткий срок могло бы принести убытки, но события начала года слегка сдвинули вектор внимания. Выпрямляясь, Юнги заправил чёрную прядь за ухо и ломано улыбнулся. — А я не чувствую, потому что это мой омега. Так понятнее, господин Чон Чонгук?              — Ваш?              — Да. — Довольный тон замаскировать невозможно. Наслаждаясь открытием информации, надеясь лишь на то, что не прогадал, Юнги покачал головой, снисходительно продолжая: — И вы, конечно, изучили историю болезни. Это же и ваш сотрудник в том числе. Так что эти вопросы — такой фарс, что даже смешно.              Чонгук молчал. Впитывал каждое взвешенно произнесённое слово, медленно вставая с угла стола. Размеренный стук каблуков деловых ботинок отбивался в мозгу каждым шагом, который помощник распределителя делал, чтобы вернуться в своё кресло. По молодому лицу не читалось, был ли тот возмущён, удивлён, раздражён или что-либо другое, но точка кипения была достигнута — Юнги не собирался больше молчать, даже если это помешало бы добиться желаемого. Возможно, он становился «неуправляемым» в чужих глазах, подобно Чимину, но наплевать. Клацание клавиатуры добавляло напряжения тишине, врезалось в слух, и Мин нервно поправил рукав тёплой вельветовой рубашки, ожидая отказа.              — Как насчёт обучения? — оторвавшись от компьютера, спросил Чонгук, выглядывая из-за монитора с почти равнодушным взглядом.              — Думаете, что есть чему?              — Я предлагаю вам взять группу из четверых альф, которые сейчас находятся на рассмотрении агентства, — пояснил Чон, не реагируя на усмешку в вопросе Юнги. — Вы же были в национальной сборной, так что имеете представление об этапах обучения.              — Но почему?              Непонимание сквозило через всё тело. Концентрировалось под кадыком, формируя неприятный ком. Замешательство — то, что испытывал Мин в полной мере, уже готовый уйти ни с чем. Воспоминания о юности, о сборной, о соревнованиях и жёстких тренерах всплыли в голове сами по себе. Каждое из более ранних было окутано детством, слезами усталости, но в то же время радостью от принадлежности, тогда как более поздние были пропитаны безысходностью и безнадёжностью из-за болезни папы и невозможности помочь. Натужно сглотнув, Юнги сдвинулся к краю дивана, не в состоянии разгадать возможный замысел. Это становилось слишком идеальным вариантом, которого он не мог даже предположить.              — Потому что мы потеряли двоих на долгий срок, — скривился Чонгук, отправляя документы на печать в рядом стоящий личный принтер. — Ряды пополняются, но последние события в городе вызвали затишье. Это не плохо, но вы и сами знаете, что следует за каждым затишьем. Господин Ким Сокджин сейчас забирает себе новые территории, мне стоит объяснять дальше?       Потерев ладони между собой, будто решаясь, Юнги пытался представить себя на тренировочном полигоне, пытался вспомнить то, чему его учили в юности, и то, через что он прошёл, уже встав под начало Ким Намджуна. И пусть это не разительно отличалось, главный итог всегда оставался разным — победа была одинаковой, но лишь в одном случае происходила смерть. Мотнув головой, альфа нахмурился: происходящее в городе в последние месяцы мало заботило его, но даже размазанные отголоски всё же долетали до него. Ким Сокджин перехватил большой поток наркотрафика, чем заткнул многих, и не было сомнений — это то, о чём говорил Чимин. Пак подал ему мёртвого Квон Сонхо, а дальше дело оставалось за самим покровителем, но Юнги не нужно было даже задумываться, он знал — холодный расчёт и жестокость всегда были главными чертами Сокджина. Он слишком часто слышал об этом от Намджуна, чтобы не понять, как быстро сдались нужные территории, и теперь лишь ожидание и время покажут, когда в агентство придёт следующий заказ.              Проматывая в голове все старые уроки, не понимая, на что нужно будет сделать упор, но всё же цепляясь за предоставленную возможность, Юнги надеялся на то, что его обязанности ограничивались только стрельбой, а не ближнем боем, к которому и сам прибегал крайне редко. Зациклившись на этой мысли, он нахмурился, зачем-то вспоминая дуло пистолета, измазанное кровью, горячее от частоты совершённых выстрелов на складе. «Мы тоже ублюдки, Юнги», — грустный голос в голове полностью подтверждал его вывод, но альфа отказывался погружаться в это воспоминание снова.              — Что за группа? — сипло спросил он, выдавая лёгкое волнение, сдерживать которое больше не мог.              — Четверо альф, — повторил Чонгук, через стол передавая распечатанные анкеты, выжидая, когда Юнги поднимется с дивана, чтобы забрать их. — Достаточно способные. Мы давно к ним присматривались, и они были одними из немногих, кто пришёл сам. Прозаично, да, Юнги?              — И что потом?              — Обучите их… Думаю, потребуется всего пара месяцев, так как навыков достаточно. Так что вы сможете заполнить пробелы в своих буднях. Но, если вы не хотите, что ж…              Пальцы шустро листали каждую страницу из четырёх досье. Не улавливая хитрого тона Чона, Юнги погружался в чужие судьбы, бегло изучая информацию. «Подумать только», — хмыкнул он себе под нос. Трое из представленных уже давно проходили обучение в агентстве, не меньше, чем он сам в своё время. Четвёртый пришёл недавно, но по всем канонам был военным, что упрощало и осложняло задачу одновременно — он становился первым претендентом на подозрение в случае грязного исполнения задания, так как был во всех базах, из которых когда-то Мин был скрыт, показав себя слишком хорошо.              Едва не порезавшись об острый край листа, альфа прошипел, прокручивая в голове основы, что наверняка были известны и без него, но он никогда не занимался обучением. Скрытые передвижения, маскировки позиций, навыки определения дистанции до целей и прицельного огня на сотни метров, разведка на первое время, которой он не занимался слишком долго, за исключением событий январского дня… Это снова пролезало в разум, пугая реалистичностью картин перед глазами, что и правда были взяты из жизни. Откашлявшись, Юнги осторожно свернул документы, намереваясь прочесть позже и, наконец, поднял взгляд. Чонгук уже понял, что он согласен, улыбаясь слишком явно и открыто.              — Когда они будут здесь? — кивнул Мин, поднимаясь с дивана. Стены начинали давить, напоминая о многом. Хотелось вдохнуть весенний воздух, испачкать его табачным дымом и успокоить бешеное сердцебиение, что снова вставало в привычно ускоренный ритм.              — На рассвете, — подытожил Чонгук, заканчивая разговор.              Не замечая, как переставлял ноги, Юнги пробрался через опенспейс, минуя чужие пересуды и споры о работе. Кабинеты и этажи оставались позади, турникет пройден, а он уже слепо шарил рукой в нагрудном кармане, выуживая пачку сигарет. Улица встречала тёплым ветром, что грозился разнести табачный запах. Замерев, он сунул нескрепленные листы под мышку, заторможенно чиркая зажигалкой. Дым расплескался вокруг, попадая в ноздри и путаясь в длинных чёрных волосах, но он не морщился. Вдыхал его крепче, будто наслаждался, мечтательно прикрывая глаза. Он другой… Этот запах не имел почти ничего общего, кроме своей основы с тем, что Юнги берёг в сердце и ждал, но отчего-то тепло напоминания снова грело его, пусть он и старался больше не обманываться. Затянувшись, Мин прошёл ещё несколько метров вперёд, к парковке, когда мысли понемногу начали проясняться. Ладонь скользнула в задний карман джинсов, и он снова пялился в экран мобильного, интуитивно клацая по нему.              02.04.2024       Мин Юнги:       Чонгук дал мне группу новеньких. Технически они, конечно, обучаются давно, но я даже не успел понять, как это произошло. Кошмары снятся мне всё реже, Чимин, но я и так давно признаюсь тебе в них. Не понимаю, что из этого выйдет, и, возможно, я зря согласился. Хотя он подвёл меня к этому сам. На столе была твоя история болезни, так что глупо рассчитывать, что Чонгук не предполагал, что я приду к нему, минуя Хосока. Я никогда никого не учил, так что, кажется, и для меня это будет чем-то новым… Я не хочу забывать о произошедшем, потому что это показало мне твои чувства, Чимин. Это то, что даёт мне надежду. Но, может, это отвлечёт хоть немного. Хотел бы я знать твоё мнение, хотя твоё недовольное лицо встаёт перед глазами достаточно часто. Но не чаще, чем то…              Не успев допечатать, Юнги дёрнулся, когда на экран упал бело-розовый лепесток, а следом — ещё несколько. Ветер вплетался в пряди волос, пробирался под ткань рубашки, разнося мурашки по коже. Ощущение правильности формировалось в грудной клетке. Как толчок и знак, как символ — вишня зацвела почти неделю назад, но именно сейчас альфа заметил это. Задрав голову, он цеплялся взглядом за ветвь дерева, что пролегала прямо над ним, рассыпая следы весны. В пальцах тлела забытая сигарета, отданная тому же ветру, а Юнги всё так же смотрел на причудливый цветочный танец, медленно расплываясь в улыбке. Тепло завоёвывало его. «Достаточно романтично, если я приму это за знак?» — усмехнулся он, наконец опуская голову и ловя последнюю затяжку у края фильтра.              Небрежно отбросив окурок в канализационный люк у дороги, Юнги допечатал лишь пару строк, обещая просто сделать, и отправил сообщение в никуда, уже спеша к машине. Нечто расходилось по телу, будто новая надежда или новый цвет времени года, что неотвратимо вёл за собой освобождение от грязи и холода. Упав на водительское сиденье, застав ускоренный пульс, он попытался сконцентрироваться, продумать план, по которому стоило двигаться дальше, но мелкий отблеск заставил отвлечься — он принёс вишню сюда. Маленькие лепестки, вероятно, запутанные в волосах, падали на сиденье, пачкали черноту цветом, маячили рядом как самое главное напоминание. Папа любил цветение вишни, любимый цвет Чимина — белый…              — Каким цветом расцветает вишня? — передразнивающе спросил Юнги сам у себя, а вспышка воспоминаний о том самом вечере в начале их общего пути взорвалась в голове слишком ярко. Пьяный голос омеги, его хмельной взгляд, пухлые губы, что после не единожды захватывали его собственные. Ухмыляясь, Мин аккуратно удерживал на ладони следы весны и веры.              Перебирая лепестки, он бережно откладывал каждый на пассажирское сиденье, больше не игнорируя близкие сердцу образы. Страх чужд и не нужен, сомнения излишни — он точно знал, что собирался сделать. Под взбудораженный ритм пульса он стремился «домой», на седьмой этаж жилого комплекса, где код от двери оставался единственным неприятным напоминанием. Впереди вечер и ночь, а у него уже был пусть небольшой, но навык в склеивании альбомов с гербариями.              13.05.2024       «Привет. Это так смешно, но даже здесь я умудрился нарушить правила. Если честно, сегодня ни хрена не тринадцатое число, но это вроде как очередная годовщина, так что я хотел иметь тут запись с таким числом, но не смог сделать это вовремя. Они заперли меня в отдельной комнате, как будто я преступник, а не тот, кто просто решил покурить. Субин же курит, ему даже сигареты приносят, так какого чёрта? Почему вообще именно я должен объяснять наркологу разницу между сигаретами и наркотой?              Просто хотел почувствовать этот вкус и запах. Я тут понял, что не говорил этого осознанно, но сейчас, когда мой феромон периодически гаснет, а тот самый запах выбирается наружу, я больше не чувствую злости или тоски. Может, смирился. Я не знаю. Знаю, что скучаю по тебе, Юнги. Даже по этому идиотскому гнезду скучаю, и да, я знаю, что ты не стал бы смеяться надо мной за это, но мне всё ещё странно признаваться. Всё так поменялось… Я был в отдельной палате две недели — у меня было время подумать. Конечно, я до хрена всего забыл, потому что не мог записать, но иногда мне казалось, что ты что-то рассказываешь мне. Как мы преодолеем этот порог, когда я вернусь и буду буквально ни черта не знать о том, что происходило, пока я был в клинике. Я хотел бы знать о том, что сейчас делает Тэхён и в курсе ли он. Хоть о чём-то… Да, наверное, мне стоило сосредоточиться на многих вещах, о которых я не задумывался раньше. Как думаешь, он отвернётся, если я расскажу ему обо всём? Думаю, он прекрасно знал про наркоту, может, не в таких масштабах, но он никогда не был идиотом. Почему я вообще решил всё скрыть? Это тянулось так долго, что я не помню ни малейшей мысли, с которой всё началось. Я бы хотел быть хорошим другом, который не подвергает опасности, но как? Наша работа… Чёрт, я никогда всерьёз не представлял, что буду делать, когда закончу с прошлым. Никогда не думал, что всё будет так. (Я так говорю спасибо). У нас вообще бывает пенсия? Или только посмертно? Я как-то не готов умирать, если честно. Я ещё не всё сказал, что хотел и должен.              Что ж. Я надеюсь придумать что-нибудь, пока впереди ещё два месяца.              Сегодня жарко, так что я не выходил на улицу, и знаешь, забавно, но, когда я сажусь за этот дневник, феромон просыпается чаще, и я меньше чувствую сталь. Эти омежьи фишки… Мне стоит привыкнуть, если мы настроены серьёзно. Знаешь, это немое пари (кажется, уже тысячное по счёту, не перелистывай страницы, не надо пытаться их подсчитать. Я серьёзно!). Если ты приедешь, а я уверен, что так и будет, то я всё скажу. Мне кажется, или я кусал твой кадык? Жуть… Чёрт, молчать две недели было очень трудно, я даже не могу собрать все мысли вместе.              Мне снова начали сниться сны, поэтому я вспомнил про укусы в больнице. Или это было где-то ещё… не помню, но, кажется, это правда. Мне нравится касаться тебя, Юнги. Мне нравится, когда ты касаешься меня, и, если бы кто-то сказал мне об этом год назад, я бы, наверное, оторвал ему язык, но… Столько всего меняется. Сандже говорит, что мой феромон тоже поменялся, стал мягче после произошедшего, но ещё он уверен, что это твоё влияние. Он ещё что-то говорил про детей. О, блять, мы же не на том уровне отношений, да? Я не хочу детей, Юнги. Даже не думай. Нет. И нет, я не позволю тебе завести другого омегу, чтобы он нарожал тебе кучу мелочи.              Я смеюсь сейчас.              Это забавно, потому что я даже ревности не чувствовал ни разу, хотя мне пытались доказать, что ты там развлекаешься и всё такое. Не единожды, кстати. Интересно — это моя уверенность в тебе или всё же в себе?              Как ты себя чувствуешь? Немного грустно одному, наверное. Вокруг меня люди, но, зная тебя, ты, вероятно, заперся дома и никуда не выходил, если я всё правильно предположил о событиях в городе. Я вернусь и вытащу тебя. Хочу познакомить с Тэхёном, если вы ещё не столкнулись с ним, и цербером Хосоком. Нормально познакомить. Он знает про то, что я… В общем, вам стоит узнать друг друга. Надеюсь, он согласится, когда я расскажу всё. Ну, или почти всё. Ты должен будешь быть рядом, потому что, если он отвернётся от меня, я боюсь своих реакций. Это же нормально полагаться на тебя? Надеюсь, ты не против.              Больше ничего интересного у меня не происходило. Таблетки, встречи, помощь в архиве и библиотеке, хотя… Есть кое-что, но об этом нет смысла писать, если честно. Ты увидишь это явно до того, как прочитаешь. Мне пора идти, я и так написал настоящее письмище.              Напишу ещё, когда будет что рассказать или если вспомню что-то. Хочу увидеть тебя. 61 день».              Закрыв потрёпанный блокнот, Чимин осторожно сунул его под подушку и кинул взгляд на слегка пожелтевший лист с его личной мантрой. Руины больше не пугали, не надвигались ужасом и неизбежностью — даже если его феромон неотвратимо погаснет, даже если сталь возьмёт верх или каждая нота замолчит в один миг, он был уверен, что сможет справиться. Они смогут. Всё ещё пугающая перспектива стать для Юнги живым напоминанием об ушедшем папе, об ужасе юности холодила кожу, но Чимин больше не покупался на сомнения. Было что-то более важное.              Одним рывком поднявшись с постели, нагретой собственным телом, он прошлёпал босыми ногами до двери, опомнившись лишь в последний момент, чтобы натянуть удобные слипоны. С момента, как к нему начал возвращаться феромон, прошло больше месяца, капсула, введённая под кожу, медленно работала, разгоняя по организму гормон. Это единение со здравым смыслом отрезвляло всё больше и больше, а в душе плескалась благодарность врачу, который безошибочно находил все болевые точки.              — Каким ты чувствуешь себя, Чимин? — спросил Юн Сандже, подтаскивая свой громоздкий стул ближе к нему и садясь напротив.              Доктор пытливо смотрел в упор, пытался поймать любое изменение, ни одно из которых Чимин не пропускал наружу, с опаской всматриваясь внутрь самого себя. Бегая глазами по чужому лицу, омега выбирал наилучший вариант, всё ещё избегая честного, но мужчина, казалось, уже знал ответ.              — Я… — неуверенно сглотнув, Пак замолчал, так и не определившись. Облизывая губы, избегая зрительного контакта, что так нарочито навязывался между ним и психиатром, он вздёрнул подбородок выше, отрезая: — Я собранный. Чувствую себя склеенным, но будто деталей не хватает. А ещё мне не нравится отражение… Я…              — Хочешь убрать это?              Оборвав на полуфразе, Юн Сандже снова поднялся со стула, меря кабинет шагами, будто жалел о выпаленном предложении. Этот человек был достаточно осведомлён. Умел анализировать, видеть большее… «Конечно… Конечно, он понимает», — думал Чимин, медленно щупая отросшие пряди, грязно перемешанные цветом. Он здесь слишком долго, чтобы продолжать источать роскошь, но цвет волос — будто символ его отчаяния, полученного когда-то на пару с травмами и болью. Пальцы зарывались в локоны, ерошили их, хотя он и без этого знал, что голова поделена пополам на чёрное и белое — так же, как он сам, так же, как его собственный феромон, так же, как его жизнь до и после. Не смея сказать и слова, омега сгорбился, прячась в своде своих плеч, сгибаясь к коленям. Он становился меньше, пытался быть незаметнее, что полностью противоречило всему, что он делал когда-либо.              — Это моё прошлое, — улыбнулся Чимин, не меняя положения. Голова опущена, глаза строго в пол, взгляд считал стыки плитки. — Мне кажется, это было импульсивно. Как будто забыться и выбросить. Себя. Но мне не нравится это, не сейчас. Я будто уже где-то на другом уровне, и это тянет меня вниз и… Ну, это просто некрасиво.              Усмехнувшись, он выпрямился, откидываясь на спинку стула. Он бессилен здесь, в этих стенах, что пророчили исцеление, в палатах и кабинетах, что пышали здоровьем и бодростью, не известными ранее. Это почти патово, как если бы партия в шахматы разыгрывалась между двумя королями, беспечно бродящими по доске без возможности поймать второго.              — Я принесу краску, если хочешь. Тебе будет легче?              Сбивая пятки, Чимин втискивался в обувь, на ходу подтягивая выше шорты за эластичный пояс. Это его время. Время его перемен и бодрости. Тело уже не ломило слабостью и истомой, хотя стальные ноты всё ещё главенствовали, но он не соврал ни разу — было действительно наплевать. Это часть него, часть его травмы, часть прошлого, и он мог принять это. Захлопывая дверь в комнату, отбрасывая назад чёрную чёлку, омега прикусил губу, натыкаясь взглядом на Субина, выходящего из палаты. Сегодня снова групповая терапия, но Чимин всё реже появлялся на них с разрешения двух врачей, заменяя их на индивидуальные встречи. Работая над собой, он развивал силу, изо дня в день доказывал самому себе, что дело было отнюдь не в наркотике, и тянущие мышцы после тренировок были лишь подтверждением. Он наливался румянцем, старался есть, пусть и через силу, глотал препараты и терпел все вариации физиотерапии, предписанные ему до сих пор, чтобы после войти в небольшой зал, куда редко захаживали остальные пациенты.              Лечебная физкультура — основная цель этих стен, но Чимин находил тут совсем иное. Отжимаясь и подтягиваясь, поднимая тяжёлый вес тренажёров, он навёрстывал упущенное, возвращал телу крепость и упругость, чтобы больше не сожалеть. Не умирать от самобичевания и тоски, которые были неуместны. Он не слабый. Никогда не был, но прозрел лишь сейчас.              Не замечая ничего вокруг, отдалённо улавливая мелкие перешёптывания, что, казалось, никогда не покидали его окружение, омега тяжело выдохнул, очередной раз вытягивая своё тело выше, к балке, собственноручно приделанной к стене. Ему разрешили и позволили, и он был благодарен, используя время с пользой. Он вернётся не хуже, чем был, он знал это, как и то, что выйти за пределы хотелось до невозможности. С каждым новым рывком прокручивая в голове миллионы мыслей, Чимин отстранялся от боли в забитых мышцах, отвлекался от капель пота, что скользили вдоль позвоночника. Его вело ощущение значимости и предвкушения, потому что первый летний месяц вот-вот должен был начаться, а за ним придёт пора покинуть клинику.              Стальные ароматы снова забили ноздри, угрожая поставить самообладание под удар, но Чимин не сдавался. Выполняя очередное упражнение, делая выпад, он гулко выдыхал воздух ртом, вдыхая через нос, игнорируя раздражённость рецепторов. Эта сталь поглощала и плавила, завоёвывала каждую мелкую табачно-цветочную ноту, но больше не волновала. Нестабильность путала, пыталась взять бразды правления над его разумом, провоцируя изломанное шипение. Но вера не исчезала. Образ, что когда-то был запретным, спрятанным, теперь вёл вперёд, заменяя усталость и боль. Единственное, о чём Чимин жалел, — о том, что поддался соблазну, закуривая. Снова пропустил фильтр между пухлых губ, втягивая никотин.              Две недели в изоляции принесли успокоение, но табачная ломка пришла сама по себе. Хотелось ещё. Громко выстанывая в такт отжиманиям, выпрямляя руки, Чимин вспоминал, как изящно узловатые пальцы удерживали сигарету, как дым ядовито распространялся по собственной кухне и гостиной — это бередило рассудок, но он старался не вестись на навязчивые картинки. Его будущее могло быть другим. Без саднящей усталости Юнги, без тошноты и бессонницы, без зависимости.              Делая ещё один шаг, Пак заходил на очередной круг упражнений, почти обессиленно потрясывая руками, прежде чем начать.              — Всё не мог поймать момент, но тебе идёт, Чимин, — послышалось за спиной, и он отвлёкся, не успев снова схватиться за перекладину, повернувшись на звук. Субин стоял позади, скрестив руки на груди, и смотрел. Впитывал, как горячие капли утекали под привезённую из дома чёрную футболку, перекрывая выход и вход в зал. — Ты не приходишь на групповые встречи, вижу тебя только тут и в библиотеке, и вроде как не хотелось дёргать тебя, но… Ты молодец.              — Спасибо…              Ломано поклонившись, Чимин на секунду отвернулся от мужчины, намереваясь вернуться к тренировке, но не смог. Что-то подрывалось внутри, заставляя развернуться к нему, рассмотреть и ответить, как полагалось. Подтянув полы футболки наверх, чтобы утереть взмокший лоб, Пак протяжно выдохнул, пытаясь привести собственные лёгкие в чувство, но это вряд ли могло помочь. Запыхавшись, он уселся на пол, повернувшись ко входу, и неминуемо столкнулся взглядом со старшим омегой.              — Что у вас нового? — спросил он, вкладывая больше искренности, чем когда-либо.              — Там? Или у меня? — усмехнулся Субин. — Меня выпишут через пару недель, поэтому я решил сказать, что быть брюнетом тебе вполне ничего. Вдруг потом не получится? Ингук всё такая же заноза, а ещё мне жаль, что тебя наказали за курение. Не знал, что твоя болезнь предполагала такие ограничения, иначе бы не угостил.              Чужой голос отдавал заботой и честной заинтересованностью. Сжавшись, как только ощутил тепло брошенных слов, Чимин сдвинулся, усаживаясь по-турецки и притягивая лодыжки ближе к себе. Ему было любопытно. Многое… Как себя чувствовал Субин, который вот-вот должен был покинуть эти белые стены, что говорил Ингук, что говорили врачи — всё. Его это ждало чуть меньше чем через два месяца, и он надеялся, что срок не увеличится, пусть предпосылок и не было.              — Вы поедете к детям? — вместо всего многообразия вариантов спросил Чимин, зачёсывая чёрную чёлку назад.              — М-м… Думаю, стоит? — Вопрос звучал риторически, но Пак кивнул в ответ, заранее рассеивая сомнения мужчины. — Могу я спросить, чем ты болел? Это гормональная клиника, как бы они тут всё ни называли. Мне просто интересно.              Пожав плечами, Субин отстранился от дверного проёма, прошагивая внутрь небольшого зала, и сел на небольшую скамью. Он смотрел бесстрашно, хотя его жесты говорили о неловкости. Мужчина перебирал складки собственной рубашки, старался не сталкиваться взглядами, и это отчего-то подначивало так же, как и будоражило. За все прошедшие месяцы никто так и не знал, но сейчас Чимин отчётливо ощущал в себе необходимость сознаться. Хотя бы кому-то. Просто произнести вслух.              Облизнув сухие губы, он выставил руки за спиной, перенося вес, и улыбнулся. Не было смысла играть — не перед тем, кто ловко уводил разговор в другое русло на каждой групповой терапии, кто неосознанно выгораживал его перед каждой нападкой.              — Я наркоман, — усмехнулся Чимин, наблюдая за реакцией, которой не следовало. — Моя болезнь — это зависимость, Субин. Я подавлял альф, желал власти и доказательств собственной значимости. — Пройдясь языком по краю зубов, он продолжал смотреть на омегу перед собой, что не выражал ни капли удивления. — Но… Как и все здесь, я почти умер, так что кажется справедливым, что мне позволили быть тут, нет?              — Если ты здесь, значит, так нужно? — меланхолично откликнулся Субин, разваливаясь на скамье для тренировок. — Я чувствовал, что твоя сталь отличается от той, что была в любом из нас. Медикаменты — это всё же другое…              Чимин дёрнулся. Зачем-то вспоминая посещение Виёна, тягу к его таблеткам и лекарствам, вспоминая угасший вид альфы и противоречиво бодрый голос, он нахмурился. Сколько ещё пациентов могли догадаться о его статусе здесь или имели подозрение… «Не отступай. Ты уже всё сказал», — уговаривал он самого себя, но противоречиво поднялся с места, намереваясь то ли скрыться, то ли гордо оставить комнату позади. Равняясь с омегой, Чимин опустил руку на крепкое плечо, едва ли ощутимо сжимая его.              — Мы все разные, Субин, но это не меняет сути. Я не отказываюсь от слов, что сказал давно — нас всех ждут, и если ты думаешь, что нет, то, возможно, ты ошибаешься.              Юнги снова улыбался в мыслях. Подтверждал ожидание, кивая всему подсчёту дней, что проходил с каждым письмом в блокноте. Его вид был размазан, подстёрт в веренице недель и месяцев, проведённых поодаль, но вклад альфы оставался всё тем же. Чимин не знал, что будет потом, не мог нарисовать чётких картин и выстроить предположений, но отчаянно надеялся, что в своих желаниях они сходились.              02.06.2024       Мин Юнги:       Осталось совсем немного, чуть больше месяца, Чимин. Ахренеть. Надеюсь, что эти сообщения, которые обрушатся на твой телефон, дадут тебе хоть малейшее представление о том, что происходило, пока тебя не было. Наверное, я почти не жалею о том, что писал о чём-то слишком эмоционально. Мне это было необходимо, так что прости. Тренировки подходят к концу, последняя должна быть где-то в середине июня, и, думаю, я могу даже предположить, как расположится рейтинг среди этих парней, но забавно, как тяжело оказалось не проводить параллели. Среди четырёх альф пока так и не нашлось кого-то способнее, чем омега Пак Чимин. Считай это трезвой оценкой учителя.              У твоего друга всё хорошо, если тебе интересно. Не знаю, что у них с Хосоком, не думаю, что у нас та степень близости, чтобы обсуждать такие вещи, но он выглядел бодрым, когда я видел его в последний раз, и он был рад, что я всё ещё держусь на «другой» работе… Если ты решишь, что готов рассказать ему, знай, что я буду рядом.              Надеюсь, ты в порядке. Я всё ещё недоволен тем, что, несмотря ни на что, мне не позволили приехать ни разу, как и то, что информацию о состоянии держат в секрете, но, видимо, твой лечащий врач считает, что так будет лучше. Что ж… Я подожду, как ждал всё это время.       5:58 PM              — Сегодня устроим соревнование, — громко объявил Юнги, выводя четверых мужчин за собой на оборудованный открытый полигон.              Скоро всё кончится, его роль в этом деле иссякнет и канет за ненадобностью, но он старался. Обучение в корне отличалось от той базы, что была у него самого много лет назад, и Мин лишь в очередной раз утвердился в мысли, что снайпер учится всю жизнь, познавая новые и новые элементы. Вопреки его предположениям, наибольшее количество проблем возникло с Квон Усоком — бывшим военным. Юнги не спрашивал, что привело каждого из них к дверям агентства, как они узнали, кто их нашёл, — это всё лишнее и ненужное, то, за что он не собирался цепляться, но армейские привычки искоренить сложно. Была колоссальная разница между тройкой, казалось бы, «зелёных» парней и тем, кто, возможно, уже убивал, но медлил.              «Я не тренер», — продолжал повторять себе Юнги каждый вечер, умываясь ледяной водой. Он пытался убрать пыльный след с кожи, отстраниться до следующей тренировки, хаотично появляющейся в его расписании, но всё чаще возвращался к тем знаниям, что ему передал Ким Намджун, тренируя его после национальной сборной. Прошлые азы оказались почти бесполезными, разве что невероятная точность спасала его не единожды.              В этот раз он приготовил нечто особенное. Возможно, это непонятное желание показать, что одному из четверых тут не место, может, собственная леность, что не позволяла вникать и возиться. В отличие от военных, ни у кого из них при выполнении заказа не было возможности пристреляться, и это лишь одно «из».              — Первый выстрел должен стать единственным. Это в идеале, — пояснил альфа, приближаясь к стойке с подготовленным оружием.              Каждый из мужчин перед ним уже знал это. Их обучением занимались давно, гоняли и мучили, лишь бы выбить нужный итог. Тот результат, который сам Юнги показал почти сразу, будучи на грани отчаяния. Он повторял. Не знал, сколько раз, но не уставал говорить о разнице освещения как способе маскировки, об условиях выстрелов в пределах города и на больших дистанциях. Это всё ещё оставалось его стезёй, пусть и нарушенной несколько раз. Мин был известен в стенах агентства как человек, который не приближался к целям, но всё поменялось диаметрально, стоило ощутить угрозу тому, кто был особенно важен.              Хмыкнув на всплывшее воспоминание о Чимине, Юнги подхватил одну из винтовок, заранее настроенных под условия тренировки, и резко развернулся к хаотично выстроенным мишеням. Прикусив губу, он чувствовал, как по привычке замедлялось дыхание, как фокусировался взгляд. Неразогретая винтовка холодила пальцы, пока ветер проникал в распущенные волосы, давая ориентиры. Секунда, вторая — он выдохнул, спуская курок. Дальность — триста метров, и это почти шутка для него сейчас, но он относился ко всему более чем серьёзно, осознавая каждую из поставленных задач.              — Сегодня четыре упражнения в завершение всего, что вы делали раньше. — Уложив оружие на стол, Юнги даже не всматривался вдаль поля. Знал, что попал ровно в точку — «жизненно важные органы» — как и должен был. — Триста метров для одного холодного выстрела без подготовки, после — стрельба по зубочисткам. — Видя удивление в глазах напротив, он улыбнулся, кивая головой на соседнюю площадку, где были установлены листы с мелкими целями. — Расстояние — сорок метров, так что сложно быть не должно. Если попадёте в скобки, которыми они закреплены, получите наказание, используете более пяти патронов — тоже. Дальше — двадцать одно. Вам подготовят площадку с дальностью сто метров, на мишенях будет три зоны с разным количеством очков. Следовательно, попадаете так, чтобы набрать двадцать одно за полторы минуты. Набираете больше или меньше — наказание.              Считывая интерес, что разгорался с каждым новым условием, Юнги наблюдал за тем, как менялся в лице Усок. Определённо, ему было сложнее всех, потому что тот был обучен действовать медленнее, не попадать на поражение, а бить по стратегическим точкам, чтобы отвлечь и запутать противника, когда тем, кто работал на агентство, нужно было вывести человека из строя в одно движение. Результаты этого мужчины не были худшими, но по какой-то неведомой причине Мин не хотел видеть его здесь. Квон старше него, возможно, его опыт мог бы с лихвой перебороть навыки Юнги, но именно он был учителем, который лепил из каждого в группе охотника, а не защитника. Альфа не помнил свой перелом сознания, но отчётливо наблюдал за чужим каждую встречу, каждый раз, когда идеальная стойка Усока не помогала в выполнении задания, когда финальный выстрел терял направление, не попадая в цель. Снайпер — охотник на самое жестокое существо на планете. На человека. И, несмотря на военное прошлое, Усок определённо с трудом различал разницу между его службой и тем, на что подписывался сейчас — так же, как Юнги когда-то.              Дождавшись, когда группа подойдёт к столу, чтобы забрать винтовки, Мин пытался считать настроение каждого. Ли Хёну — самый молодой из группы, альфа двадцати трёх лет, рванул первым, торопясь к линии огня, следом двое — Пак Канджун и Сон Джонсок. Усок, как обычно, примерялся, топчась на одном месте, пока Юнги не приблизился к нему, хлопая по плечу, чтобы поторопить.              — Последняя задача — выстрел с пятисот метров в плитку двадцать на тридцать, парни. — Расплывшись в улыбке, Мин получал вполне осязаемое чувство удовольствия, глядя на дезориентированные лица. Это сложно, он знал, но необходимо в любом случае. — Всё просто, попадаете — балл ваш, нет — значит, нет. Она либо разобьётся, либо нет. Так что…. Вперёд. Думаю, в час более чем уложимся сегодня.              Давая пространство, Юнги отошёл от группы. Пальцы чертили путь в карман расстёгнутой толстовки, вытаскивали пачку сигарет и зажигалку, а следом дым облизывал и туманил картинку перед глазами. С ним не спорили, не принимали за равного, возможно, понимая, сколько лет он отдал этому «ремеслу», которое ни разу не вызывало чувство гордости. Эта работа отвлекала. Приносила насыщение в будни, заставляя вечером волочиться до кровати омеги, которую он уже полностью принимал за собственную, наотрез отказываясь возвращаться в действительно свою квартиру. Никотин проникал в лёгкие, фильтр сминался между фаланг, а Юнги выдыхал ядовитый дым намеренно перед собой, стараясь выцеплять расплывчатые фигуры учеников в сером воздухе. Он уже рассказал этим альфам столько, что хватило бы на талмуд знаний настоящего охотника, но был ли прок, покажет только финальное решение Чонгука или Хосока. «Пока снайпер невидим — он жив», — часто повторял Юнги, но из раза в раз задумывался, насколько в действительности сам следовал этому правилу. Агентство могло обезопасить во многом, у него были свои привилегии, но мысли о каждой встрече с заказчиками, на которые он вынужденно приходил, показываясь во плоти, пугали его. Смерть неотвратимо шла бок о бок, напоминала о себе белым шрамом на животе, и таких могло быть бесконечное множество, если бы не очевидное везение и отточенные навыки.              Наблюдая за сменой поля, за перемешиванием мишеней и «игр», Юнги курил одну за другой, обжигая пальцы у фильтра. Лишь двое из них показывали почти идеальный результат — Усок и Хёну, что противоречило всякой логике сдержанности и эластичного пластилина, из которого можно было бы вылепить отличного сотрудника. Это что-то напоминало, до боли щемило, и, вытащив телефон из кармана джинсов, Юнги в очередной раз зашёл в бесконечную ветку сообщений, пока оставленных без ответа.              27.05.2024       Мин Юнги:       Я на занятии сейчас и, знаешь, подумал о том, что мне интересно узнать, как проходило твоё обучение. Почему-то кажется, что это должно было отличаться от того, через что проходил я.              Это так спокойно и размеренно. Благодаря тебе впервые за последние годы у меня появилось время вне нашей обычной работы, и я подумал, а как продлить это? Если у тебя была цель, то я двигался по инерции, потому что не было других вариантов, и смысла рыпаться тоже не было, но. Но, Чимин, если бы мы встретились в обычной жизни, неужели был бы хоть шанс, что я не почувствую того же самого? Осталось чуть больше месяца, а у меня всё ещё нет плана. Я не знаю, что предложить тебе. Хосок давал пару месяцев сверху, но я не хочу их использовать. Всё как-то слишком контрастирует, если честно. Я завидую Тэхёну, который не должен быть призраком в обществе, который просто живёт и любит, делает что хочет. Как будто мы упустили ужасно большой промежуток жизни.       12:03 AM              Поворачивая руль, пролетая очередной перекрёсток, Юнги скинул истлевший окурок в картонный стакан из-под кофе. Звук двигателя заглушал шипение, биение сердца, натужные выдохи — он спешил, вымотавшись до безнадёжности. Девятнадцатое июня — последний день тренировок, и дальнейшую судьбу каждого из группы он узнает, лишь если ему позволят в принципе. На кухонном столе просыхал почти заполненный альбом, в котором собраны десятки разных предвестников весны, ранней и поздней. Цветков лета, что забирало власть над Сеулом, отдавая духоту в воздух. Он кропотливо собирал всё красивое, бережно вклеивая на свободные листы, и сегодня в кармане лёгкой рубашки хранился очередной экземпляр. Цветок Амми. Он видел его в старых гербариях, наполненных воспоминаниями и горечью, но, заметив его вживую, не смог пройти, чтобы не добавить в собственноручно созданную историю.              Он не знал, когда всё приобрело такие обороты, но стало привычным оглядываться, всматриваться в траву и зелень, чтобы найти нечто достойное памяти. Нечто, что он хотел бы показать Чимину, когда тот вернётся. Резкое торможение машины перед ним выбило из мыслей.              — Вот чёрт! — выругался альфа, сбрасывая скорость, когда стакан с окурками едва не перевернулся от внезапного перестроения. Суматоха в салоне порше отвлекала.              Кинув взгляд на приборную панель, Юнги отметил приближающиеся сумерки и остановился на светофоре, следуя правилам. Почти минута, чтобы привести себя в чувство: плотнее вставляя стакан в выемку перед подлокотником, он думал об ужине, снова подмечая, что готовить самому себе было всё менее увлекательно с каждым днём, но середина июня дарила надежду. Кусая губу, осторожно смахивая на коврик пепельные следы, альфа возвращался к мыслям почти полугодичной давности.              Пять месяцев, но он так и не придумал план, как спастись и выйти из игры. Почти полгода, как он в целом задумывался о том, чтобы исчезнуть с радаров, неявно намекая об этом Хосоку и Чонгуку, но без толку. Он не мог сказать прямо, не мог уйти так же, как Чимин, отдавший всё и даже немногим больше этой работе.              — Что будет, если кто-то из сотрудников провалится? — спросил Мин, глядя за спину распределителя, избегая зрительного контакта.              Это не первый раз, когда он пытался, отчего-то чувствуя невероятное давление, будто совершал преступление, ни в какое сравнение не идущее с тем, что он на самом деле делал изо дня в день. Хосок хмурился в ответ, перебирал бумаги и файлы, отвлекаясь на вибрирующий телефон, но вся его поза, каждая мышца кричали о том, что вектор разговора ему не нравился.              — Придётся залечь на дно, но, Юнги, ты же не думаешь облажаться, когда наступит время, не так ли?              Подозрение пропитывало чужой голос. Раскачивание маятника на углу стола раздражало металлическим стуком шариков, но Мин молчал, избегая ответа. Возможно, это было выходом, чтобы отсрочить. Возможно, страх за жизнь действительно нагонял его, стоило лишь обрести стимул. Почему-то до невозможного правильно откликались все слова Виёна, сказанные когда-то, — ценность приходила с любовью, и он никуда не мог деться от этого.              — Я просто спрашиваю, — сглотнул Юнги, отводя взгляд к стене. Когда Чимин вернётся, им предстояло обсудить многое, но вполне реальная надежда на то, что тот исполнил всё, чего желал, отзывалась в каждом сне, будь то кошмар или нет. Может, вдвоём они смогут придумать что-то. Сумасшедшее желание оберегать разрасталось всё больше, и это вряд ли можно было назвать стандартными повадками альфы, но Мину даже сравнивать было не с чем. Он лишь отчаянно верил в то, что никогда не увидит Чимина таким беззащитным и сломанным, как однажды.              Этот вид не вымывался из головы. Кровавые подтёки на теле омеги преследовали по ночам даже спустя месяцы ожидания, а чувства лишь крепли под грузом вины и ответственности, но он не продавался грусти, зная, что Чимин выплывет. Слова Хосока пролетали мимо, не заслуживая внимания, заполоняя голову лишним шумом. Перед глазами снова улыбка на пухлых губах, которой он удостаивался слишком редко. Нервно прокручивая телефон в ладони, Юнги сосредоточился на числе и дрогнул. Тринадцатое июня — совсем скоро его ждал тот же путь, что был проделан однажды, и уверенность пошатнулась внутри него. «Что будешь делать, если он просто скажет спасибо и исчезнет?» — спросил альфа сам себя, но лишь отмахнулся в ответ. Эгоистично, но честно — он не рассматривал отказ, потому что был уверен, что, несмотря на тишину, чувства всё ещё были взаимными.              Гудок клаксона позади смешался с вибрацией смартфона, вытягивая из воспоминаний. Притормаживая в веренице машин, ползущих домой по вечерним пробкам, Юнги не глядя нащупал разрывающийся телефон, безошибочно читая имя человека, игнорировать которого не решался, как бы ни устал. Очередное сообщение с приглашением на завтрак будто становилось традицией: за пять прошедших месяцев он был в доме Ким Намджуна уже не единожды, пусть это количество и не перевалило за те, когда он работал строго на него. Повернув на последнем перекрёстке у дома, Мин быстро напечатал ответ, принимая приглашение, отказаться от которого всё равно не мог, и остановился.              Сердце больше не ёкало от каждого упоминания работы или прошлого, но господин уже пытался вскользь обсуждать с ним тему Чимина, хоть и не давил, что пугало иногда даже больше. Место, где Юнги получал крохи информации о том, что происходило в городе. Место, где к нему относились как-то подозрительно тепло. Место, которое он, однако, никогда не считал дружелюбным, стараясь держаться отстранённо. Помощь, которую оказывал Намджун, давно перелилась за края любой допустимой нормы, оттого каждое сообщение с назначением встречи мучило фантазию, подбрасывая варианты о том, что его прощупывали и готовили к чему-то большему, чем он уже дал.              Нервно прокручивая помятую пачку сигарет в руках, Юнги расфокусированно смотрел на улицу через лобовое стекло. Холодный воздух из кондиционера облизывал взмокшие виски, пока за окном разгоралось лето, которого он так ждал. С каждым днём сомнения то нарастали, то отступали перед уверенностью и нежностью, полученной с лихвой в последние личные встречи с Чимином, но иногда и это не помогало. Не закуривая, желая скорее очутиться в стенах квартиры, альфа вытащил ключ зажигания и, уже открывая дверь, подхватил телефон. Десяток метров до парадной пролетели незаметно — он почти бежал, не сдаваясь жаре, отходящей под вечерним заревом, чтобы открыть дверь, нажать кнопку лифта и наконец ввалиться в тёмную прихожую, уже до боли родную, пусть и чужую по определению. Не включая свет, бредя в потёмках, Юнги торопился настроить кондиционер в гостиной, на ходу стягивая с себя рубашку. По крепким предплечьям растекался контраст температур, тело откликалось на духоту, не сравнимую с тем, как комфортно было в машине после тяжёлого рабочего дня. Нагретый летним солнцем на полигоне, он мечтал развалиться сразу после душа, но взгляд зацепился за просохший альбом, собранный собственноручно.              «Это цветок Амми…», — звучал в мыслях Чимин, впервые показавший ему то же соцветие, что грелось теперь в кармане снятой рубашки. Улыбка скользнула по губам почти автоматически. Это приятная ассоциация, пусть и омрачённая обстоятельствами. Это подарок судьбы для них обоих. Осторожно положив соцветие на стол, он прошёл сквозь гостиную, наслаждаясь холодными потоками воздуха — забитые мышцы после длительной тренировки, постоянного контроля оружия в своих и чужих руках беспрестанно ныли, а Юнги был близок к тому, чтобы рухнуть без сил, сморённый усталостью и погодой.              Насильно вытягивая себя, совершая новые и новые шаги, он стремился в душ. Мимо двери в кабинет, куда заходил лишь для того, чтобы стереть пыль, через спальню, где всё уже насквозь пропиталось его собственным феромоном, — эта квартира стала такой привычно-родной, и порой стыд всё же овладевал им, но альфа продолжал уговаривать себя, что всё в порядке. К себе не хотелось. Там всё ещё не оставалось ни одного приятного воспоминания, а пустые стены навевали тоску и чувство одиночества. Здесь совсем иначе. Здесь хранилось всё пройденное и повторённое.              Не настраивая воду, Юнги прошмыгнул за стеклянную перегородку, подставляя лицо под быстрые потоки. Усталость утекала в слив вместе с мускусным запахом пота, налётом, оставшимся на лесном феромоне, а он расслаблялся. Прикрыв веки, позволял ледяным каплям жалить кожу, возвращать бодрость, чтобы сделать запланированное. Последние страницы альбома, что вмещал в себя почти всю весну, оставались пустыми будто намеренно, ожидая, когда он найдёт стоящее завершение для него. Облизывая губы, стараясь не проглатывать пресную воду, что постепенно нагревалась, Юнги в миллиардный раз представлял себе день, когда всё подойдёт к концу. День, когда он сможет увидеть Чимина, убедиться, что тот в порядке и готов продолжать свой путь рядом с ним. Узловатые пальцы пробирались в копну волос, промывая кожу головы, пока пульсация железы нарастала, как и каждый раз, когда он вспоминал омегу. Импульсы прошивали тело, будоражили кровь, вынуждая его прикусить губу и разочарованно выдохнуть, потому что никакая имитация не позволила бы до конца поверить, что за дверью ванной его ждал человек, которому он признался в любви. Под веками сменялись картины, что должны были испариться под натиском прошедших месяцев, но живость каждого спора, сладость каждого прикосновения не позволяли отпустить и забыть, потому что Юнги яростно желал обратного. Всегда помнить. Всегда оставаться рядом и чувствовать.              Выйдя из затуманенной испариной ванной, альфа натянул аккуратно сложенные домашние штаны и, не надевая больше ничего, вернулся в кухню. Знакомая пепельница манила своей заполненностью, уговаривала всем своим видом закурить снова, но до скрипа чистая кожа отказывалась впитывать в себя смо́лы. Он не хотел отдавать в цветок, принесённый для гербария, запах дыма, поэтому не спешил. Бережно подготовив всё уже по выверенной схеме, вычитанной на страницах поисковика, Юнги вложил Амми между ватными дисками, фильтрованной бумагой и картоном, оставляя цветок на недолгую сушку, чтобы позже, когда основная влага выведется из лепестков, он мог заламинировать его, пусть не до конца высохшим, и вклеить на последнюю страницу. Каких-то несколько недель — и подарок доберётся до своего адресата. Надежда на то, что его главным подарком станет здоровье омеги, теплилась в груди. На сегодня это всё. Потянувшись, альфа медленно выудил сигарету из пачки возле себя, наконец закуривая. Телефон заходился новой вибрацией, оповещая о входящем сообщении, но он не спешил. Растягивал первые затяжки, позволяя табаку полностью завоевать его внимание.              На ощупь найдя смартфон, Юнги пытался сфокусироваться, пока дымка мешала ему на пару с одолевшей сонливостью. Буквы постепенно складывались в слова, он вчитывался в то, что написал ему Тэхён, очевидно, снова волнующийся о командировке Хосока. Общая скрытность порядком надоедала: понимание, что опасность, сокрытая вместе с тайной агентства, могла стать куда более суровой, чем последствия мелкой ссоры между распределителем и омегой, в котором тот растворился полностью, было единственным, что удерживало Юнги от того, чтобы рассказать всё самому. «Это не твоя тайна!» — продолжая уговоры внутри собственной головы, Мин пытался отстраняться, молчать и не выходить на контакт по несколько дней после сообщений, лишь бы снова не врать, но Тэхён был достаточно настойчивым. Отчасти одинокий в своём волнении, тот старался не поднимать темы, что беспокоили его с Чоном, и это не злило Юнги, но необходимость помалкивать и самому до безобразия разочаровывала. Он ни с кем не сближался, не посвящал в свои настроение и дела, чтобы не чувствовать этого, и никогда не имел на это действительно реальной возможности, однако с приходом Чимина всё менялось слишком сильно. Напечатав короткий ответ, альфа надеялся, что сможет переключить внимание на подходящие сроки проекта по очередному мероприятию, над которым работал Тэхён, чтобы тот отвлёкся, не мучался, не накручивал себя, не вспоминал нападение и количество охраны, которое к нему приставил Хосок, не думал о том, что за ним действительно следовали мелкие сотрудники, оберегая по наставлению.              Тэхён заслуживал правды, потому что мог принять её — Юнги был уверен. И для этого оставалось переждать пару недель срока, десятки километров от Сеула до клиники и обратно, пару дней, чтобы прийти в себя и насладиться долгожданной встречей, а после… Он надеялся, что после Чимин и сам захочет обнажить все детали перед другом.              Уже укладываясь в постель, по привычке сгребая мягкую подушку в объятия, Юнги не замечал, как проваливался в сон. Усталость снимала предохранители, готовилась к контрольному выстрелу в голову, чтобы утром он мог возродиться и воспрянуть, отягощённый новым днём ожидания. Сны посещали его чаще, чем когда-либо, они всегда были пропитаны сбывшимися надеждами и планами, сквозили нежностью и реалистичностью едкости омеги, что присутствовал в каждой картинке перманентно. Железа медленно затихала, всё ещё отдавая ароматы леса и амбры в воздух, насыщала и без того тяжёлый летний кислород нагретой древесной корой, а Юнги вдыхал глубже, чувствуя табачный привкус на губах.              20.06.2024       Мин Юнги:       Осталось всего три недели и пара дней. Сумасшествие. Кажется, за работой я не успевал замечать дни, но теперь, когда всё кончилось, я чувствую себя лучше, но немного потерянно. Думаю, было бы здорово найти себя в чём-то. Чем бы ты занимался, если бы не агентство? Кем ты видел себя в детстве? Я думал, что стану спортсменом, неудивительно, да? У меня даже не было возможности думать о чём-то другом, так что это довольно скучно.              Опять еду к К.Н., и это так странно. Мне кажется, что раньше мы не встречались настолько часто, но, стоило ему вляпаться в это дерьмо вместе с нами, я стал слишком частым гостем в его доме. Не могу выбросить из головы то, насколько привык думать о тебе как о своём омеге, и пусть ты позволял мне так много, спустя столько месяцев смывается часть воспоминаний и слов, что ты говорил мне. Будто я никогда не видел твоей имитации гнезда, будто никогда не целовал тебя.              Похоже, я попаду в аварию сегодня из-за невнимательности за рулём, и это твоя вина.              Мне нужны твои пролеченные мозги, чтобы мы поняли, что можем сделать дальше, чтобы не подвергаться такой опасности, потому что, если честно, я вряд ли переживу ещё один твой такой вид. Я очень жду тебя, Чимин. Прошло почти полгода, но, видимо, не зря я не имел возможности жить обычную жизнь, так что продолжал цепляться за тебя.              Я люблю тебя.       9:29 АМ              Холодный воздух облизывал кожу, обещая приятную встречу. Добравшись без происшествий, Юнги проходил всё глубже в логово Ким Намджуна, едва отвлекаясь на мелкие кивки с персоналом, следящим за домом. Скользкое предчувствие ползло по спине, опоясывало талию, двигаясь выше, к горлу, перехватывая дыхание, а он уже ступал подошвой мягких тапочек в столовую, что наверняка была сервирована под стать хозяину дома. Дорого. Нарочито изысканно. Отчасти вызывающе, но только в голове Юнги.              Раннер обхватывал длинный стол, полностью покрывал его середину. Подстановочные тарелки ждали своего часа, когда гость и хозяин примутся за очередной завтрак, исполненный в явно нетрадиционном стиле. Не наблюдая господина Кима поблизости, альфа сонно выдохнул, раздумывая, что мог бы успеть покурить перед тем, как вошёл в дом, чтобы не нарушать выстроенных ароматов особняка, но время поджимало, и, приехав почти ровно в десять, он рисковал войти неприлично позже. Опустившись на выдвинутый стул, Юнги пересчитывал количество приборов на сегодня — он почти привык. Множество вилок он зачастую заменял привычными палочками, нарушая этикет, но ещё ни разу не услышал упрёка в свою сторону. Шум вокруг отвлекал: его сердце и пульс, снующая прислуга, что расставляла основные блюда, тиканье часов на стене. Он ждал, потому что никак не мог дождаться. Перебирал раннер пальцами, наверняка портя дорогую ткань, но не мог остановиться. Приближение того самого дня вынуждало нервничать, и каждая встреча с Ким Намджуном лишь способствовала лишнему тремору в руках.              — Здравствуй, Юнги, — громкий голос вывел из размышлений. Господин Ким скользил по полу, будто парил над ним, несмотря на очевидно грузное и крепкое тело. Он всегда приходил позже. Словно подглядывал со стороны перед тем, как появиться. Словно томил. — Давно ждёшь?              — Нет, господин Ким, только приехал.              Натужно сглотнув, Юнги вцепился в первую попавшуюся вилку, что лежала с краю и едва ли не стукнул ей об стол, но вовремя сдержался. Вероятно, долгая коммуникация с бывшим военным, что был среди его учеников, оставила свой отпечаток, и хотелось отсалютовать приветствие старшему, показать уважение, при этом проводя черту между ними, что стёрлась за многие годы в труху и пыль. Намджун сидел напротив, раннер соединял их между собой связующей нитью от одного края стола к другому, и, столкнувшись смазанным взглядом с чужим, Юнги проигрывал в этой игре, почему-то отводя глаза.              — Что ж, — откашлялся Намджун, пропуская прислугу, позволяя им заменить тарелки. — Я думал поздравить тебя с тем, что ты закончил с обучением, но, судя по всему, тебе это не нужно. Ты хорошо подготовил одного из них, кажется, после твоих и остальных тренировок Усок показывал отличные результаты, мы обсуждали это с Чонгуком. Но… Юнги… — Потянувшись к овощам, господин Ким замер. Он смотрел пристально. Почти нанизывал на острый край взгляда, следя за ответными движениями Юнги, который пытался соблюдать этикет и продолжать есть. — Мне передали кое-что ещё, и, если честно, когда я услышал в первый раз, то подумал о том, что это последствия того, что случилось, однако твои вопросы Хосоку и Чонгуку насторожили меня.              Завтрак не клеился с самого начала. Предчувствие не обманывало. Сердце нагоняло пульс в ушах, стремилось выпрыгнуть из глотки, заменяя кусок яичного рулета, что явно лез не в то горло. Это снова сражение, только вместо оружия — глаза, что стреляли и ранили в самые больные точки.              — А вы всё так же в курсе всего происходящего, — хмыкнул Юнги, оставляя вилку в тарелке и откидываясь на высокую спинку стула.              — То, что я отошёл официально, никогда не значило, что я не в курсе событий.              Намджун продолжал есть. Не отвлекаясь, больше не замедляясь и не притормаживая. Чёрная атласная рубашка контрастировала с мягким хлопком, который обнимал тело Мина, тёмные волосы лежали идеально для утра, когда пряди Юнги выпадали из наскоро завязанной кички. Он, как всегда, чувствовал себя здесь неуместно, но желанно, и этот интерес к нему только навевал подозрения, что сегодняшний разговор снова сыграет не в его пользу. Напрягаясь под мерный скрип ножа о тарелку, пока господин Ким резал мясо, Юнги скрестил руки на груди, едва заметно прикусив щёку с внутренней стороны. Предчувствие визжало сиреной внутри, и то, что до тринадцатого июля — дня, когда он должен будет забрать Чимина, оставалось совсем немного времени, лишь подстёгивало её.              — Разве не поэтому ты просил помощи у меня не единожды? — продолжил Намджун, не обращая внимания на явно закрытую позу, на сгустившуюся атмосферу. — Мой бизнес растёт, тогда как к агентству я не имею отношения, но там всё ещё мои люди. И ты тоже мой человек, Юнги. Ничего не поменялось. Если бы что-то стало иначе, я бы не возился с тобой.              — И что это значит?              — Ты пытаешься уйти, — спокойно отчеканил господин Ким, откладывая приборы в сторону, и наконец столкнулся взглядом с Юнги.              Чёрные бездны смотрели почти равнодушно. В них не было укора или злости — только констатация факта, который он не слишком пытался скрыть. Юнги прощупывал и спрашивал, старался найти выход, отдавая себе отчёт, что рано или поздно и он, и Чимин вновь подвергнутся риску. Тысячи сообщений, улетевших на выключенный телефон, напоминали о страхах, копили в себе опасения, которые уже начинали сбываться. Его не отпустят.              — Я не имею такой возможности, — выдохнул Юнги, не показывая и толики того, что происходило внутри него. Это лишь усталость и утро — это имитация того, что он никогда и не собирался покидать агентство. Намджун смотрел внимательно, щурился, заставляя его ёжиться.              — Ну, почему же…              — Вы пытаетесь так меня простимулировать? — Приподняв бровь, Мин выражал искреннее удивление, не находя других объяснений в своей голове. Фарс перерастал в игру, которая ему категорически не нравилась. Понимая, что всё довольно явно, что не было смысла прикрываться чем бы то ни было, Юнги устало потёр переносицу, следом роняя руки на стол по бокам от тарелки. Он сгибался, терял так и не набранную спесь, желая просто узнать, что от него хотели на этот раз. Усмехнувшись, альфа поднял глаза, сталкиваясь с ожиданием в чужих. С теплотой, им не присущей. — По-моему, все мои причины иссякли, но вы очень помогли мне. В целом.              — Так уходи, — Ким Намджун пожал плечами. Будто это было так просто. Будто всё было решено. Беспечно.              — Смешно, — покачав головой, почти уперевшись ею в предплечье, Юнги вдруг чётко осознал, где и с кем находился.              Собравшись, снова усаживаясь ровно, он отчаянно ругал себя за то, что сколько бы ни пытался держать всё под контролем — расслабился, проникаясь чужим бытом, домом, поддержкой старшего, которую давал ему господин Ким с юношеского возраста. Но это всё ещё был человек другого уровня. Со своими целями, опытом, возможностями, принципами, и всё из этого было выше Юнги. Выше того, что он мог представить. Многолетнее прошлое в криминальных кругах, успешный легальный бизнес, уважение многих в городе — слишком влиятельный, чтобы упускать детали его слов из внимания. Холодный пот прошиб спину, скатывался вдоль позвоночника, облизывая мышцы, и вдруг до ужаса захотелось курить. Сбить накативший ужас, который подогревался старым предчувствием — он не сможет уйти.              — Я и не шучу, — хмыкнул Намджун, поднимаясь с места и двигаясь в сторону Юнги. Он подходил ближе, скользя пальцами по краю столешницы, а тон не менялся ни на секунду. Был всё таким же ровным, почти отстранённым, если бы не мелкая насмешка, что прорывалась наружу. — Я же ушёл, так почему ты думаешь, что ты не можешь?              — Даже вы не сказать что ушли. А вы стояли у истоков, так и какой смысл? — Стараясь не подавать вида, не напрягаясь, Юнги расслабленно смотрел на возвышающегося Намджуна, что уже стоял рядом с ним. Цепляясь взглядом за чужую мимику, он пытался найти в ней ответы, распознать угрозу, но ничего не было. Только лёгкий кивок подбородка в сторону сада, как требование следовать.              Судорожно прокручивая в голове варианты, он поднялся со стула, не обращая внимания на предупредительную пульсацию железы. Перед глазами вдруг явно возник Чимин. С его едкой ухмылкой на пухлых губах. С поволокой тоски во взгляде. Это доламывало окончательно, угрожало несбыточным обещанием, если всё кончится здесь, но Юнги не собирался сдаваться. Догоняя, вышагивая вровень с господином Кимом, что едва заметно улыбался, пытаясь спрятать слишком добродушные ямочки на щеках, он нащупал в кармане джинсов смятую пачку сигарет. Надевая на себя спокойствие, он бегло осматривал веранду, на которую они шли. Просчитывал пути отступления, пусть навскидку они все были бессмысленными. Тёплый утренний ветер уже обласкивал лицо — они стояли снаружи, пачкая тапки об уличную плитку, что противоречиво блестела на солнце.              — Какой смысл пытаться уйти, если после я словлю пулю за то, что знаю и видел? — Закуривая, Юнги не смотрел на Намджуна. Стоял к нему боком, но слышал мелкий смешок, брошенный будто ненамеренно. Слова клокотали в груди — он хотел сказать слишком много. Взорваться хоть раз, быть достаточно импульсивным, чтобы уцепиться и отрицать свои реальные намерения и раздумья, но образ омеги, что ждал его, мешал. — И Чимин тут ни…              — Думаешь, он не захочет уйти? — Прикурив сигарету, Намджун вопросительно повернулся к нему. Он перебивал поток сбивчивой речи так, будто это не имело значения. Будто смысл был абсолютно не в этом.              — Я хотел сказать, что он тут ни при чём, — медленно ответил Юнги, прокручивая колёсико, выпуская огонь. Чимин даже не был в курсе его плана. Не знал и жалкого процента его опасений и задумок.              — Не думаю, что Сокджин будет страдать, потому что он мало поддерживает контакты с теми, кто не работает на него напрямую, насколько мне известно, — задумчиво произнёс Намджун. Он строил разговор своим чередом, не обращал внимания на выверенность фраз Юнги, на его резкую вспыльчивость. Словно забавлялся от его ожидания, показывая нарочитую снисходительность. — Если дело в Хосоке, то, думаю, договориться с ним не так сложно.              Железа во всю расходилась феромоном, и теперь этот выход на улицу находил ещё одну причину. Господин Ким будто предвидел это, так же, как и знал, что в сигаретах Мин находил успокоение. Особенно теперь. Жадно затягиваясь, Юнги рассматривал мужчину рядом с собой, искал издёвку, но не находил и следа. Тот выглядел по-отечески проникновенно, как позволял себе отнюдь не часто и только в качестве особой похвалы, но сейчас… Сейчас хвалить было не за что, как и в поддержке он не нуждался. По крайней мере, хотел в это верить.              Никто не сбегался к ним. Сад умиротворял тишиной и только — не было лишней охраны, не было шума или, наоборот, излишнего затишья. Словно это предложение могло быть правдой. Нахмурившись из-за этой внезапной мысли, Юнги сбросил накопившийся пепел в высокую пепельницу, установленную возле панорамной двери из дома, и попытался представить: он заберёт Чимина из клиники; тот попрепирается непременно, но всё же согласится с тем, что нужно менять всё в корне ради общей безопасности; они попытаются наладить жизнь здесь, где их кто-то, но знал в лицо… Последняя фантазия мгновенно омрачила все прочие. Невозможно.              — Прекратите, — прохрипел Юнги, пряча разочарование в очередной затяжке, следом выдыхая дым наверх. — Зачем вы это делаете? Это не та работа, с которой можно уволиться и просто пойти дальше. — Голос становился тише, почти перебивался размеренным мычанием Намджуна, который был явно не согласен с ним, но давал выговориться. По крайней мере, чужое спокойствие передавалось Юнги. Он больше не пытался разгадать собственную смерть в стенах этого дома, но понимание так и не обрушивалось на него. — Я сделал столько дерьма. Оправдывал, что делал это ради чего-то, и теперь должен жить обычную жизнь? Как вы себе это представляете?              — Как? — рассмеялся господин Ким, выбрасывая сигарету и вставая перед Юнги. Он заглядывал в глаза, по-доброму усмехался, на пальцах объясняя совсем нелогичное. — Ты берёшь билет на самолёт, готовишь всё и уезжаешь, когда приходит время.              — Господи… — неверяще Мин покачал головой и, следуя чужому примеру, затушил окурок. Слишком опасно вливаться в эту фантазию. Она не имела ни малейшего основания, ни грамма разумных причин и ответов на вопросы «почему» и «за что». — Я не верю, что вы вообще считаете нормой такое говорить.              — Как думаешь, почему я дал тебе адрес полгода назад? — улыбаясь, спросил Намджун, всем своим видом показывая, что Юнги не видел очевидного.              — Вы сказали, что это искупление…              Очередной взмах головы, чтобы вернуться в дом. Ничего не понимая, но заметно успокаиваясь, Мин следовал. Следовал внутрь, следовал нормам приличия, следовал выверенным привычкам и манерам. Он знал господина Кима достаточно, чтобы не видеть в нём угрозы сейчас, но это не помогало. Шаги приглушались тапками, Юнги двигался к гостиной с видом на тот же сад, из которого они только вернулись, а сердце проделывало кульбиты, будто не знало, остановиться или продолжить ход.              — Так всё-таки у меня осталась совесть, не так ли? — хмыкнул Намджун, вальяжно усаживаясь на огромный диван и скрещивая ноги, закидывая одну на другую. В его глазах искрилось снисхождение, он подробно расписывал обстоятельства, раскрывая себя и свои карты: — Это бизнес, Юнги. Какой прок от человека, который устал? На тебя ни у кого не было рычагов давления, может, кроме меня, но, заметь, я этим не пользовался. — Юнги кивал. Помнил папу, помнил Виёна и то, как господин Ким оградил старика от возможного внимания, зашифровав документы и любые контакты с ним. — А теперь? Теперь, если кто-то узнает, на тебя будут давить через Пака, а на него через тебя. Бум! Под ударом сразу два кадра, и вас, кстати, многие знают и так, — резонно отметил Намджун, не сводя глаз с ровно сидящего поодаль Мина, что уже не скрывал нервных покусываний округлых губ. — Поразительно, что Квон был настолько глуп, что даже не узнал о Чимине… но тут, скорее, плюс агентству, что хорошо хранит ваши данные. Но, уверен, если бы он не был настолько самовлюблённым, не считал бы себя умнее всех, то узнал бы, что он не просто Омега.              Спокойный тон Кима контрастировал с тем, о каких моментах он говорил столь равнодушно. На пару мгновений воодушевлённо, но лишь по причине того, что искренне забавлялся от реакции. Юнги сдерживал дрожь — кидал последние силы на то, чтобы не броситься в уборную с целью проблеваться от нервов, потому что каждое слово было правдой. Той неозвученной, которой он опасался днями и ночами. Той, из-за которой он вообще задумался о том, чтобы попытаться выбраться.              — Итак, как считаешь, что выгоднее — иметь двух наёмников, которые будут трястись друг за друга, а я предполагаю, что Пак за тебя тоже бы потрясся, или взяться за тех, кто есть, помимо них, и постараться, чтобы ситуация не повторилась? — спросил Намджун и замолчал, глядя на едва дышащего Мина.              — Это угроза? — Хриплый голос сдавал Юнги полностью. Он не боялся показаться слабым. Больше нет. Точно не здесь и не перед человеком, который видел больше, чем кто-либо. Однако противное подозрение снова наступало на горло, угрожая задушить, как бы альфа ни пытался отогнать его, доверяя господину Киму едва ли меньше после всего, что тот сделал для него.              — Это подарок на благо всех. Я не планировал тебя убивать, расслабься. — Чужой смех сбивал наваждение ужаса перед возникшими в голове картинками туманного будущего. Намджун показывал ямочки, почти беззаботно развалившись на диване, будто не должно было быть и доли сомнений, но они были. Придвинувшись ближе, он опёрся на спинку дивана позади Юнги и спросил нарочито серьёзно: — Тебе не кажется, что мы стали почти семьёй?              Кивнув одному из появившихся сотрудников, Намджун забрал что-то, скрывая предмет из зоны видимости Мина. Он продолжал улыбаться, не разрывал зрительного контакта, пока Юнги пытался сказать что-то на последний вопрос. «Семья». Мог ли он в действительности так считать… Возможно, когда-то давно он даже спрашивал себя об этом, но ни тогда, ни сейчас не находился с ответом, опасаясь привязываться. Потоки воздуха, что лились из кондиционера, холодили разгорячённую стрессом кожу, а Юнги переставал искать подвох, не напрягаясь из-за происходящего за спиной. Чимин в мыслях улыбался ему, но образ рассеялся, когда в руки опустился плотный кусок бумаги.              — Что это? — моргая, спросил он, подтягивая прямоугольный лист ближе к лицу. Пульс завоёвывал слух, заглушал всё вокруг. Юнги вчитывался в ровный ряд букв и цифр, погружаясь в бесконечную уверенность, которую действительно дарил ему Намджун.              — Билет на завтра, — кивнул господин Ким, поднимаясь с дивана и оставляя его в пустом пространстве принятия. — Предлагаю тебе уйти, пока моё слово имеет вес, раз уж ты обучил тех, кто мог бы принести пользу. Посмотришь то, что я могу тебе предложить, подготовишь всё, и, когда Пак выйдет, — вы оба исчезнете.              — Если он согласится…              — Юнги, — снова смех, что разбивал забвенный шок, вынуждая двигаться и думать. Намджун отходил к панорамному окну, договаривая: — Я поражён, что ты, как альфа, не уверен в омеге, ради которого шантажировал меня.              — Просто… — «Просто были обстоятельства, которые требовали этого». Секундное желание оправдаться перемалывалось опасениями о переезде, о том, что Чимин, возможно, не поймёт этого. Затмевалось тем, какое колоссальное количество проблем в его голове решалось только этим. Решалось человеком, проявившим к нему милосердие, хотя тот мог просто оставить его очень давно. Разглядывая собственное имя на глянцевой строчке, Юнги почти бесстрашно улыбнулся, тут же прикусывая губу. — Япония…              — Не так далеко, но и не Сеул, — протянул Намджун, но медленные слова потерялись в резком развороте. Теперь мужчина был серьёзен. Он приковывал к себе обнадёженный взгляд, стоял ровно, выдерживая идеальную осанку, отвечая на один из резонных вопросов, что возникли в голове Юнги. — Ты должен будешь оставаться на связи, Юнги. И, если я позвоню, это будет моя личная просьба. Не агентства. Отказаться не получится. Это всё, что я могу дать тебе.              И этого уже было слишком много. Хмыкнув, Мин опустил подбородок к груди, не понимая, как такое предложение могло казаться недостаточным, если это почти шанс. Почти новая жизнь, жить которую он пока не умел, но до безумия жаждал. Понимающе кивнув, он поднялся с дивана, оставляя на подушке билет на завтрашний рейс в Японию, и шагнул к мужчине.              Было нечто детское, юношеское в том, как он пытался отблагодарить. На мгновенье задержав взгляд на тёмных глазах, Юнги склонился в низком поклоне, замирая. Дыхание выравнивалось, тяжёлый груз падал с плеч, и оставалась последняя веха, прежде чем фон размажется и переменится диаметрально. Серость сотрётся, пусть и оставив неизгладимый след за собой, — смерть всегда будет преследовать их обоих. Его и Чимина. Но, если был хотя бы малейший шанс на то, чтобы уберечь дорогое сердцу, Юнги воспользуется им. Проклянёт себя тысячи раз за оправдания в этой жизни, забирая их в следующую, но постарается.              21.06.2024       Мин Юнги:       Я сбился со счёта, какое это уже сообщение о перелёте. Я в аэропорту, скоро посадка, и, Чимин, я до сумасшествия надеюсь, что мои мысли сходятся с твоими. Мы же не можем думать по-разному на этот счёт? Не после всего.              Я постараюсь. Не знаю, чем заслужил всё в этой жизни, будучи таким дерьмовым сыном и другом. Альфа, возможно, из меня тоже так себе, но я хотел бы попробовать быть лучше. Осталось 22 дня, и я заберу тебя. Думаю, у нас будет время на то, чтобы завершить все дела здесь. Твои дела, Чимин… И я не собираюсь принимать все решения самостоятельно, но знай, что часть твоих вещей едет вместе со мной сейчас. Достаточно самонадеянно? Видимо, да.              Осталось совсем немного.       5:39 АМ              27.06.2024       «Привет.              Осталось две недели, и я, наверное, должен сказать об этом… Возможно, ты разочаруешься, но я надеюсь, что ты поймёшь моё решение. Я верю, что ты ждёшь меня. Не знаю, откуда взялась эта уверенность и в какой точно момент, у меня несколько предположений, но важно не это, хотя мне, признаться, немного страшно, но, да… Не об этом я хотел сказать, Юнги-я.              Мне предложили встретиться с тобой в стенах клиники. Предложили вызвать тебя на короткую встречу, но я отказался. Я бы мог сказать тебе об этом в лицо, но сейчас самые свежие впечатления, так что это будет более искренне. Я попробую объяснить.              Во мне пиздец как много страхов. Их вытащили со дна, перемешали, так что они почти на поверхности, и мы работаем над ними. Я думаю о том, что рано или поздно телефон прозвонит и там будет очередной заказ, и, знаешь, это, наверное, неправильно, что вся суть теперь потеряна? Я могу это делать, мои навыки правда никуда не делись, ты был прав. Я не слабый. Но хочу ли я дальше делать это? Меня вели злость и разочарованность, но я увидел другую сторону, да и в конце концов, эгоистично, но я правда отомстил. Не думал, что всё превратится вот в это, но тем не менее. Мне не хочется терять то, что есть сейчас и… Я часто вспоминаю твоё лицо, когда я очнулся в больнице. Мне есть что сказать тебе, но это я приберегу для встречи. Больше никогда не хочу видеть такой страх в твоих глазах. Ты в конце концов единственный альфа, с которым я нашёл общий язык… настолько… Так вот. Я отказался, попросил не звонить тебе, потому что ты уедешь. Выйдешь из клиники, вернёшься в свою квартиру, которую я даже толком не помню, а я вернусь в комнату с четырьмя стенами и надоевшей надписью. Обратно к этим записям, чтобы что? Мучиться ещё две недели? Уверен, не только мне бы стало тяжелее расставаться снова. Да, я сейчас признаюсь прямым текстом, что не хотел бы расставаться. Хочу поговорить с тобой так о многом, хочу обсудить работу, потому что, если честно, понятия не имею, что можно сделать. Я так и не придумал ничего.              Надеюсь, ты поймёшь моё решение. В любом случае ты узнаешь о нём по факту, но я чувствовал, что должен сказать хотя бы так.              Тут всё меняется. Групповые терапии стали проще, как-то больше не сквозят непонятными мне реакциями и чувствами. Феромон почти всегда со мной, так что, думаю, я их немножко бешу… Смешно. Полугода им было недостаточно, чтобы понять, что не стоит ущемляться из-за меня.              До скорой встречи, Мин Юнги. Я до безумия рассчитываю увидеть тебя.              Пак Чимин».              Прикусив губу, Чимин обвёл взглядом написанные строчки — это всё ещё одно из самых его верных решений, он уверен. Признаться оказалось не так сложно, как изначально отказаться, потому что хотелось увидеть альфу. До судорог и сведённой челюсти. До тремора и гусиной кожи. Но он не мог этого позволить. Правда не перенёс бы последующее прощание, отдавая себе отчёт в том, что играл по-крупному. Периферийное зрение ловило пожелтевший лист с написанной мантрой, что больше не трогала, потому что не относилась к нему, но Чимин всё же посматривал на корявые буквы, находя в них убаюкивающее прошлое, что привело к тому, что он имел теперь.              Мотыляя истерзанный блокнот в руках, он прикрыл глаза, мерно совершая выдохи и вдохи, впитывая стабилизировавшийся феромон. Его было больше, он мог отступить ненадолго, но всё равно возвращался, угождая рецепторам и телу, пульсирующему в такт железе в шее. Табак и цветы ванили щекотали нюх — этот запах не требовалось подтверждать сигаретами, за которые он когда-то получил наказание, и, вспомнив, Чимин улыбнулся, мотнув головой из стороны в сторону. Тёмная чёлка загородила обзор, но он не спешил убрать её, всматриваясь в чёрные кончики прядей, до сих пор не привыкнув к тому, что вернулся в свой первоначальный вид. Он медленно ловил локоны, оттягивая их, всматриваясь в цвет, но не находил в нём отголосков боли и прошлой тошноты, что подкатывала, стоило лишь представить себя «настоящего».              — Чимин? — Терапевт Ли заглянул в комнату, выдёргивая из сторонних мыслей. — Доктор Юн ждёт тебя в комнате групповых терапий. Просил подойти, — отчеканив, Ли Джунхо скрылся в коридоре, не давая даже шанса уточнить. Переспросить.              Первым порывом было спрятать блокнот. Скрыть от лишних глаз, будто кто-то посмел бы его забрать, но врач удалился настолько быстро, что Чимин успел лишь дёрнуться на постели, тут же усмиряя бесконтрольное желание. Медленно поднимаясь на ноги, Пак всё же пихнул свой дневник под одеяло и протиснулся в мягкие слипоны, стоявшие рядом.              Вчерашний разговор с психиатром-наркологом до сих пор стоял в голове слишком отчётливо. Предложение о встрече, его отказ, долгая беседа и объяснения. Непонимающий взгляд из-под очков Юн Сандже, казалось, всё ещё прожигал кожу, но Чимин оставался непреклонен — он сказал, как чувствовал. То, в чём был хоть немного уверен. Стремительно двигаясь вдоль коридора, он оставлял за собой шлейф природного запаха с лёгкой примесью стали, что проявлялась из-за очевидного волнения. Зал групповых терапий сегодня должен был пустовать, в расписании не значилось ни одного предполагаемого разговора, и это волновало… Скрестив руки на груди, Чимин с каждым шагом скользил по предплечьям, неосознанно обнимая себя: окрепшие мышцы чётко прощупывались под атласной тканью свободной рубашки, в которой было комфортнее, чем в открытых футболках. Привычнее. В теле больше не было слабости, или он перестал воспринимать её так, как когда-то, но таинственный вызов врача почему-то наталкивал на переживания.              — Эй? — С опаской приоткрыв дверь, Чимин заглянул в пустую тёмную комнату, выискивая человека, что должен был ждать его. — Мне сказали зайти сюда, доктор Юн, вы здесь?              Стулья задвинуты к стене, сложены пополам и сиротливо опёрты на неё, а Пак недоумевал, не замечая врача, который вызвал его. Осторожно проходя в зал, он закрыл за собой, отрезая пространство от коридора, и взгляд сам по себе наткнулся на календарь. Среди новых утят и цифр он давно мысленно обвёл день, который был нестерпимо нужен ему, — тринадцатое июля. День, который теперь был слишком близок и оттого немного пугающ. Продвигаясь в потёмках, не разнося шум благодаря мягкой подошве, Чимин нервно заправлял недавно подстриженные, но всё же длинные пряди за уши, чтобы сразу взлохматить их обратно. Обстановка не нравилась ему до чёртиков. Раздражала неизвестностью и темнотой, вызывая холодный пот на загривке.              — Блять… — прошипел он, прикрывая нос ладонью и отшатываясь на пару шагов назад.              Гроза парализовывала конечности. За время пребывания в клинике Чимин успел привыкнуть к чужим феромонам, что иногда проявлялись, но это были омеги. Каждый из них оставался омежьим. Наэлектризованный запах пробирался под кожу, жалил своим присутствием, а Пак нервно вертел головой в поисках источника, уже зная, кому тот принадлежал. Он чувствовал его однажды. Где-то за гранью дымки и ломоты, где-то в другом времени, когда сознание с трудом прояснялось. Наткнувшись спиной на стену, сгибаясь ниже, Чимин давился воздухом, не в состоянии вздохнуть под натиском чужого природного аромата, стойко забивавшего ноздри.              — Чимин, тише… — Юн Сандже шагнул навстречу, вылезая из темноты, подобно призраку. Он шагал ближе, пока омега оседал на пол, медленно отдаваясь дрожи. — Спокойно.              — Ваш феромон… — На одну попытку вздоха приходились три хрипа и скребущее изнутри чувство подавления и страха. Усевшись полностью, подобрав колени ближе к груди, Чимин слышал, как бешено стучало сердце, но больше не мог сказать и слова.              — Осталась пара недель, Чимин, и, судя по всему, мы и так припозднились, — поправив очки на носу, произнёс доктор Юн, присаживаясь на корточки перед ним и заглядывая в глаза, полные непонимания. — Боюсь, что раньше ты мог бы не выдержать, и я был удивлён, что ты отказался от встречи с господином Мином. Если честно, рассчитывал на это, но теперь приходится действовать таким образом.              Чужая близость причиняла почти физическую боль. Отбрасывала в день, когда всё обрело печальный вектор, в то же время наставивший его на новый путь, но Чимин всё равно мечтал отодвинуться, отпрянуть и закрыться, избегая яркого феромона альфы перед собой. Это ломало и мучило, перекрывая кислород, как уже было когда-то… В день, когда он не смог выдержать.              — От-отойдите… — просипел Пак, выставляя руку вперёд и невесомо отталкивая врача от себя.              — Ты должен научиться, — холодный голос разбивался вдребезги об ушные перепонки, пока пульс набирал обороты, заходя на новый виток. — Ты выйдешь за пределы клиники, туда, где никто не принимает блокаторы, и если к стали вокруг ты привык и к своему запаху тоже, то что ты будешь делать, если встретишь Юнги и не сможешь без раздражения воспринимать его феромон? А есть ещё масса других людей, Чимин.              Правда проникала в разум вместе с ядовитой грозой, затапливающей рассудок. Пугала до безобразия, потому что он действительно разучился — не мог и дальше давить собой на других, не мог отдаваться бесчинству феромона, потому что тот изменился в корне. Альфа перед ним не шёл ни в какое сравнение с его собственным. С тем, кого он помнил и мечтал увидеть вновь, полностью признавая это. Отодвинув руку, Чимин наблюдал, как доктор Юн поднялся на ноги, делая пару шагов назад, давая ему пространство. Обе ладони упёрлись в стену за спиной, но он не спешил вставать, хищно считывая чужую беззащитную позу, вопреки выработанной годами привычке не готовясь напасть.              — Как ты ощущаешь свой феромон сейчас? — Вопрос едва отбивался в мозгу, где властвовали всполохи молний и грома.              — Отлично.              Взгляд исподлобья должен был испепелять, но явно не имел такого действия. Табак обволакивал тело, вытягивал его выше, чтобы ринуться, но Чимин оставался на месте, подпирая стену. Лицо Юнги в который раз возникало перед ним — альфа шептал слова поддержки, фантомно гладил его плечи, вторя попытке расслабиться и вдохнуть глубже, но яркая боль препятствовала фантазии, что рассеивалась из-за чужого вмешательства. Он не врал, контроль над феромоном удавался всё легче с каждым разом после того, как физические тренировки начали приносить плоды, а мышцы окрепли, сдаваясь перед упорством омеги, выжимающего из себя все силы до последней капли.              — Что я должен делать? — резонный вопрос с хрипом слетел с пухлых губ. С трудом вырываясь из зоны отчуждения, Чимин шагнул навстречу физически стягивающей боли, входя в вакуум чужого феромона. — Если я так буду чувствовать любое взаимодействия за этими стенами, то на кой чёрт всё это лечение вообще было? Что от меня требуется?              Ноги волоклись по полу, подошва наверняка оставляла чернеющие следы, потому что он ломался. Запинался с каждым шагом, что приближал его к врачу, пока они не встали друг напротив друга. Юн Сандже дышал реже — он видел это, наблюдал, как коротко вздымалась широкая грудь, когда сам рвано хватал воздух губами, надеясь справиться. Это даже не было битвой, больше походило на встряску, что Чимин принимал охотно, втягиваясь полностью. Он не чувствовал опасности. Ни когда гроза заволакивала разум, ни когда врач коснулся его запястья, оттаскивая ближе к центру зала групповой терапии.              — Попробуй впустить мой феромон, — спокойный тон контрастировал с разрушающей бурей внутри. — Я не хочу причинить тебе вред, Чимин. Я буду разгонять железу до тех пор, пока ты не скажешь остановиться. Смотри на меня.              Высвободив руку из крепкой хватки, Чимин пошатнулся. Перед глазами плыло, он с трудом различал знакомое лицо психиатра, но вверялся этому человеку полностью. Времени правда оставалось слишком мало, чтобы он не постарался ещё раз. Цепляясь аккуратными ладонями за чужие предплечья, он пытался держать голову ровно, не терять и без того мутный зрительный контакт, пока врач тихо проговаривал каждую из вероятностей, которую Чимин должен был преодолеть.              — Эт-это пиздец как неприятно, вы в курсе? — просипел он, едва не падая на пол, но его вытягивали выше, не позволяя распластаться.              Не слыша ответа, омега концентрировался. Пропускал настойчивую грозу глубже, разрешал ей заволочь лёгкие, что с хрипом выталкивали кислород наружу. Не было смысла противиться, но по инерции он закрывался, снова с натугой вдыхая феромон. Тело сотрясалось, а доктор Юн вторил разрозненным мыслям, отвечая на каждую, что с первого раза действительно не выйдет, что им придётся возвращаться к этим тренировкам снова и снова, чтобы Чимин в конечном итоге смог существовать вне стен клиники. Места, где сталь давно стала привычной и знакомой, где всё вокруг лишь возносило его выше теперь, когда его собственная железа приходила в норму под воздействием препаратов и терапии.              — Хватит. — Скулёж слишком громкий. Обессиленно рухнув на колени, больше не удерживаемый врачом, Чимин прикрыл глаза ладонью, чувствуя, как дрожь отдавалась в конечности.              08.07.2024       Мин Юнги:       Это моя последняя поездка перед твоим выходом из клиники. Я надеюсь, ты помнишь, что я люблю тебя. Это не изменилось и никуда не делось, Чимин-а. Наверное, альфа не должен показывать своих страхов, но я уже говорил, что и альфа из меня ни к чёрту, так что… Да. Я опасаюсь, что ты не поймёшь. Заставишь вернуть всё, отыграть назад, потому что твои альбомы уже в Осаке, как и часть вещей. Я не знаю, что из мебели ты захотел бы взять и захотел бы вообще. Чёрт, я даже не знаю, согласишься ли ты вообще, но что я могу? Чувствую себя загнанным в угол….              Здесь мило. Не знаю, намеренно ли это сделал К.Н., но этот город… Я с таким рвением собирал опадающие цветы вишни, но здесь их такое множество. Хочу показать тебе. Квартира небольшая, чуть больше моей, но, наверное, всё же меньше твоей, так что, надеюсь, тебе будет комфортно. Звучит так, будто я всё решил, да? Я обещал, что не стану этого делать. Послезавтра мой рейс обратно в Сеул, и, думаю, нужно встретиться с Тэхёном. Я скажу ему о переезде. Если ты решишь, что остаёшься, то я тоже останусь, и мы придумаем что-то другое. Я прошу только об одном… Глупо просить, учитывая, что ты не увидишь сообщений? Но я скажу. Пожалуйста, не отказывайся сразу. Знаю, что тебя может держать в Корее, но это наш шанс на жизнь. А твой друг всегда может прилететь. Думаю, что ему можно говорить о местоположении. Может, неточном, но хотя бы направление. Уверен, Хосок заботится о нём достаточно, чтобы он был в безопасности.              Ты хотел позволить себе нежность, Чимин-а. Я хочу подарить тебе эту возможность. Просто оставайся рядом.              Увидимся через пару дней.       3:43 РМ              Осторожно выглянув в коридор, Чимин старался не наткнуться ни на кого из пациентов. Всё получилось. Две недели почти ежедневных встреч, что прерывались, лишь когда организм отказывался работать напрочь, не позволяя омеге даже подняться с кровати. Выматывающе, болезненно и страшно. До тошноты и сведённых мышц напряжённо.              Не давая себе послаблений, он продолжал помогать в местной библиотеке, устало смотрел ненужные фильмы, уже и так зная, что феромон мог вернуться, потому что его собственный был здесь. Гроза больше не ассоциировалась с жжением под кожей и нехваткой воздуха, но встречать кого-либо после таких «тренировок» хотелось меньше всего. Сталь навевала воспоминания, тревожила память и затмевала табак и цветы ванили, что теперь расходились от вибрирующей железы особенно ярко. Тихо ступая мимо чужих комнат, Чимин стремился к своей, мечтая о том, чтобы упасть на кровать, зарыться в шуршащее постельное бельё и исчезнуть в сновидениях до позднего утра. «Уже завтра…», — пряча ускоренное дыхание, подумал Пак, сворачивая к нужному крылу.              Всё работало. Его феромон, его рассудок, его тело, натруженные физическими и ментальными тренировками. Благодарность грела душу, потому что он смог. Пусть в последний момент, пусть вероятность не выдержать реальный мир всё ещё присутствовала — он расплывался в улыбке, смакуя снова обретённые навыки.              — Готовишься? — Спокойный, наверное, впервые не требовательный голос Сон Ингука вырвал из мыслей. Тот стоял возле его комнаты, очевидно, ждал, преграждая путь. — Уже завтра?              — Ты меня ждал?              Оба из заданных вопросов не требовали ответа. Чимин считывал зажатую позу омеги напротив, не стремился отодвинуть его от двери, чтобы скрыться за ней, но и не продолжал разговор. Теперь он ждал, давая возможность другому высказать задуманное.              — Хотел попрощаться. Я бы сказал, что хочу извиниться за всё, что было, но не буду врать. — Улыбка на лице Сона была слишком читаемой. Он кололся и пытался жалить, на самом деле не неся больше угрозы, всё же по привычке проговаривая шёпотом, будто по секрету: — Ты не слишком нравишься мне, Пак.              — Ну… Наверное, и не должен, — рассмеялся Чимин, нарушая тишину.              Их негласное перемирие началось задолго до тренировок с врачом и попыток выкарабкаться. Подперев плечом стену, Пак скрестил руки на груди, разглядывая парня перед собой. Взъерошенные волосы, будто он долгое время сомневался, зарываясь в них рукой и раздумывая, порозовевшие на летнем солнце щёки, та же белая «пижама», что и у него, с одним лишь отличием — на окрепшем теле Чимина она не висела столь очевидно. Громкий выдох, донёсшийся до слуха, вырвал из прострации.              — Субин уехал, ты тоже уедешь, — грустно протянул Ингук, зеркаля позу, приближаясь к стене. — Группа становится всё меньше.              — Ты тоже скоро поедешь домой. У тебя одного из первых начал возвращаться феромон, так что я бы на твоём месте…              — Неважно, кто был первым, потому что я не готов туда выходить, — перебил Сон, но в его взгляде больше не было тоски, что раньше ядовито плескалась на дне тёмных глаз. — Думаю, ты был прав, что стоит учиться полагаться на кого-то ещё, кроме себя. Я хотел сказать тебе об этом, потому что только на пути к этому, а ты, кажется, преуспел, раз выписываешься точно в срок. Может, мне стоит попросить физиотерапевта Кана подшаманить мне программу?              Хмыкнув, Чимин покачал головой, но не отрицал чужих стремлений. Это место насквозь пропитано болью сотен жизней, хранило в стенах запечатанный стальной запах, который тянулся за каждым из пациентов, но до сих пор вселяло надежду. Его собственный путь никогда не был единственно верным — скорее, не был правильным вовсе с самого начала, но он прошёл его. Видя, как собирали сумки некоторые из омег, провожая их в настоящее, Пак знал, что не у него одного сердце сжималось от разочарования в себе и своих силах.              — Придурок, всё в твоей голове. — Смех разряжал обстановку. Сбивал неловкость. Чимин не вкладывал и грамма ярости в свои слова, говоря абсолютно искренне. Он видел в этом человеке присущую когда-то ему самому боль, и отчего-то хотелось помочь стереть её. — Сам же знаешь, что злился на альфу, который кинул тебя. Прости уж, что напоминаю, но козёл тут он. Хотя ты, конечно, тоже не подарок.              Ответная улыбка резонировала с секундно нахмуренными бровями. Перед глазами Пака пролетали встречи — групповые терапии от самой первой и до последней. Каждая стычка в библиотеке, где оба омеги должны были помогать, но лишь спорили о незначительном, рьяно отстаивая никому не нужные правила, которые придумали сами.              Они разного возраста и в абсолютно отличных ситуациях, их лечение пересекалось общим расписанием, но вектор всегда был разным. Чувствуя жгучую ответственность, потому что уходил первым, Чимин ловил себя на мысли, что хотел оставить что-то после себя для этого омеги. Подать пример. Наконец, стать тем, кто сделал всё честно и по правилам, полностью подчинившись пунктам, выведенным врачами.              — Что будешь делать? — тихо спросил Ингук, отстраняясь от стены, явно намереваясь всё же попрощаться.              — Думаю, что попробую окончательно положиться на человека, который мне дорог.              — Что ж. — Прощание начиналось и заканчивалось здесь. В тёмном коридоре по разные стороны от дверного проёма палаты, что освободится уже завтра. Поправив едва задравшуюся атласную рубашку, Сон на мгновение дёрнулся, подняв руку в воздух, но всё же опустил её на предплечье Чимина, невесомо сжимая. Показывая изломанную улыбку, он задержался в этой имитации объятия, но, облизнувшись, отстранился. Пятясь, Ингук позволял запомнить себя, позволял не хранить плохие воспоминания. — Удачи тебе, Пак Чимин. Надеюсь, ты будешь в порядке и я больше не увижу тебя.              — Выздоравливай, — прошептал Чимин вслед, стараясь верить, что всё действительно будет так, как рисовалось в мыслях.              Тихие отдаляющиеся шаги вторили его собственным. Прикрыв за собой дверь в комнату, Пак на секунду прижался к ней, вглядываясь в темноту. Всё как и всегда: кровать, небольшой узкий стол, изречение на стене, но это место больше не отбивалось в мыслях как «его». Он гость, что уедет завтра, никогда не вернувшись снова. Садясь на кровать, Чимин прокручивал в голове их разговор с Ингуком, вспоминал слова доктора Юна, лишний раз убеждаясь, что внутри что-то переменилось. Холода не было, голод не атаковал уже несколько месяцев, а смирение текло по венам на пару с чистой кровью, подпитанной витаминами и терапией.              Зависимость приравнивали к болезни, лечили в специальной клинике, а он беспокойно думал о папе Юнги, о том, что у того возможно был бы шанс, если бы альфа всё же смог позволить это себе в то время. Подбирая подушку, укладывая её к себе на колени, Чимин упёрся в неё подбородком, смотря в пустоту перед собой. У Виёна была возможность, но он тоже ушёл, оставляя за собой только послевкусие случайной встречи, что послужила очевидным толчком для них обоих. Вереница сказанных слов и свершённых действий пролетала перед глазами, словно омега подводил итог. Прошлое утекало сквозь пальцы, но он не спешил за ним, намереваясь двигаться дальше.              Ёрзая, комкая одеяло по бокам от себя, Чимин прикусил губу, наконец решаясь. Он не помнил каждый из дней, проведённых здесь, зато от и до чувствовал их влияние. У него появился шанс, благодаря Юнги. Появились надежда и опора, отталкивать которые он не собирался. Схватив почти полностью исписанный блокнот, Чимин вырвал клетчатый лист, укладывая его сверху на обложку, и поднял ручку. Когда-то данное психиатром задание теперь виделось таким простым. Пусть это не было сформированным ответом, но он наконец нашёл в себе силы, чтобы выполнить его.              12.07.2024       «Здравствуй, Пак Чимин.              Мне интересно, что произошло за год. Надеюсь, я просто забуду об этом письме и вспомню, только когда придёт время его открыть и свериться с происходящим.       Первое время я думал, что всё кончится 13 июля, но да, глупо обманывать самого себя — всё только начинается. Рассчитываю, что ты живёшь лучшую из возможных реальностей теперь. Эти слова только для меня, поэтому, пожалуйста, помни, что ты способен на всё. Даже перебороть самого себя.       Я писал такие огромные письма Юнги, но собрать слова сейчас очень тяжело. Просто искренне хочу чувствовать счастье. Вряд ли я заслуживаю этого в полной мере, но надеюсь, что ты — да. Пройдёт год, и я открою это письмо, а тут ничего примечательного, это забавно.              Чимин, ты никогда не был слабым.              Я не знаю, что будет дальше, но надеюсь, что Юнги рядом с тобой, потому что именно он показал, что значит испытывать чувства. Он первым разглядел тебя, заставил разглядеть его в ответ. Надеюсь, что Тэхён не закрылся. Надеюсь, что он понял и ты всё же смог ему рассказать обо всём — я слишком много ночей репетировал, что сказать и как объяснить, что то, что он думал обо мне хорошо, было зря.              Ты омега, и, знаешь, думаю, это не так страшно. В конце концов в моей жизни было достаточно сильных и в то же время достойных омег, чтобы равняться на них. Например, папа. Где бы ты ни был, приходи к ним. Не только, когда тебе плохо или ты запутался, — делись счастьем. Ты это умеешь, я знаю. Предположу, что в следующем году всё будет совсем иначе, и, читая это, я вспомню дни и месяцы, что провёл взаперти. Сначала с Юнги, позже в одиночестве или окружении больных людей. С Юнги было лучше, да? Жаль, что мы потеряли так много времени. Не знаю, как обращаться к себе в этом письме… «Я» или всё же «ты». Мне кажется, что в эти отрезки времени мы два разных человека, потому что даже Чимин полугодичной давности кажется мне другим. Но он знаком мне слишком хорошо, а вот что будет дальше, я не знаю.              Этот путь, который мне пришлось пройти… Надеюсь, он не повторится. Я имею в виду состояние на грани, страх и боль. Думаю, если всё сделать правильно, то ещё не скоро предвидится риск умереть, да? Предлагаю попробовать.              Просто оставайся в сознании, Чимин. Я рассчитываю на тебя, значит, верю самому себе».              Сердечный ритм отбивался сквозь тело. Прошибал насквозь, пока омега нерешительно переставлял ноги. Это тот самый момент, такой долгожданный и очевидный — тут должен был быть хороший исход, он знал его, но в душе всё равно нарастали сомнения. Спустя две недели работы с чужим феромоном он, казалось, был готов, но страх неправильной реакции на запах Юнги заставлял медлить. Нервно сжимая пальцы на крепкой ручке спортивной сумки, с которой когда-то вошёл в клинику, Чимин стремился из неё, до отчаяния боясь приблизиться к дверям. Он посматривал на себя в отражении крохотных стёкол кабинетов и палат, бессчётное количество раз поправлял отросшую чёрную чёлку. Колебался. Дышал чаще, чем нужно, погружаясь всё глубже в отблески собственного феромона, наконец находя в нём спокойствие и силу. Свою поддержку.              Чимин попрощался с персоналом и пациентами утром. Задолго до того, как в последний раз проверил сумку, как несколько раз вытащил и положил обратно под молнию исписанный блокнот, намереваясь всё же отдать его сразу. Всучить, стукнуть им в крепкую грудь, подарить все свои эмоции, пережитые за прошедшие полгода. Кусая налитые губы, он сделал ещё шаг, почти касаясь створки, чтобы оказаться на улице, но замер. Нерешительность накатывала противной волной, утаскивала обратно в палату, где всё же было безопасно, пусть и далеко от реальности. Его настоящее там, за широкой дверью клиники, а он не мог решиться на ещё одно движение навстречу. Мысли одолевали его хаосом, подбрасывая переживаний, стремились разрушить уверенность, что он взращивал в себе последние месяцы. Глубокий вдох, следом протяжный выдох. Прикрыв глаза, Чимин отступил назад, давая себе несколько секунд.              — Ты совсем кретин… — прошептал он, ухмыляясь. — Ты же знаешь, что он там. Знаешь, что он не поступил бы так, иначе не начал бы вообще это всё. Он сказал, что любит тебя, придурок. Ваши феромоны подходят друг другу.              Он ощущал себя полоумным. Почти бешеным в ненормальной тряске и нервозности, которые достались ему будто по определению. Опустив подбородок к груди, омега облизнулся, ловя крохи табачно-цветочных нот с едва заметной поволокой вишни, — он справился. Феромон здесь, вокруг него и в нём самом, и это почти самое важное, ведь он так близок к тому, чтобы назвать себя абсолютно здоровым. Однако скребущее чувство неполноценности никуда не девалось.              Тысячи раз. Тысячи тысяч он писал о том, что вёл себя по-омежьи, поначалу стыдясь, но позже это уже вошло в привычку. Шутки перерастали во что-то большее, а собственную слабость он мог определить лишь в одном. Юнги. И это пугало в той же степени, что воодушевляло всё это время. Альфа — его слабое место, но такой же неповторимый источник сил, благодаря которому он вообще жив. Благодаря которому чувствовал. Подбросив сумку в ладони, укладывая её удобнее, удерживая двумя пальцами той же руки блокнот, Чимин улыбнулся. «Вряд ли теперь что-то может казаться невозможным», — подумал он, отбрасывая подальше гнетущую мысль о том, что в какой-то невероятно маленькой параллельной вселенной, где вероятность работала совсем иначе, Юнги не приехал бы за ним. Передёрнув плечами, Чимин выпрямил спину, набирая больше воздуха в лёгкие. Доктор Юн сказал бы не избегать, и он чертовски согласен с ним.              Эта разлука затянулась. У него всё ещё было что сказать.              Уверенно толкнув дверь, он сощурился от яркого солнца, что медленно утекало за горизонт. Небо наливалось алыми красками, предзнаменуя жаркий день завтра, но его это не волновало. Белые кеды собирали пыль с крыльца, пока Чимин продолжал идти вперёд, силясь не оборачиваться на спасительный коридор клиники, где таились все его страхи, ломки, часы отрицания и боли. Он не вернётся, потому что собственный стимул где-то рядом, и он почти чувствовал его. Летний ветер пробирался в пряди тёмных волос, развеивая их, а омега ловил ворот пушистого голубого кардигана, что неминуемо уползал с покатого плеча. Достаточно жарко для этого, но он находил ноты спокойствия в тёплой вещи, когда-то хранящей их общие запахи. Дойдя до забора, Чимин замер снова. Пытался выглядывать наружу, обнаружить искомое или хотя бы его маленький след, но не видел ничего перед собой. Ни чёрной машины, так часто снившейся ему, ни альфы, что вообще ни на секунду не покидал его головы.              Рвано хватая губами воздух, Чимин оборачивался по сторонам, чувствуя накатывающую панику. Это не могло стать той самой маленькой вероятностью — не должно было. Сильнее прикусив губу, он удерживал просящиеся наружу слёзы, запрещая себе сломаться. Пелена перед глазами наливалась солью и печалью. Разочарованием. Сердце грозилось пробить грудную клетку, пока он с трудом проглатывал горячий воздух, стараясь преодолеть удушливую истерику.              «Чимин-а».              Он явно слышал звук. Не мог определить источник, с трудом перебарывая стену из слёз, что застыли, так и не покатившись по щекам. Это мираж. Похоже на дезориентацию и полную потерю в реальности, принимать которую он не хотел, но звуковая галлюцинация на фоне ожидания повторилась.              — Чимин-а!              Сморгнув накатившее отчаяние, Чимин обернулся к дороге. Он видел. Различал слишком чётко стоявший на обочине чёрный порше, альфу, что не двигался с места, впитывая его вид, казалось, на подкорку.              — Блять… — всхлипнув, Чимин выпустил губу из зубов, расцепляя укус.              Всего пара мгновений на то, чтобы маленькая параллельная вселенная снова отдалилась, канув в несбыточное, потому что Юнги был здесь. Прямо перед ним. На расстоянии десятка метров, почему-то не подъехав ближе и доведя его до дичайшего ужаса. Состояния, которое решило всё окончательно. Он рванул. Неприкрыто всхлипывая, Чимин преодолевал несчастный промежуток, поднимая пыль. Слабость превращалась в силу, несущую его дальше, пока из горла вырывались задушенные хрипы, а альфа двигался навстречу, маяча главным ориентиром.              Пять метров. Чимин снова закусил губу, сдерживая рвущуюся улыбку. Четыре. Он едва не споткнулся о камень, что не заметил, глядя только перед собой, считывая силуэт, который притягивался к нему. Три метра. Сумка почти выпала из кулака, но он крепче держался только за блокнот, теперь точно намереваясь ударить хотя бы им, потому что по-другому не сможет. Два. Юнги улыбался. Округлые губы обнажали дёсны, рисовали обескураженное счастье на лице альфы, а собственное сердце грозилось остановиться. Вещи полетели на землю. Один метр.              Обвивая ладонями чужую шею, Чимин чувствовал, как сильные руки скользнули на талию, как боязливо и в то же время нуждающе Юнги притянул его ближе. Кора, нагретая солнцем, амбра… Они снова смешивались с чистым ароматом табака и цветов ванили, вплетаясь друг в друга намертво, пока омега вжимался носом в горячую кожу, пытаясь усмирить сбитое дыхание. Больно не было. Это его реальность.              Мой.              И эта мысль наверняка сквозила не только в голове омеги — он знал это. Мог распознать по слишком быстрым вздохам напротив, по тому, как Юнги обнимал его, потираясь щекой о висок. Сердце успокаивалось. Налаживало ритм, так же, как и Чимин, возвращаясь в настоящее, где всё кончилось, но также и продолжилось оттуда, где они попрощались. Запустив аккуратные ладони в длинные волосы, он ловил тихий шёпот, который обещал хороший исход. Теперь. Обессилено уронив голову на подставленное плечо, Чимин притянул чужую голову ближе, слегка коснувшись губами покрасневшего уха.              — Ты придурок, Юнги-я… — прошептал он в ответ и шагнул назад, нехотя выпутываясь из тёплых рук.              — Я стоял у ворот, но вышел персонал и попросил меня отъехать. Так что придурок тут не я, — оправдываясь, Юнги не стирал улыбки с лица, по-глупому потирая затылок. Их руки всё ещё оставались сцепленными, и Чимин мог чувствовать пульс, что отдавался в жилистую ладонь альфы. — Прости.              — Я, блять, думал, что ты кинул меня!              В этом крике не было ни капли злости. Противоречиво. Поправляя растрепавшуюся чёрную чёлку свободной ладонью, Чимин не замечал, как Юнги разглядывал его, пока тот не шагнул ближе. В тёмных глазах плескались восторг и удивление, а следом узловатые пальцы подцепили пару прядей его волос, позволяя рассмотреть. Дыхание выравнивалось, теряло обороты, уходя в минус — взгляды пересекались.              — Ты… Очень красиво.              Скользнув невесомыми прикосновениями по макушке, Юнги медленно обводил овал лица. Нежно пройдясь вдоль скулы, он отвечал на растерянную улыбку омеги, не стесняясь комплимента, который вырвался непреднамеренно, исключительно искренне. Юнги что-то шептал, но в ушах образовался вакуум — всё пролетало мимо. Встреча реальна, время истекло, и теперь новый виток заходил в зигзаг, рисуя другую жизнь. Хотелось дотронуться. Две ладони всё ещё склеены между собой, но этого было недостаточно. Чужая рука очерчивала подбородок и шею, едва ощутимо нажимала на вибрирующую железу, что пульсировала в такт нервной дрожи, реагируя на мужчину напротив. Стены рушились, страхи оставались где-то далеко, в его комнате на прошедшие полгода, а альфа не переставал смотреть, будто тоже не мог поверить. Будто мучился теми же мыслями, что и он сам.              Едва сдерживая широкую улыбку, прикусывая губы, Чимин пялился. Перебирая аккуратными пальцами чужую ладонь, он скользил взглядом по светлому лицу, цеплялся за искрящиеся глаза, в которых сияла жизнь, и до ужаса хотел узнать, было ли так всегда или это влияние долгого ожидания.              — Как я мог не приехать, Чимин-а? — тихо спросил Юнги, поглаживая большим пальцем щёку омеги. Он говорил медленно, словно боялся, что всё исчезнет. Словно сам не верил в происходящее, пытаясь подтвердить это тягучими прикосновениями. — Я ждал тебя. Мне так много нужно рассказать тебе, обсудить… Решить, потому что у нас есть воз…              Чимин услышал достаточно.              Резко сократив расстояние, он запустил руку в чужие волосы, стискивая их в кулак на затылке, и притянул альфу к себе. Невозможно. Невозможно ждать ещё больше, потому что хотелось до умопомрачения. До бешенства и отчаяния. Накрывая округлые губы своими, он напористо обводил их, чувствуя, как жилистые ладони опустились на лопатки, вжимая их тела друг в друга. Жар охватывал шею, утекал ниже, импульсами просачиваясь вдоль позвоночника. Юнги отвечал на каждое движение, вторил безошибочно, абсолютно не скрывая очевидную жажду. Обхватив нижнюю губу омеги, он голодно тянулся дальше, но не требовал большего здесь и сейчас. Это снова немой уговор, Чимин угадывал его — прогибаясь под властными нажатиями на своей спине, он льнул к крепкой груди, впиваясь в неё второй рукой. Инстинктивный стон вырвался слишком открыто. Глухой, но честный. До дрожи желанный для них обоих. Чужой язык скользнул в рот, сплетаясь с его собственным. Мягкость топила и плавила, пока альфа не позволял отстраниться даже для единственного вздоха, и Чимин поддавался. До мушек перед глазами, до оглушающего стука двух сердец, что бились в унисон. Воздуха не хватало, но феромон летал вокруг, подпитывая огонь, насыщая кислород горячей смесью.              — Ты когда-нибудь научишься дослушивать меня? — улыбнулся Юнги, пропуская глубокие вдохи. Поцелуй прервался, но они не спешили отстраняться, всё так же цепляясь ладонями друг за друга.              — Я очень внимательно тебя слушаю, но вряд ли ты недоволен тем, как я перебил тебя.              Тепло растекалось по грудной клетке, захватывало сердце, ускоряя его ход. Стоя в объятиях альфы, Чимин продолжал смотреть на него. Впитывал каждую черту, вспоминал мимику и голос, эгоистично желая спрятать только для себя. Он бы не смог встретиться с ним несколько недель назад и отпустить — осознание этого стало ещё ярче. Замечая, как взгляд Юнги сместился вниз, под ноги, он заёрзал, не желая делить внимание, которого не доставало долгих полгода.              — Что это? — Убирая руки со спины, оставляя на их месте холод от пустоты, альфа присел на корточки, подбирая растрёпанный блокнот.              Чимин думал о многом. Рисовал миллионы разговоров в своей голове, но так ни разу и не смог преодолеть смущение даже в фантазии, чтобы вообразить этот самый момент, когда вверит свои переживания человеку, которого до потери пульса желал увидеть. Отойдя на шаг назад, позволяя Юнги выпрямиться, он боролся с порывом схватиться за свой дневник, что писался далеко не для себя, сжимал пальцы на рукавах кардигана, переминаясь с ноги на ногу. Так беззащитно и просто.              — Мой подарок, — отчеканил Чимин, на секунду отворачиваясь в сторону, но быстро одумался. Это не то, чего он должен был стыдиться. Не перед Юнги. — Я писал тебе письма. Почти каждый день. Там не всё так мило, так что не надо улыбаться!              Но Юнги улыбался. Неосторожно теребил замызганный край, будто боролся с соблазном заглянуть прямо сейчас, медленно отходя к машине с открытыми окнами. Интерес играл внутри, натягивал нервные окончания, заставляя Чимина всматриваться за чужую спину, чтобы разгадать. Он не двигался с места, оставляя интригу, но любопытство сжирало его изнутри.              — Это всё ещё мило, Чимин-а, — рассмеялся Юнги, поворачиваясь обратно и протягивая аккуратный белый альбом. — У меня тоже есть подарок. Если не понравится, можешь выбросить, но, знаешь… — Замолчав, альфа пристально смотрел на него. Следил, как плотно пальцы Чимина обхватывали твёрдый переплёт, а сам даже на секунду не попытался залезть внутрь. — Этот гербарий я собрал сам… Он сейчас единственный оставшийся в Сеуле, так что я бы на твоём месте подумал.              — Что?              Не выдерживая, Чимин отвёл взгляд, зарываясь в плотные листы альбома, усеянные цветами, что почти никогда не были составляющими его собственных гербариев и тех, что он собирал с родителями, но этот намёк читался до одури просто. Юнги собрал это, пока ждал его. Пока время тянулось минута за минутой, альфа копил для него память о временах года, которые так же, наверное, стоически пытался выдержать в одиночестве. Улыбка нагнала почти сразу, но стала лишь шире, стоило заметить последнюю страницу. «Амми…», — протянул в мыслях Чимин, обводя белое соцветие кончиками пальцев. Было нечто особенное в этом цветке, теперь связанном не только с родителями. Он до мелочей помнил, как показывал такой же в одну из ночей в своей квартире, как рассказывал о гербариях и памяти. Прикусив губу, омега не успевал за пульсом, что ритмично отбивался в ушах.              — Это то, о чём нам стоит поговорить. Одно из. Но… — Шагнув ближе, Юнги подтянул свалившийся с плеча ворот кардигана, любовно касаясь фалангами шеи с обеих сторон, и, как бы ни пытался скрыть очевидное волнение, всё же проигрывал, позволяя Чимину читать его. Громко выдохнув, он махнул головой, отбрасывая разметавшиеся на летнем ветру волосы, и продолжил: — Нам позволят уехать в Японию, оставить работу. Если ты согласишься. Часть вещей уже там, я вернулся пару дней назад. Самонадеянно, да? — Пак не дышал. Переваривал чужие слова, складывая картинку, а альфа цеплялся за его руки, накрывая своими ладонями. — Я расскажу всё, когда приедем домой, хорошо?              Дом. Место, куда попасть хотелось до безобразия. Такое забытое, но не стёртое из памяти полностью. Комнаты в воображении навевали тоску, но в то же время Чимин вспоминал моменты, когда погружался в чувства, такие нерешительные для него когда-то. Кивая головой, едва слышно мыча что-то в ответ на взволнованную речь Юнги, он по инерции двигался вслед за руками, что тянули его к машине. Шаг и ещё несколько. Он позволял открыть для себя дверь, всё ещё пытаясь осознать реальность, в которой каждое его опасение не сбывалось.              Потерявшись в поисках выхода, Чимин не мог даже подумать о том, что Юнги решил всё. Всё, что гложило и убивало. Альфа стёр из уравнения необходимость вернуться в агентство, исключил её вовсе, давая именно то, чего он желал, прокладывая путь, который так и не был найден.              — Л-ладно… Да… — Судорожно прижимая к груди гербарий, Пак не решался сесть в машину, наблюдая, как Юнги обходил капот. Благодарность лилась так очевидно, и он больше не закусывал улыбку, желая развеять чужие сомнения. На секунду нахмурившись, Чимин вдруг вспомнил всё, что планировал сделать. — Чёрт… Мне надо встретиться с Тэхёном и ещё…              — У нас есть время, — быстро ответил альфа, явно переживая о его реакции. — Тебе не обязательно соглашаться сейчас, просто потому что я уже перевёз что-то или потому что я чертовски хочу, чтобы ты согласился.              — Япония… — прошептал Чимин, просовывая руку в салон и укладывая альбом на приборную панель. Он кивнул уже не впервые, подтверждая своё согласие, пока Юнги боязливо приблизился к водительской двери, сталкиваясь с ним взглядами поверх крыши.              — Квартира в Осаке.              Это было неважно. Подошло бы любое место, потому что Чимин знал, что всё не напрасно. Что пройденный путь не остался бессмысленным. Глядя на то, как суетливо Юнги заправлял длинные пряди за ухо, не решаясь сесть в машину, пока этого не сделает он, омега зачем-то вспоминал напористый поцелуй, который инициировал сам, думал о крепких объятиях. Удерживая одну руку на крыше машины, а вторую — на двери, Чимин не садился внутрь, потому что не мог оторваться от человека, что сделал для него так много. Ни один из них не был слабым — ни сейчас, ни ранее, и это осознание вдруг ясно сигнализировало в мозг. Расслабленно улыбаясь, стараясь подарить Юнги ту же уверенность, что зацвела в нём новыми красками, он проронил тихий смешок, ловя отголоски тёплого феромона альфы, что долетал до него вместе с летним ветром.              — Юнги-я. — Последнее, перед тем как сесть и закрыть дверь, запирая их двоих среди россыпи смешанных запахов из-под кожи. Юнги смотрел на него, повторял мягкую улыбку, и больше не было смысла бежать. Чимин поедет с ним куда угодно, полностью полагаясь и доверяя. — Я люблю тебя.