Сердце на гильотину

      Сиэль учится молчать в моментах, когда у Себастьяна дыхание становится глубоким и голодным, ведь близость гарантированно рубит голову. Дело не в том, что страшно или завораживающе, у Себастьяна в эти мгновения мало человеческого в глазах и в движениях.       Сиэль учится молчать, потому что в эти моменты цветы распускаются особенно пышно. Лепестки, тянущиеся к целующим шею губам, царапали внутренности и медленно-медленно стирали органический покров, пытаясь пробиться ближе к его губам. Сиэль с каждым стоном чувствует, как сотрясаются цветы от вибрации внутри. Дело не в том, что Себастьян его не любил или был голоден, просто Себастьян был слишком другим для чего-то столь низменного, как любовь смертного. А ведь они зареклись блюсти глупые традиции.       Все-таки кое-чего ему недостает. Он не про любовь.       Дело не в том, что его девиантное поведение несет за собой прорву последствий, да и не сошелся свет клином на нем — вокруг еще столько жертв этого проклятого колеса фортуны. Просто… Нет, не совсем просто.       Когда Себастьян впервые услышал кашель, минут десять не останавливался отчитывать. Хотя у него неплохо получается отыгрывать волнение, живого человека не сыграть — он смеется, вот что. Однако демон совершил досадливый просчет: Сиэль не чувствовал себя хуже ни к вечеру, ни в последующие дни.       Когда изо рта впервые упали белые розы, Себастьяну уже было не до смеха. И тогда он волновался, ведь, надо же, есть вещи, которые не под силу даже идеальному дворецкому. Лепестки цветов, например.       — Господи, вы что, в себя влюбились? — еще у Себастьяна в такие моменты резко сквернело чувство юмора.       Что и поделать? Сиэль лишь пожал плечами и вытер рот предложенным платком. Себастьян ходил сам не свой до следующего утра, затем отважился спросить:       — Господин, может ли быть такое, что вы влюблены в меня?       — Влюблен? — Сиэль поднял бровь. — Если считать за влюбленность мое желание убить тебя, то да, может быть.       — Это не совсем тема для шуток. Кто это, милорд?       — Почем мне знать? Я похож на влюбленного человека?       — Именно поэтому я озадачен, — Себастьян вздохнул.       — Озадачься лучше тем, как получить мою душу в связи с этим.       — Разве не этим я занят?       Себастьян наблюдал за ним пристально с неделю, пока розы не окропились кровью. Потом стал переживать всерьез, опустившись до совсем сердобольных молитв.       — Милорд, мне совершенно все равно, кто это. Просто расскажите. Это мужчина?       — Ты головой ударился? Себастьян, какой смысл мне скрывать свою влюбленность от тебя, зная, что я умру от этого?       — Вы бы могли таким образом избежать оплаты по контракту, милорд, хотя я и не хочу верить, что вы бы стали так делать.       — Вот и не мели чушь.       Затем Себастьян пошел на крайние меры. Сиэль меньше всего ожидал того, что среди ночи проснется и увидит Себастьяна с горящими глазами, держащего руку на его виске.       — Я проникнул в ваши сны, господин, — после возмущенных криков тот стал объясняться. — Понимаете, если даже вы не знаете, в кого влюблены, то влюбленность подсознательна. А лучше всего ваше подсознание выражается во снах.       — И что? — удивился Сиэль. — Что-нибудь выяснил?       Но Себастьян лишь поджал губы и покачал головой.       — Тогда уйди из моей спальни, демон. Стоишь надо мной, как извращенец.       Дело не в том, что Сиэлю все равно или он хотел скрыть этот просчет, как будто его не существовало, просто… Как оказалось, он относился к этому таким же извращенным образом, каким относился и ко всему, что человечество превозносит. Едва ли это было любовью, кажется, с ней у него пути совсем не сходятся.       Себастьян был озабочен этим вопросом и смотрел еще пристальнее, дышал еще ближе и напрягался еще больше, как только слышался кашель. У дворецкого на руках цвела чужая кровь и слюна, когда приступ обострялся и заставлял падать на колени, а демону приходилось растерянно придерживать Сиэля и сжимать в руках окровавленные лепестки.       Тогда страдали не только внутренности Сиэля, но и лесные массивы в ближайших милях — Себастьян упивался возможностью сломать хотя бы несчастное дерево, коль к остальному тянуться было непозволительно.       Иногда дело было в том, что Себастьян был слишком вовлеченным и активным для того, кто пресытился миром. И в местах, где стоило бы покачать головой или устало вздохнуть, он проявлял себя демоном. Когда с ним ворковали на приемах дамы, он не отводил в сторону сытый взгляд, а принимал участие в этих играх, словно ища подтверждение собственному превосходству. Дамы редко могли оставаться хладнокровными с ним. Только в эти моменты его осаждали мгновенно: печать на руке отзывалась болью, потому что Сиэль давился цветами где-то за стенами, пытаясь не попасться на глаза гостям. Так вырывали росток, что усиленно пытался пробиться даже из-под брусчатки и дотянуться к свету солнца.       Когда Себастьян устал прислушиваться к каждому шороху в чужой спальне на другом этаже, Сиэлю предстала удивительная картина. Демон изучал труды философов, посвященные любви, а затем начал проводить с господином беседы.       — Милорд, если вы влюблены до такой степени, что кашляете цветами, то это невозможно не заметить. Вы ведь знаете, кого любите?       — Я не имею понятия. Ты что, всерьез думаешь, что я намереваюсь умереть?       — Только лишь предположение. Как можно не понимать, кого вы любите?       — Не собираюсь слышать это от демона. Ищи решение, Себастьян, а не задавай одни и те же вопросы сто раз. Или мой дворецкий не в силах с этим справиться?       — Что вы, — тогда демон даже не усмехался, только лишь шепотом повторял: — Что вы…       Надолго его не хватило. На следующий день Себастьян успел прочитать еще с сотню учений о любви и начал допрашивать более обстоятельно:       — Милорд, у меня есть одно подозрение. Могу я задать вам вопрос? — Сиэль кивал отвлеченно, но этого было достаточно для демона. — Если бы вам пришлось кого-нибудь поцеловать, кого бы вы выбрали?       После такого оставаться равнодушным было сложно, приходилось уделять Себастьяну все внимание. Но Сиэль лишь задумчиво пожимал плечами:       — Кто был бы рядом, того бы и поцеловал.       — Вы не отказались.       — Что?       — Вы не отказались от поцелуя. Значит, есть человек, с которым поцелуй для вас приемлем?       — По-моему, мы говорим о разных вещах.       Тогда Себастьян сводил брови, будто ему было жаль приходить к такому выводу, и голос его звучал более глухим, чем обычно:       — Милорд, с кем бы вы переспали, если бы пришлось?       И его выдворяли с криками, укрывая тысячами оскорблений поверх сотни проклятий.       От отчаяния до ярости два шага — и Себастьян с особой ненавистью отрубал рыбе голову, когда готовил. Сколько бы он ни пытался понять человеческие чувства, все сводилось к нулю. Раньше об этом и думать не приходилось, а сейчас ни одна книга не даст ему ответов.       — Что будет, когда все закончится? — дрожащим голосом спрашивал Финни, когда тишина затягивалась.       Его перебивала Мэйлин:       — Не говори так! Ничего не закончится. Господин… справится, так ведь?       — Что же за девушка такая, что смогла его отвергнуть? — недоумевал Бард.       — Я слышал, что когда умирает господин, слуги переходят во владение ближайших родственников.       — Это мы, получается, будем у леди Элизабет служить?       — Видимо… Если нас не уволят в первый же день…       — А ведь и впрямь, — Бард обращал внимание на Себастьяна, молча нарезающего овощи. — Леди Мидфорд вряд ли будет прощать нам уничтожение поместья, да? Она даже Себастьяна не жалует.       — Мистер Себастьян, вероятно, сможет найти себе место работы получше. Такой дворецкий всем нужен.       В этот момент стук ножа по досточке становился громче, но не слушать не получалось.       — Я не хочу прощаться с господином и мистером Себастьяном, — признавался Финни.       И они тихо плакали под стук разделочного ножа.       — Себастьян, — хмуро интересовался Бард. — Господин не делился… своими планами?       — Нет.       — И ты не спрашивал?       — Нет.       — Почему ты ведешь себя так, будто тебе все равно?       Тогда стук ножа прекращался. И Себастьян молчал, потому что еще ночью убил трех человек с приема, которые прикасались к господину. Дело не в том, что он был голоден или жаждал крови, просто была глупая надежда, что их смерть изменит положение дел. Но приходилось лишь наблюдать за очередным приступом Сиэля и чувствовать, как тот сжимает свои тонкие пальцы на его предплечьях от боли. Себастьян проигрывал. Отчаянно и очень, очень плохо.       Затем все стало известно леди Элизабет, потому что кашель участился и сдерживать его получалось дурно. Кажется, Себастьян впервые видел настолько ярко выраженную ненависть, сплетенную с чистым, горьким сочувствием. Она рыдала в его плечо не меньше получаса, пока приступ не повторился и Себастьян не уговорил оставить господина в покое.       Тогда Сиэль выглядел особенно плохо, и демон беспокойно смотрел на его тело в полуобморочном состоянии, желая убить все человечество, лишь бы розы перестали терзать и так истерзанный сосуд души. Себастьян, похоже, становился одержим — но пока еще безболезненно.       Когда Сиэль внезапно пришел на кухню, пока Себастьян был занят готовкой, а слуги снова обсуждали дальнейшую жизнь, ситуация приобрела особенно скверный оборот. Потому что Сиэль невнятно хрипел, а печать на руке демона прожигала насквозь всю сущность. Он впервые узнал, каков на вкус собственный страх. Сиэль задыхался, потому что бутоны цветов перекрывали дыхательные пути, и даже не смог позвать его.       Когда розы осыпались на пол, печать контракта перестала чудовищно реветь, а обессиленный Сиэль в его руках пытался восстановить дыхание, Себастьян понял, что едва не потерял все. Из-за проклятых роз.       — Господин, — он потерянно стискивал чужой пиджак. — Вам нужно отдохнуть…       В тот день был сметен весь лес.       Сиэль его отчитывал хриплым голосом, говоря о каком-то вреде природе, внимании со стороны власти и сказал, что теперь Себастьян будет вынужден работать за сотню деревьев и заниматься фотосинтезом. Демону впервые было настолько плевать.       — Ты абсолютно безнадежен.       Себастьян беспомощен. Потому что ни Бог, ни Дьявол не в силах привязать сердце человека в истинном значении этого слова. Кем бы ни оказался загадочный возлюбленный, Себастьян проиграл.       Сиэль, хотя и учился дышать правильно, тоже проигрывал.       — Расскажите мне.       — Нечего.       Себастьян приносит завтрак, пытаясь выглядеть все тем же образом, но идеальный дворецкий не выглядит так безобразно плохо.       — Расскажите.       — Нет.       — Пожалуйста.       — Даже если бы я хотел — мне нечего тебе рассказывать.       Тогда Себастьяна начинала брать злость:       — Так попытайтесь понять, кого вы, черт побери, любите, пока не сдохли в этих цветах!       — Не смей орать на меня, — блеск в глазах Сиэля становился особенно острым. Так бы сверкала секира в свете факелов, занесенная, чтобы отсечь голову от тела. — Даже если мы узнаем, кого я люблю, что тебе это даст?       Себастьяну осточертело ощущать себя настолько нестабильным: взбудораженным, напряженным, готовым в любое мгновение сорваться с места, как только слышится свистящий вдох господина, где бы он ни был. Он научился определять звуки, предшествующие кашлю, и оказывался рядом еще до начала приступа. Но не мог помочь. Вопрос Сиэля — игра на и так натянутых струнах, что вот-вот порвутся.       — Милорд, — слишком тихо и спокойно говорил Себастьян, но напряжение между ними достигло критической точки. — Я убью всех, кого вы знаете, если вы не скажете, кого вы любите.       — Начни с себя.       Тогда страдали не лесные массивы, но уже поместье.       Затем Сиэля стала брать лихорадка. Если Себастьян умел бояться, то это — абсолютный пик его умения. Слуги ни на секунду не отходили от кровати господина, засыпали на полу, опираясь друг на друга, но не покидали пределов спальни. Себастьян следил за каждым микродвижением разгоряченного тела, реагировал на каждое вздрагивание, каждые десять минут проверяя температуру. Она не спадала. И Себастьян, на коленях сидящий перед кроватью, все еще оставался бессильным. Слушал, как Сиэль задыхается, пытаясь отхаркать лепестки роз или собственную кровь, сжимал его руку и очень-очень долго молчал.       — Мне холодно, Себастьян… — хрипел Сиэль, дрожа всем телом.       Его температура достигала тридцати восьми, но еще не превышала тридцати восьми и пяти, однако… Себастьян чувствовал каждую клетку его тела. И каждая ревела. Господину было плохо до боли, а дворецкий — только сжимал его руку. Он пытался согреть его, насколько это позволяла демоническая сущность. Она делала все возможное.       И Сиэль сворачивался, приникая ближе к его руке, потому что от нее было тепло. Так тепло…       Но Себастьян был безоружен перед цветами, когда те устилали пол у его ног. О боже, боже, все в крови. О боже, боже, боже, боже, боже…       Все в крови.       Это осознание звучало внутри. Гипнотизировало, парализовывало, оплетало, лишая всех сил. И Себастьян только мог повторять имя Божье, как наигрубейшее из ругательств. Но он шептал. Только шептал. О боже, боже, боже, боже, боже… Рефреном.       Посмешище.       — Себа…стья… — Сиэль метался в постели, но не мог говорить полноценно. Звуки тонули в его вдохах, а слуги — в слезах. — Больно… Се…бас…       Себастьян тоже не мог говорить полноценно, и его шепот больше не отливал никакими эмоциями:       — Мне тоже, господин.       Все было так плохо. Рассудок демона помутнился до помешательства: жизнь голодной твари всегда сосредотачивалась на еде, но еще никогда — на человеке. А Себастьян внимал каждому вздоху, каждому слову, каждому движению. И каждому лепестку розы, падающему на кровать. О боже, боже, боже…       Иногда сюда приходила чета Мидфордов, и леди Элизабет, которая все еще таила обиду на жениха за любовь к другому человеку, ревела вместе со всей семьей.       — Себастьян, неужели ты ничего не можешь сделать?! — она смотрела на дворецкого, но вряд ли контролировала эмоции во взгляде.       Он видел и злость, и боль, и мольбу, и требование.       — Элизабет! — Френсис, стирая слезы, оставалась неподвластной безрассудству и слабостям. — Прекрати. С этим никто ничего не сможет сделать.       — Но как же… — и Элизабет заливалась ревом еще сильнее, хватая Сиэля за руку. Господин был почти без сознания, а Себастьян, кажется, без рассудка. Он выжил из ума.       Но если вышло сойти с ума, то, быть может, сойдет и с рук?       — Он не знает, кто это, — бесцветно рассказывал Себастьян.       — Конечно не знает! — леди Элизабет же к уговорам разума была глуха, поэтому кричала исключительно сердечно. — Он к своим эмоциям вообще никогда не прислушивается! Он же, наверное, даже не понимает, что такое любить!       — Элизабет! Прекрати немедленно!       Себастьян склонял голову. И вправду. Господин так долго подавлял все человеческие эмоции, что наверняка перестал вообще понимать, что чувствует. И чувствует ли в целом. Сиэль пытался заглушить неотделимое, и у него это получилось. Вот только чувства не исчезли. И Сиэль так долго их игнорировал, что в итоге разучился слышать.       Господин действительно не знал.       Человеческое тело… Себастьян кладет голову на кровать, не поднимаясь с колен, и вдыхает. Запах крови, роз, порошка и Сиэля. Что теперь?       Сиэль стал тем, кем Себастьян хотел его видеть. Но, кажется, дело не в том, что хочет Себастьян.       Сиэлю не хватает кое-чего, и он не о любви. Он о человечности. Он о пощаде.       К себе — в первую очередь.       У Себастьяна не переставало биться сердце, когда он отлучился от господина на семь часов ровно. Пришлось прошерстить полмира в поисках флакона с горькой светло-зеленой жидкостью. Себастьян не знал, получится ли, когда осторожно вливал содержимое в Сиэля, но больше не мог сидеть и ждать.       «Снадобье поможет, но лишь временно. Не больше недели».       Господин пришел в сознание в середине ночи и оказался удивлен, увидев спящих друг на друге слуг и Себастьяна. Он ничего не сказал о руке, которой Себастьян держал его ладонь, и лишь прохрипел:       — Что ты?..       — Снадобье, господин.       — Как?..       — Как и подобает дворецкому семьи Фантомхайв.       Больше они не обронили ни слова до самого утра. Сиэль успел выспаться. Наутро принял сотни литров слез и чуть меньше возгласов радости, а после разрешил слугам взять выходной на день, чтобы нормально выспаться.       — И каким образом ты достал эту дрянь?       — Обменял у одного лекаря.       — На что?       — На корень мандрагоры, акульи зубы и несколько десятков красных камелий.       — Специфичные вкусы у твоего лекаря.       — Пожалуй.       Было так сложно говорить. Так сложно молчать. И так сложно слышать.       Сиэлю было до скрежета зубов непривычно слышать дыхание Себастьяна, а затем Себастьян превзошел все ожидания, когда заявился рано утром на следующий день. Три секунды опоздания.       — Милорд, сегодня по расписанию у вас одно занятие. Со мной.       — М? Надеюсь, не скрипка?       — Нет. Это… своеобразное занятие.       — С тобой любое занятие своеобразное.       — Сочту за комплимент.       — А не стоило.       Сегодня праздник кислорода — и Себастьян вздыхает полной грудью. Исцеление — не порок, но он все еще может попытаться.