Колыбельная для светлячка

…Она еще не понимает, что безответная любовь, в конце концов, превращается в ярость и хаос, нервы и внутренности, вывернутые наружу, как собачьи кишки. Она еще не понимает, что иногда тот, кто любит безответно, должен потребовать возмещения, что любовь может быть злым и подлым делом, что иногда из-за любви можно потерять терпение. И когда нервы и кишки для вида убраны внутрь, кожа зашита, а кровь смыта, чтобы ни в чем не виноватые зеваки не испытывали чувства неловкости, в том, кто носит эту любовь, начинает тяжелеть ядовитая опухоль, которая растет медленно и неуклонно, превращаясь в бешеный сгусток обезображенной ткани. Этот сгусток расположен на два ребра ниже сердца и называется ненавистью.

Иби Каслик, «Худышка»

       — Ты совсем как отец.       На щеках Гарри, едва тронутых редкой юношеской щетиной, проступает румянец. Сириус протягивает руку и треплет его по волосам, а потом несмело обнимает, прижав к плечу на одно короткое мгновение. Мальчишка весь расцветает от скупой ласки и внезапного комплимента, а крестный еще не решил, стошнит его прямо сейчас или он успеет закрыться в ванной.       Сладкий, удушливый август не дает нормально дышать. Блэк почти по пояс высовывается из распахнутого окна своей спальни и наблюдает за редкими признаками жизни ночного Лондона. В парке через дорогу цветут лилии — рыжие, розовые, белоснежные. По ночам бутоны закрываются, но аромат — тяжелый, приторный — просачивается сквозь лепестки и окутывает, кажется, целый город. Для Сириуса это запах смерти.       Эванс очень любила лилии. Когда она просыпалась утром в свой День рождения, на тумбочке у кровати ее неизменно ждал огромный букет цветов, всегда белых. То был подарок отца; оставалось только гадать, как он, маггл, ухитрялся достать их свежими и цветущими посреди зимы. Однажды, уже после его гибели, Лили призналась Джеймсу, что хотела бы сделать татуировку — четыре переплетенные лилии как память о семье.       Сириус, помнится, скептически приподнял бровь и хмыкнул в ответ на просьбу друга свести его со своим знакомым мастером. Эванс не отступила, не передумала, не испугалась. Блэк до сих пор помнит замысловатый цветочный узор на ее запястье. Запястье с навсегда остановившимся пульсом.       Когда Бродяга рассказывает крестнику о родителях, тот слушает молча и очень внимательно, ловит каждое слово, с жадностью перехватывает его взгляд, переспрашивает, выпытывает все до последней мелочи.        — Я скучаю по ним, Сириус.        — Знаю, малыш. Я тоже, каждый день.       Блэка мутит. Он просыпается посреди ночи, идет в библиотеку, роется на полках и долго листает словарь в попытке найти нужное слово. Как называется чувство, когда скучаешь по тому, чего не помнишь? Так вообще… Бывает? Сириус не чувствует боль Гарри, зато от своей хочется взвыть.       Стрелки часов тихо отсчитывают секунды, дни, годы, но время ничуть не лечит раны и не щадит чувства. Лишь крадет из памяти самое дорогое. Насмехается. Серебрит волосы сединой, застилает глаза усталостью. Придает крестнику пугающую схожесть с его отцом. Удивительно, необъяснимо подлая тварь. Сириуса раздражает это отчетливое, назойливое тиканье.       Гарри все время рядом. Помогает кормить Клювокрыла — «Вот бы одной из этих крыс был Петтигрю, правда?» — и разбирать старый хлам, отдирать гобелен с семейным древом от стены (не получилось) и ремонтировать мотоцикл, восхищаясь познаниями Бродяги в маггловской технике. Защищает крестного от ворчливых нападок миссис Уизли, просит принять его в Орден Феникса, хочет сражаться плечом к плечу с Блэком за их новую, общую, жизнь. Бродяга задерживает дыхание и делает шаг назад.        — Ты злишься, Сириус? Лучше бы меня исключили, знаю…       Он невысокий и щуплый. Длинные пальцы, узкие бедра, чуть выступающие над кожей ключицы, торчащие коленки. Глаза не видят без очков, волосы топорщатся от ветра. От подушки, от его, Сириуса, руки и просто так, потому что у Джеймса были такие же.       Ведь он его родной сын.       Бродяга не злится — он в бешенстве. Он не помнит себя от гнева. Все же Гарри — совсем не Джеймс, не Джеймс, нет, нет, нет. Если он уедет, будет только лучше. Для них обоих. У мальчишки своя жизнь…       …А собаке — собачья смерть.        — Нет, малыш, я и не думал злиться. Я же всегда с тобой, вот здесь, ты помнишь?       Сердце Гарри колотится сразу за двоих. В последний день лета Сириус находит крестника в маленькой комнатке, изучающим выжженное пятно на гобелене. При виде него лицо Поттера светлеет, он бросается навстречу и обнимает крепко и горячо. Бродяга догадывается, что семейное древо Блэков — только предлог.        — Пожалуйста, будь осторожен. Я не выдержу потерять еще и тебя.       В комнату заглядывает Гермиона, и Сириус резко отстраняется. Что он знает о выдержке? На пальцах остается запах его волос. Бродяга смотрит на гобелен, следит за переплетением линий чужих жизней и слышит голоса из прошлого.       И все же, когда за ним закрывается дверь, Блэк не уходит к себе, но замирает и вглядывается в окно, до последнего провожая крестника взглядом. И задумчиво стучит пальцами по стеклу, и устало щурится, и не отвечает, когда его окликает Молли, и напивается, не дожидаясь ночи. Потому что не в силах выносить эту проклятую пустоту.       Джеймс, Римус, Питер.       В школьные времена, когда ему не спалось, он вытаскивал из тумбочки подаренный дядей Альфардом нож и вырезал имена друзей на изголовье кровати. Мелко, едва разборчиво. А рядом — свое. Это успокаивало и помогало пережить редкие, но мучительные поездки на площадь Гриммо.       В свою последнюю ночь в спальне Гриффиндора Сириус сидел на смятой постели и поглаживал пальцами следы от старых надписей. На душе было тоскливо. Он вдруг захотел выбить их татуировкой на собственном теле, под ребрами.       Джеймс. Джеймс. Джеймс.       Бродяга возвращался к этой мысли снова и снова, но откладывал, боясь, что выставит себя дураком. Что Поттер не поймет его, а может, даже посмеется. Сириус так и не сделал татуировку. Питер предал их, Джеймс и Лили погибли, Бродяга попал в Азкабан. Все потеряло смысл.       Когда схлынули шок и злость, Сириус внезапно задумался, не приснилась ли ему эта жизнь. Яркая, теплая, счастливая, беззаботная.       Дементоры были рады его сомнениям. Приснилась. Конечно, приснилась.       Бродяге кажется, что даже теперь, когда Азкабан остался лишь болезненным воспоминанием, они продолжают терзать его по ночам, просачиваясь сквозь стены и нависая над кроватью. Они смеются, зовут узника по имени и жадно высасывают редкие, жалкие искры радости.       Сириус почти уверен в том, что у него больше нет души.        — Знаешь, порой я не могу отделаться от мысли, что все вокруг — затянувшийся сон. Что еще немного, и я проснусь в доме Дурслей, в чулане под лестницей, и у меня ничего не будет — ни магии, ни Хогвартса, ни друзей… Ни тебя.       Они сидят на мосту, свесив ноги, наблюдают за отблесками звезд на темных водах Темзы, пьют сливочное пиво и молчат больше, чем обычно. Позади, на обочине, стоит мотоцикл. Спящий город принадлежит лишь им, в который раз сбежавшим на прогулку. Но Сириусу этого мало. Чудовищно, постыдно мало. Он вздрагивает, когда крестник придвигается чуть ближе и накрывает его прохладную ладонь своей.       Сириус знает, что Гарри цепляется за него в попытке удержаться, не соскользнуть в собственную тьму. Он хочет улыбнуться, перевернуть ладонь, сжать руку крестника. Может, даже переплести озябшие пальцы. Поддержать, успокоить, просто быть рядом. Так надо, так правильно — для хорошего крестного.       Гарри — всего лишь мальчик. Он не виноват в том, что похож на Джеймса. Что слишком похож на Джеймса. Что говорит, смеется, поправляет очки и радуется встрече с Блэком, совсем как Джеймс…       …В которого Сириус без памяти влюблен почти всю жизнь и даже после его смерти.       От уговоров становится только хуже. Бродягу трясет в ознобе. Он отворачивается, спрыгивает с парапета на тротуар, прячет руки в карманы и подставляет лицо колючим снежинкам. Сириус не желает успокаивать мальчишку. Сириус хочет схватить его за горло и поцеловать.       На самом деле «ты совсем как отец» никогда не было комплиментом.       Сириус ненавидит Гарри за то, что так и не решился сказать все Джеймсу.       Сириус ненавидит Гарри, за то, что своей смертью Поттер убил их обоих.       Сириус ненавидит Гарри так же сильно, как любит его отца.       Бродяга выжил, сохранил рассудок, сбежал из Азкабана лишь для того, чтобы позаботиться о сыне лучшего друга, который остался один, совсем один в этом холодном мире.       Лишь для того, чтобы еще раз умереть, увидев на своем пороге выросшего крестника, точную копию Джеймса.       Сколько жизней обречена прожить собака?       На Рождество, торопливо накрывая на стол под руководством миссис Уизли, Сириус и Гарри случайно сталкиваются под омелой. Заставший их Фред радостно хохочет и подначивает Блэка, чтобы тот поцеловал крестника — по-настоящему, в губы, с языком. «Хоть научится, как с девушками обращаться!», — скалится близнец. — «Или ты успел растерять старые навыки, Бродяга? О твоих подвигах в Хогвартсе до сих пор легенды ходят!».       Сириус испепеляет Фреда мрачным взглядом и отделывается от Поттера легким поцелуем в лоб. Тот смущается, отшатывается сразу после и сбегает на кухню под неумолкающие шутки обоих близнецов. Блэку нестерпимо хочется их ударить. Не за Поттера — за себя. У Гарри весь вечер пылают щеки; он не поднимает глаз на крестного. Сириус скрипит зубами от непрошеной досады: Джеймса не могло смутить ничто в этой жизни.       Блэк перечитывает и бережно хранит письма друга и безжалостно рвет те, что от крестника. Потому что почерк почти тот же, а на смысл ему, похоже, наплевать.       Сириус начал встречаться с девчонками спустя год после того, как влюбился в Джеймса. Он не помнит свой первый секс, как и имя той, с кем он случился. Кажется, утром он сказал ей что-то не то, и она дала ему пощечину прямо при всех, расплакалась и выскочила из Большого Зала. Сохатый сочувственно похлопал его по плечу, Бродяга лишь отмахнулся.       Сам Поттер, как умел, ухаживал за Лили и упрямо ждал, когда она обратит на него внимание. За подколками Сириуса прятались боль, бессонные ночи, рубашки, насквозь пропахшие женскими духами, и отвращение к чужим прикосновениям — любым, кроме его, Джеймса. Блэк хранил каждое саднящими шрамами на коже.       Сириус не хочет знать, что крестнику нравится какая-то девочка из школы. «Ты — мой», — уверенно шепчет он, сидя на постели и поглаживая спящего мальчишку по щеке. — «Только мой». Он не помнит, как и зачем оказался в его спальне посреди ночи. Гарри улыбается во сне и сбрасывает одеяло. Что ему снится? Сердце разгоняется, ноет, больно бьется о ребра. Сириус целует кончики пальцев, мимолетно касается ими губ крестника и уходит, пока не успел наделать глупостей.       Джеймса было слишком мало. Гарри — излишне, опасно много. Сириус задыхается.       Питера ловят, Бродягу оправдывают. Поттер и компания решают снова поиграть в героев. Дамблдор предлагает Блэку должность преподавателя Защиты от Темных искусств, а он… Отказывается.       Сириус не может вернуться в Хогвартс. Сириус точно знает, что сорвется.       Он, поломанный, озлобленный, обезумевший, не может вернуться туда, где когда-то был счастлив. Не может встретиться с призраками прошлого. Он не может. Постоянно. Быть рядом. С Гарри.        — Почему? Я ведь хотел спасти тебя.       Сириуса тянет смеяться до истерики. Этот упрямый мальчишка день за за днем, все изощреннее, его убивает.       Собаке уже не помочь.       Он встречает крестника на вокзале, и тот с разбега бросается ему на шею. На бледном лице — сумасшедшее счастье. Сириус отдирает его от себя быстро, почти рывком… Чтобы скрыть возбуждение.       Гарри шестнадцать. Его не отличить от отца. Он даже пахнет точно так же.       А ему все мало. Он будто старается понравиться Сириусу, соответствовать каким-то надуманным ожиданиям, походить на Джеймса как можно сильнее. Словами, поступками, жестами, улыбкой. Бродягу заживо сжирает похоть.       «Ты играешь с огнем, мой маленький, наивный мальчик.»       Сириус благоговел перед Джеймсом. Гарри боготворит Сириуса.       И Блэк поддается, ввязывается в это липкое, соблазнительное заблуждение, позволяет себе поверить…        — Браво, Джеймс!       Сириус все чаще оговаривается, называя крестника именем лучшего друга. Пусть и неискренне, он тут же просит прощения, но Гарри смотрит на него с сожалением и слегка виновато. Блэк теряется, не понимая, какого черта здесь происходит.       Он упорно пытается не видеть тревогу в глазах Молли и Римуса.       Бродяга пьет все больше, днем, при крестнике. Загнанные вглубь, задушенные, задавленные чувства к Джеймсу гниют и отравляют его изнутри. Запретное влечение к Гарри сводит с ума.       Сириус разбивает зеркало, не в силах видеть себя и картины, что рисует ему воспаленное воображение. С рук капает кровь. Крестник залечивает его ссадины и синяки и никогда ни о чем не спрашивает.       Он просто рядом — ведет себя так, как должен поступать Блэк по отношению к нему. Это страшно действует на нервы. Несколько раз он срывается и кричит на Гарри, потому что уже не в силах выносить его близость.       Сириус не видит смысла жить дальше, но почему-то не может разом покончить со всем этим абсурдом.       Гарри — причина, почему каждое утро Бродяга не хочет ничего, кроме как сдохнуть. И вместе с тем Гарри — та последняя, тончайшая нить, что связывает его с жизнью.       Крестник сам тянется к нему. Самообладание Сириуса трещит по швам.       У Бродяги горький ком в горле, когда как-то утром Гарри выходит из спальни без рубашки, в одних пижамных штанах. Он не понимает, что делает. Блэк уже не сомневается, что все закончится плохо, очень плохо.       Сириус едва не клацает зубами от невыносимого приступа голода.       У него никого не было семнадцать лет. У него никогда не было Джеймса.       Наверное, именно поэтому однажды ночью, насмерть пьяный, он без стука заходит в комнату к спящему Гарри и насилует его. По-собачьи.       Полусонный, мальчишка не сразу осознает, что происходит. Сириус наваливается на него сверху, дышит в затылок, рвет футболку, стаскивает штаны вместе с бельем. У него стоит так сильно, что низ живота скручивает болью. Он запускает пальцы в мягкие волосы, покусывает крестника за шею, устраивается поудобнее, вдавливая его в кровать собственным весом. Свободная рука тянется к ширинке, член пульсирует, в горле пересыхает, а внутри все сжимается и дрожит от предвкушения. Этой ночью он с ним, он — его…       Когда Гарри, не открывая глаз, чуть поворачивает голову и шепчет «да, Джинни…», у Блэка окончательно срывает крышу от злости. Он приподнимает его за тощие бедра и входит грубо, одним движением, не заботясь о подготовке. Вид гладких, упругих ягодиц, звук соприкосновений, узость и жар внутри распаляют его только сильнее. Он двигается быстро и беспорядочно, разрываясь между желаниями поскорее кончить и как можно дольше мучить Поттера. Он ждал этого слишком, ужасно долго.       Гарри вскрикивает, но Сириус тут же зажимает ему рот рукой. Он мотает головой и отплевывается — ладонь крестного влажная и горькая, испачканная в смазке. Пальцы скользят по губами, приоткрывают, толкаются внутрь, касаются языка. Поттер кусается, Блэк шипит от неожиданности, но не останавливается, до основания вгоняя в него член, вытаскивая и вдалбливаясь снова.        — Больно? — слегка наклонившись к крестнику, яростно выдыхает Сириус. — Тебе больно, да? А мне было еще больнее.       Он пытается сопротивляться, извивается под ним, словно змея, и колотит руками воздух, но не может справиться с железной хваткой Бродяги. Пальцы обжигает горячая влага. Блэк закрывает глаза, постанывает от наслаждения и толкается все быстрее и ритмичнее.        — Ты мой, слышишь? Только мой, — шепчет он, чувствуя, как все тело содрогается в мощной волне оргазма.       Сириус жадно хватает ртом воздух, пытаясь отдышаться. Перед глазами все плывет, ноги немеют, внутри разливается теплая, приятная слабость. Он медленно выходит и обтирает обмякший член краем простыни, оставляя на ней красно-белые разводы. Отпускает Гарри, потрясенного, потерянного, раздавленного, и тот отползает, и подтягивает колени к груди, и вжимается лицом в подушку, и скулит от обиды, страха и боли.       Наверное, им обоим нужен Обливиэйт, но Сириус не в состоянии думать ни о чем, даже о последствиях. Он просто натягивает штаны и уходит, не обернувшись, тихо закрыв за собой дверь. В спину ему доносятся задушенные всхлипы.       На следующее утро Гарри пропускает завтрак. Встревоженная Молли отправляет крестного узнать, что с мальчиком. Сириус несколько минут стоит у его спальни с поднятой рукой, но так ни разу и не стучит в дверь. Отделавшись от миссис Уизли какой-то отговоркой, он скрывается в своей комнате.       Растянувшись на кровати, Бродяга курит и бездумно смотрит в потолок. Он не чувствует вины. Он не чувствует ничего. Голоса в голове молчат, многолетняя боль под ребрами наконец-то стихает. Сириус прикрывает глаза, глубоко дышит и наслаждается тишиной.       Ночью все повторяется. Гарри под ним, на коленях. Порывистые движения, пылающая кожа, сжимающиеся вокруг члена мышцы, звонкие шлепки по заднице, стекающая по бедрам сперма с каплями крови.       Уже чувствуя скорую разрядку, Блэк склоняется к Гарри и сжимает рукой его член — вялый, податливый. Поттер молчит, кусая губы, и только сильнее стискивает пальцами простыню, а с ресниц на подушку капают слезы.        — Я хочу, чтобы ты кончил, — шипит ему на ухо крестный. — Не с твоей девчонкой — со мной.       Сириус не выпил ни капли, но это ничуть не мешает ему видеть на месте крестника Джеймса. Он врывается резко, глубоко, и двигает рукой в такт своему ритму. Оргазм накрывает Блэка с такой силой, что он валится на крестника и, не помня себя, целует в шею и почти ласково ерошит мокрые от пота волосы. А после — заставляет перевернуться на спину и продолжает мучить мальчишку рукой.        — Не надо… Пожалуйста, Сириус. Не надо, прекрати…       Гарри не сопротивляется — лишь закрывает лицо руками и бессвязно шепчет, умоляя крестного остановиться.       У Поттера не встает. Блэк бьет его по лицу, брезгливо отталкивает от себя и уходит. Позже, принимая душ, Сириус чувствует, как в уголках глаз собирается соленая влага. Зажмурившись, он подставляет лицо под ледяные струи. Ему хорошо. Джеймс рядом. Джеймс с ним.       Он приходит ночь за ночью — трезвый, злой, голодный. Гарри больше не плачет, лишь покорно снимает пижаму и прячет лицо в подушку. Стоит ужасу схлынуть, и тело невольно поддается умелым ласкам Сириуса. Блэк заводится еще сильнее, ведя пальцами по его напряженному члену, оглаживая розовую, влажную от смазки головку, играя с мошонкой. Гарри рвано дышит, сжимается, дрожит и кончает, пачкая руку крестного спермой. Тот облизывает пальцы и насильно целует его в губы.       Сириус верит, что занимается любовью с Джеймсом, но почему-то не решается произнести его имя.       Поттер не говорит никому о том, что делает с ним Бродяга. Лишь держится от него подальше днем, рьяно помогая миссис Уизли с уборкой. Но Сириуса это не беспокоит. Он не выходит из своей комнаты до самой темноты: иногда перебирает пожелтевшие от времени фотографии и письма, но чаще просто спит.       Блэк в одиночестве ездит на мотоцикле по ночному Лондону и с любопытством смотрит по сторонам. Он вспоминает названия улиц, по которым они с Джеймсом когда-то бесцельно шатались на каникулах. Узнает поблекшие от времени вывески магазинов, где искал ему подарки на Рождество и дни рождения. Заходит в бары и клубы, откуда они порой не вылезали до утра, соревнуясь, кто больше выпьет. Или пока их не выдворяли охранники — Сохатый и Бродяга умели создать невыносимое количество шума даже на бурной вечеринке.       Сириус вспоминает его низкий, глубокий голос, заливистый смех, озорной блеск карих глаз, сильную, теплую ладонь. Его задиристость, зазнайство, уверенность в себе, верность друзьям, умение придумать головокружительное приключение и найти выход, если все обернется катастрофой. Его небрежное «ты мне ближе всех, Бродяга, ты в курсе, да?» и тихое «мы всегда будем рядом, что бы ни случилось».       Блэку грустно. Он приходит раньше и терзает крестника особенно долго, до забытья, которое необходимо, но все не наступает. По простыне расползаются темно-красные пятна. В какой-то момент, не выдержав боли, Гарри теряет сознание. Сириуса выворачивает наизнанку и рвет желчью прямо на ковер у кровати.       А потом, в мутном сером сне на месте крестника перед ним предстает Джеймс, настоящий, живой, и наутро Бродяге так плохо, как не было даже в ночь его гибели.       Гарри молчит, прячет глаза, подставляет задницу и послушно изливается ему в руку. Сириус закрывается в спальне, бессильно сползает по стене и рыдает, и воет в голос после каждого раза.       Как побитая собака.       Однажды, заметив россыпь фиолетовых синяков на бедрах мальчишки, Блэк отстраненно думает о том, что Сохатый на его месте уже давно бы дал мучителю по морде. Бродяге досадно. Бродяге противно. Все же Гарри — не Джеймс, не Джеймс, нет, нет, нет…       В ту ночь он не чувствует привычного возбуждения, а потому просто прижимает крестника к себе и нашептывает ему на ухо все то грязное и сумасшедшее, что хочет с ним сделать. И обязательно сделает, ведь теперь у них достаточно времени.        — Может, я тебя просто трахну? Ну, чтобы наглядно и без вопросов…       Сириус захлебывается горьким смехом. К кому еще мог обратиться за советом неопытный и безумно влюбленный Джеймс?       Блэк был уверен, что Сохатый или взвизгнет от отвращения, или ударит его, или просто рассмеется над типичной для Бродяги пошлой шуткой. Но тот окинул Сириуса задумчивым взглядом и вполне серьезно выдал:        — Ну нет, ты мне, конечно, друг, но к своей заднице я бы тебя не подпустил!       Блэк уже не помнит, как у него хватило выдержки лишь слегка приподнять бровь в ответ на выпад Джеймса. И как он только не повесился той же ночью на собственном галстуке, когда Поттер ушел на свидание со своей девушкой… А вернулся лишь на рассвете.       Покорность Гарри изумляет, выводит из себя и, в конце концов, надоедает. Сириус проводит ночи на чердаке в компании Клювокрыла, бутылки маггловского виски из ближайшего бара, сигарет и какой-нибудь детской книжки о приключениях — из тех, что любил Джеймс. Иногда он старается уснуть, но кошмары ждут за углом, из-под кровати вылезают монстры, а призрачные голоса звучат не хором, но чудовищной какофонией. Блэк почти не спит, не ест и не замечает крестника ни днем, ни ночью.       Гарри приходит к нему сам. Без стука проскальзывает в приоткрытую дверь, приближается и молча встает рядом. Сириус глубоко затягивается, выдыхает дым в распахнутое окно и не знает, что сказать. Несколько минут он делает вид, что не замечает его, но руки предательски дрожат, а внизу живота скручивается тугой, раскаленный узел.        — Почему не спишь?        — Не могу уснуть, если ты не приходишь.       Он забирает у крестного сигарету и уверенно целует в губы. Покусывает нижнюю, проникает в рот, скользит по зубам, переплетает языки. Торопливо расстегивает пуговицы на рубашке, обнимает за шею, путается пальцами в волосах, прижимается, теснит назад, к кровати. Сириуса душат его теплые руки, немые вопросы и мучительное ощущение нереальности, которую он больше не в силах контролировать.       Но в следующую секунду Блэк чувствует, как к бедру прижимается что-то горячее и твердое, и забывает обо всем, кроме желания драть этого дурного мальчишку в рот и задницу прямо на полу до самого утра. И черт с ним — со всем, что будет дальше.        — Останься. Я… Мне тоже не спится.       Хриплый шепот звучит просьбой, не приказом. В ту минуту Сириус презирает себя намного сильнее, чем Гарри.       Поттер прикрывает дверь, послушно возвращается, ложится на влажные от пота простыни и накрывает их одеялом. Бродяга проваливается в сон, все еще чувствуя тепло его тела, беспокойное биение сердца и переплетенные пальцы. Ему не снятся кошмары, но он не слишком этому рад.       Теперь они спят в одной постели. Гарри приходит около полуночи, молча отбирает у Бродяги старый фотоальбом, тянет в кровать и остается с ним до утра. А позже, за завтраком, сияет безмятежной улыбкой. «Доброе утро, крестный! Будешь кофе?». Его выдают припухшие губы и свежие синяки на предплечьях — Сириусу по-прежнему неинтересны прелюдии.       Блэк теряется в догадках от силы неделю, а после уже не чувствует к происходящему ничего, даже любопытства. Крестник приходит сам, и Сириус молча берет его, и один идет в душ, и выкуривает три сигареты подряд, и заваливается спать, отвернувшись к стене.       Бродяга не знает, что на уме у этого странного мальчишки. В те ночи он думает лишь о своей обиде на Джеймса.       Они принесли Непреложный обет всегда быть рядом. Сириус до сих пор не уверен, нарушил ли его Поттер своей смертью или он сам — тем, что зачем-то продолжил жить в мире без него.       Гарри на ощупь находит руку Блэка и прижимается так, что невозможно дышать. Не жалуется, когда крестный будит его посреди ночи горькими поцелуями, ледяными пальцами на члене и бесцеремонными толчками. Старательно прогибает спину, раздвигает бедра, насаживается, целует, вылизывает, отсасывает, глотает сперму и кажется ужасно, отвратительно счастливым. Просит держать крепче, брать глубже, целовать ниже и не останавливаться, пожалуйста, не останавливаться…       Может, и он бежит от чего-то и прячется в этой неправильной, немыслимой связи с собственным крестным. Это успокаивает, но ненадолго.       Заканчивается война. Цена победы давит на плечи тяжестью, потерянностью и постыдной мыслью о том, что мертвым, наверное, проще. Гарри нужно время, чтобы смириться. Гарри нужен Сириус, чтобы помнить, что все не зря.       Несколько раз этот глупый мальчишка спасает крестного от верной гибели, а тот не может даже выговорить «спасибо». Гарри почему-то очень любит эту жизнь и слепо верит, что у них с Сириусом все взаимно.       «Ты — все, что у меня осталось. Все, за что я бьюсь.»       Сириус не слушает и нарочно подставляется под удар. У него не осталось ничего.       Они живут вместе, почти не скрывая свою близость. Очень скоро о них узнают, и выбор Поттера, конечно, никто не понимает. От него отворачиваются те немногие близкие, кто пережил войну, однако Гарри это ничуть не беспокоит.       Однажды, в хороший день, Блэк спрашивает крестника, почему так и не лучше бы было… Тот непонимающе смеется и обрывает его на полуслове.        — Я же люблю тебя, Сириус. Мне не нужен никто другой.       Гарри, не оглядываясь, рушит всю свою жизнь, чтобы быть с ним. Он заканчивает учебу, идет на работу в Министерство и упрямо продолжает спасать этот проклятый, никому не нужный мир. Он встает в шесть, варит кофе — так, как любит Сириус, — и целует его на прощание, а вечером спешит домой и переживает, если Бродяга задерживается на задании.       Каждое утро Блэк просыпается с тоской по Джеймсу, добавляет в кофе лимон и щепотку соли, едва отвечает на поцелуй и тоже присоединяется к мракоборцам. Там проще отличать добро от зла, а еще ему очень нужно место, где он мог бы незаметно выплескивать, вымещать свою ярость. Ее так много, что кажется, будто она вот-вот раздавит его в своих раскаленных тисках.       Сириус просто существует, с равнодушием и холодом встречая каждый новый день, а Гарри ничуть не изменился с их первой встречи. Он остается таким же добрым, таким же теплым, таким же светлым. Светлячок, не иначе.       Милое прозвище так и остается лишь в мыслях Сириуса, потому что это тоже отнюдь не комплимент.       Блэка разъедает черная зависть к крестнику: как можно остаться таким хорошим после всего пережитого, после стольких потерь? Как вообще можно жить дальше и искренне улыбаться очередному рассвету?       Крестный смотрит снисходительно, сверху вниз, но давится чувством вины. Потому что Гарри досталось от жизни намного сильнее, а у него не возникло даже мысли о том, чтобы сломаться.       Сириус жмурится и морщится, как от оскомины. Изумрудные глаза сверкают счастьем.       Может, Блэк хотел сломать его точно так же, как сам был сломлен чувствами к его отцу? Может, то, что они пережили, вообще не поддается сравнению? Сириус не знает, но не видит смысла озвучивать свои вопросы.       У собаки нет сил даже подать голос.       Бродяга все больше молчит, но Гарри с радостью заполняет пустоту между ними. Даже во время секса, когда кожа к коже и не хватает кислорода. Они никогда не вспоминают, с чего все началось.        — Люблю тебя, — повторяет Поттер перед сном, целуя его в небритую щеку.        — А я тебя ненавижу, — шепчет во тьму Сириус, стоит только ему уснуть.       Наверное, это все-таки месть. Блэк окончательно запутался, Джеймсу или Гарри.       Он берет крестника везде, где заблагорассудится, порой не спрашивая согласия. Подоконник с настежь раскрытым окном, кухонный стол, ледяной душ, застрявший лифт, общественный туалет, темный переулок и его, Гарри, собственный кабинет в Министерстве.       Сириус трахает его властно, ненасытно, по-животному. Кончает в рот, заставляя чуть ли не захлебываться спермой. Долбится с такой силой, что Поттер стонет вовсе не от удовольствия. Связывает руки и ноги и затыкает рот кляпом. Вставляет в задницу сразу все пальцы. Не позволяет кончить и бьет по лицу, если Гарри не выдерживает.       Творит еще много мерзкого, грязного и унизительного, чего нормальные крестные, наверное, не должны делать со своими крестниками. На что не идут даже самые страстные любовники.       Вот только Сириус любит не Гарри, а Джеймса.       Джеймса, который уже никогда не ответит ему взаимностью. Не посмеется над татуировкой со своим именем. Не даст пощечину за странное, неприличное предложение.       Бродяге остается только этот бледный мальчишка, жалкое подобие, едва терпимая копия. Мальчишка, который ни о чем не догадывается, терпит все его выходки и продолжает смотреть до безумия влюбленными глазами.       Сириус начинает сомневаться, кто из них сильнее сошел с ума.       Он ни о чем не жалеет, но не видит причин, почему Гарри все еще здесь, с ним. Это не любовь. Это другое — темное, мутное, вязкое, страшное. Сириусу откровенно лень рыскать в словаре в поисках нужного слова.       Лишь однажды, один-единственный раз, он замечает болезненно-красные, заплаканные глаза и едва уловимый запах перегара. Но может, ему это только чудится. Наплевать, на самом-то деле.       Сириусу скучно. Сириус хочет умереть.       «Я же люблю тебя, Сириус», — звучит в голове заезженной до фальши пластинкой.       «Не оставляй меня. Пожалуйста, не оставляй. Я сделаю все, что нужно. Все, что хочешь. Только не бросай меня одного. Не надо. Ты — последний. Я не смогу, не смогу, не смогу… Пожалуйста, Сириус…».       Все это Гарри шепчет, едва отрываясь от его губ, выгибаясь навстречу прикосновениям, забываясь в мучительной истоме оргазмов.       Они не могут уснуть друг без друга.       Блэку все равно. Он все еще чувствует голод. Но годы идут, и смертельная усталость рано или поздно возьмет свое.       «Да, Джеймс…»        — Что ты сказал?       Сириус слышит, как рвется последняя, тончайшая нить, что связывает его с этой поганой жизнью. Он смотрит на Гарри и почему-то не сомневается в том, что освобождает не только себя.