Сердце на гильотину

      Сегодня Себастьян учил его говорить не с обществом аристократов, а с собой. И, кажется, эта дисциплина Сиэлю давалась с особым трудом.       — Какая чушь. Зачем мы вообще этим занимаемся?       — Чтобы вы научились понимать себя.       — И с каких пор тебе это важно? — Сиэль бросал полный скептицизма взгляд, а Себастьян тяжело вздыхал. — Бесполезно. Совершить месть за эту неделю будет легче.       Себастьян никогда не страдал невнимательностью, и в последнее время его взор стал только острее в отношении господина. Подметить то, как глаза Сиэля устремляются вниз, к кольцу на большом пальце, или как опускаются его плечи — нетрудно. Господин закрывался. Предавался воспоминаниям шестилетней давности о бушующем пламени и обугленных, расплавленных, как восковые куклы, телах. Даже от полностью сгоревшего остается пепел и зола. Ничто не исчезает бесследно.       — Господин. Что вы сейчас ощущаете?       Сиэль резким движением поднимал голову, точно взятый с поличным преступник, и полностью отсекал груз в виде подступающих чувств. Нет. Не так.       — Раздражение.       — Почему?       — Ты меня раздражаешь.       Себастьян прикрывал глаза. Что ж, должно быть, это тоже успех?..       — Хорошо, — решая не лезть в дебри раньше времени, демон сосредотачивался на предоставленной информации. — И как вы определяете, что это раздражение?       — Да что за дурацкие вопросы? Раздражение даже ты испытывать способен, почему я должен объяснять это…       Себастьяну, на самом деле, это нравилось не намного больше. Учить человека слушать свои эмоции и понимать чувства, будучи бездушной тварью, — удовольствие сомнительное. Слишком неблагодарная и благородная работа для исчадия ада.       В нем терпения — как океанской воды, но даже это количество не безгранично. В груди тлело желание прижать паршивца к стене и, если не сожрать душу, то хотя бы сделать вид, чтобы драгоценный господин вспомнил о том, кто на самом деле его дворецкий. Но разыгрывать приходилось жалкого принца в услужении, готового терпеть любой каприз.       — Милорд, вы делаете это не для меня. Вы должны научиться разбираться в собственных чувствах.       — Себастьян, ты вообще последний, с кем я хочу обсуждать свои чувства.       Их раздражение — более чем взаимно, но, кажется, Себастьян ощущал еще что-то.       — Вот как. Хорошо. Вам будет легче, если на моем месте будет кто-то из слуг? Или, может, кто-либо еще?       — Мне будет легче, если ты перестанешь донимать меня с этой чушью. У меня есть более важные дела.       — Милорд, если вы не скажете, кто устроит вас больше, я буду вынужден продолжить самостоятельно.       Иногда Сиэлю надоедало — и он молча уходил, пользуясь положением. Господин не раскрывался перед ним и ни на минуту не позволял себе ослабить защиту, поэтому… Себастьяну пришлось обратиться к слугам.       Сразу после подъема, когда их рабочий день только начинался, Финни оказался обременен особенным, невыразимо важным заданием. Хотя Себастьян сопроводил его необходимыми инструкциями, он сомневался, что они понадобятся. В конце концов, его теоретический подход не сравнится с абсолютно человеческим, чистым пониманием. Финни знал об эмоциях куда больше.       — Думаешь, господин расскажет ему? — Бард, смотря на удаляющегося садовника, плотно зажимал сигарету между губ. — Если он даже с тобой молчит…       — Возможно, господину будет проще. Они с Финни почти одного возраста.       — Мы с тобой тоже почти одного возраста, но не секретничаем же.       Себастьяна шутливо ткнули в плечо, однако тот лишь отмахнулся и принялся готовить завтрак.       К вечеру Финни вернулся с дурными новостями: милорд даже говорить об этом не хотел. А когда он разоткровенничался и расплакался, вспоминая про птичку, так его и вовсе отослали работать.       Истлевшая надежда на разговор окончательно обезоружила Себастьяна. Неужели он отсрочил смерть, чтобы ничего не сделать?       Ночью за кухонным столом у Себастьяна и Барда состоялся диалог. Повару не спалось, дворецкому подавно.       — Что ты будешь делать после… ну, ты понимаешь?       — Не знаю, — сознавался Себастьян. — Даже думать не хочу. Как дворецкий я обязан все исправить.       — Знаешь, есть вещи, которые никому не под силу. Когда я потерял жену с дочкой, я тоже думал, что больше не смогу жить. Но теперь я тут.       — Не думаю, что найдется кто-то еще, кому я смогу служить.       — Вот уж не думал, что ты способен на сантименты, — усмехался Бард. — Тебе в любое поместье открыты двери. А нам… Я даже курицу запекать не умею.       — Я тоже не умел, — Себастьян слабо улыбался. — Когда я стал служить у господина, оказалось, что я абсолютно не умею готовить. Приходилось учиться.       — Ты? Не умел?       Диалог был вязким, каким-то беспричинно тихим и откровенным, Себастьяну даже удалось на мгновение забыть о нависающей угрозе. И ему любезнейшим образом напомнили. Утром.       Когда после ужина каждый принялся за работу, удар пришелся точечно и очень, очень остро. Слуги были нелепы и неуклюжи с перебором, все поместье стояло вверх дном. Себастьян с непониманием осматривал сожженную кухню, разбитые тарелки и выстроенных по струнке слуг, готовых к выговору.       — Это действительно то, что вы хотели сделать в последние дни своей службы?       Такая форма диалога — крайняя мера. Себастьян понимал, потому что сам не мог даже думать о том, достаточно ли полной была его служба эти годы, если в конце концов все закончится так? И понимал, почему слуги тускнели и опускали взгляд. Знать, что твой дом вот-вот сгорит и не иметь возможности воспрепятствовать этому, — апогей удела беспомощных.       — От вас никакого толку. Идемте.       Библиотека требовала тщательной уборки и ревизии. Водрузив Мэйлин на стремянку, Себастьян наказал снимать книги и передавать ему вниз. Финни и Бард занимались остальными полками. Себастьян не был уверен, боялась ли Мэйлин высоты, и не понимал, ее ноги дрожали от страха сорваться или страха того, что Себастьян увидит подъюбник. К сожалению, от Агни Себастьян так и не научился обращать внимание на людей и использовать их умения по назначению.       Когда дверь в библиотеку с тихим скрипом открылась, Мэйлин брала в руки уже седьмую книгу.       — Себастьян.       — Милорд? — Себастьян удивился и поспешил обернуться к господину.       И в этот момент он не думал о том, что даже легкий испуг может породить такой хаос. Мэйлин, и так стоящая на лестнице нетвердо, испуганно встрепенулась и вместе со стопкой книг полетела прямо вниз, где по счастливой случайности стоял Себастьян.       Себастьян тяжело вздохнул и свел брови. Кажется, быть для слуг безопасной зоной падения войдет у него в привычку.       А вот для Мэйлин лежать на дворецком не было привычным. Именно поэтому она, растерянная и красная до кончиков ушей, только больше заплутала, пытаясь с него подняться.       Не понадобилось. Потому что Себастьяну любезно напомнили, что время не столь длинное, как он привык.       Потому что Сиэль, вдруг разразившийся жутким кашлем, снова пах кровью и цветами.       — Господин! — это был взволнованный крик Барда.       Его солдатская закалка душила панику и оцепенение на самом зарождении, только поэтому он успел поймать Сиэля. Тот, кажется, окровавленными цветами уже не кашлял, а рвал. И эти непозволительные демону секунды промедления, простого наблюдения за расцветшими розами, утопленными в крови, привели к одному смешному выводу: Себастьян действительно забылся. Заигрался и опоздал.       Он не помнил, насколько грубыми и неосторожными были его руки, когда он скидывал с себя горничную и бросался к господину, но помнил, насколько дрожащими и холодными они были, когда он вытаскивал цветы из чужой глотки, чтобы вернуть возможность дышать. Не помнил, какими сильными были удары Барда и какими громкими были крики Финни, которые пытались привести дворецкого в чувства, но помнил, какой отчаянной была хватка тонких пальцев на предплечьях и какими сиплыми были вдохи Сиэля, который глоткой ощущал каждый острый шип проклятых роз.       Себастьян действительно забылся, насколько он бессилен и бесполезен.       И тогда Себастьян проклинал имя Дьявола, потому что неразделенная любовь, выращивающая цветы внутри тела, не могла быть делом рук Бога. Демон становился одержим — и на этот раз очень, очень болезненно.       И вместе со слугами славил Бога, когда приступ заканчивался, а сердце Сиэля еще билось. У господина были ледяные руки, окровавленные губы и притупленный взгляд, и дворецкий прикрывал глаза, держа в руках истощенное тело. Еще не конец.       Тогда он еще не понял важнейшего. Конец наступил, и наступил задолго до этого дня.       Пока Сиэль дышал ему в шею, Себастьян нес его в спальню и думал о том, что еще никогда чье-то дыхание не имело для него настолько большого значения. На его руках умирали люди, когда цветы разрывали их легкие и расцарапывали гортань, но они никогда не были его контракторами. Его контракторы не доживали до этого.       Смотря на кровь Сиэля, запятнавшую их обоих, он думал, что предпочел бы увидеть сотню таких же смертей от ханахаки, чем еще хоть один приступ господина. Обещанная неделя не прошла. Почему же так рано?..       — Мне приготовить ванну, господин?       Широко распахнутые глаза Сиэля и их же неверящий взгляд, когда Себастьян опустил господина на кровать, растревожили еще сильнее:       — В чем дело?       Проморгался. Открестился. Снова закрылся.       Себастьян перехватил его запястье, когда Сиэль покачал головой, и приблизился в неоправданной угрозе:       — Вы ведь что-то поняли? Рассказывайте.       — Т… — возмущение Сиэля прервалось, не успев начаться.       Снова кашель, отпечатавшийся кровью на их руках. Глотка исцарапана шипами. Больше Себастьян не услышит ответа при всем желании.       Его стеклянный взгляд, устремленный на свежие алые следы, перестал излучать даже злость.       Леди Элизабет, приехавшая вместе с семьей в поместье, перестала даже пытаться изображать из себя дитя солнца. Она была задумчива и необыкновенно серьезна для кого-то, кем ее привыкли видеть. Ей бы в руки клинки. Была бы ледяная, металлическая красота.       — Леди Элизабет, — он поклонялся, но, верно, без должной исполнительности. — Юному господину стало хуже. Я не уверен, что могу пустить вас к нему.       — Себастьян, — она улыбалась, но так безрадостно, будто с эшафота. — Если ты ничего не можешь сделать, не останавливай хотя бы меня. Мне просто надо поговорить.       Себастьян отвел взгляд. Ничего не может сделать? Или сдался?       — Он не сможет говорить, — мимолетно дрогнувшие плечи остались незамеченными. Наверное.       — И не нужно. Просто оставь нас, пожалуйста.       Не будь Себастьян под таким впечатлением от вчерашнего приступа — не согласился бы ни за что. Но он до сих пор надеялся. Может быть, господину будет легче говорить об эмоциях с тем человеком, кто их не гнушается.       А вот прочие Мидфорды планы на разговор имели совсем другие.       — Себастьян, — Фрэнсис, не обратившая внимания даже на прическу, тоже была окутана гнетущей энергией. — Сиэль не занимался завещанием?       — Думаю, нет. Я бы был в курсе.       — Значит, вы перейдете в наши владения… Я понимаю, что это не совсем уместно, но… Вы хотите этого?       — Мы можем отпустить вас, если вы того желаете, — дополнил старший Мидфорд, кладя голову на переплетенные пальцы. Себастьян отвернулся.       Слуги, неудобно замолчавшие, вынудили говорить старшего дворецкого.       — Я полагаю, что нам всем больше некуда идти, — скрипучий, но сохраняющий твердость голос Танаки озадачивал. Как он может говорить так непринужденно? Себастьян теперь тоже не знал. Об этом? Так?       — Себастьян. Уверена, тебя на служение кто угодно возьмет. Ты останешься или…?       — Миледи, — Себастьян склонился. — На данный момент я дворецкий только семьи Фантомхайв, и даже думать о том, чтобы покинуть службу, мне непозволительно. Я принадлежу своему господину, и только он вправе решать, куда я пойду.       — И что ты собираешься делать, когда он умрет? — таким голосом к нему мог обращаться лишь Эдвард. Он тоже был на взводе. С господином они ладили своеобразно, но не были чужими.       Себастьян улыбнулся:       — Если мой господин умрет первее меня, разве смогу я называть себя дворецким?       — Ясно, — усмехнувшись, парень отвернулся, — дворецкий до мозга костей.       На самом деле, Сиэль не боялся истины (во всяком случае не больше, чем смерти). Потому Себастьян действительно верил, что все получится, если приложить достаточно усилий. Факт того, что его господин позволил себе настолько сильные чувства, зная о неизбежности расплаты, был отвратителен, но не так, как приближающаяся кончина. Портила ли эта любовь душу? Едва ли. Ненавидел ли ее Себастьян? О, еще как.       Леди Элизабет с господином спустились не меньше, чем через час. И Себастьян, услужливо наливающий гостям чай, был вынужден отставить в сторону обязанности.       — Милорд, почему вы?..       О, Себастьян, похоже, тоже стремился опорочить имя семьи Фантомхайв. Тянулся так, будто господин уже неспособен и стоять. Сиэль ударил его по рукам, весьма резко и хлестко, но не оставил времени недоумевать. Тут же пошатнулся и прикрыл рот, издавая странный звук.       В этот раз Себастьян подхватывал без сопротивления, виной, вероятно, лишь приступа.       — Сиэль! — Элизабет подхватывала следом.       Чета Мидфордов, беспокойно поднявшаяся на ноги, и обступившие слуги — еще целый фланг. Господин, на самом деле, не зашелся в приступе, лишь мимолетный кашель. Что не умаляло боли. Все та же хватка исхудавших пальцев на черной ткани фрака и все те же красные разводы на ладонях.       — Милорд, вам нужно вернуться в кровать… — Себастьян проводил своей ладонью по кровавым следам, стирая их перчаткой.       Ответ во взгляде Сиэля, который он поднял на дворецкого, был достаточно читаемым.       — Возвращайся, Сиэль, — вступалась Элизабет. — Мы уже уезжаем. Все хорошо.       — Тебе вообще нельзя было подниматься, — Фрэнсис укоризненно прищуривалась. — Зачем ты встал? Элизабет, это твоя идея?       — Мама! И вовсе нет!       — Мы еще приедем в ближайшие дни, — Алексис гладил Сиэля по голове, однако Себастьян замечал движение в сторону и отводил чужую руку.       — Не стоит.       Выпрямившись в полный рост, Себастьян уважительно поклонился.       — С вашего позволения, я отведу господина в спальню.       Если возражения и были, то были лишь от Сиэля. Но и он был в проигрышном положении против семьи Мидфордов вкупе со слугами.       Когда господин оказался снова в кровати, Себастьян поспешил выпроводить гостей. И никогда бы не подумал, что может быть благодарен им так сильно.       — Себастьян, — Элизабет обратилась к нему перед самым отъездом. — Он понял, кто это.       — Понял?       — Да, — ему улыбнулись. — Он не сказал мне, правда, он бы и не смог, но он понял. Больше я, наверное, помочь не смогу.       — Леди Элизабет, прошу вас, вы уже сделали больше, чем представляете. Спасибо. Дальше я справлюсь.       — Пожалуйста, — она отвела потускневший взгляд в сторону. — Не дай ему умереть. Любой ценой.       — Всенепременно, — он поклонился. — Я сделаю все, чтобы помочь ему.       Ах, истоки демонов — ложь. Себастьян в ней так хорошо преуспевал.       Когда он вернулся в поместье, господин уже был в кабинете. Сошлись они на постельном режиме или нет, Сиэль все равно редко соблюдал рекомендации демона, поэтому Себастьян лишь устало вздохнул, застав его за рабочим столом. Все-таки первостепенным сейчас был даже не разговор о медицинских показаниях.       — Я полагаю, что готов узнать ваш ответ, — демон впервые за долгое время усмехнулся со свойственной ему издевкой. Информация все еще на руках Сиэля, но с подобными нюансами справится даже он.       Сиэль же не обратил внимания. Выудив из бумажной стопки чистый лист, он схватился за перо и стал выводить предложение.       «Ты можешь вылечить мою глотку?» — прочел Себастьян на протянутом ему письме.       — Если вы прикажете. Но лишь до первого приступа, мой господин.       Сиэль с готовностью кивнул, правда, тут же кинул укоризненный взгляд за дурную шутку. Себастьян улыбнулся во все очарование.       — Это можно считать за приказ?       Пока Сиэль не вылил на него чернильницу, Себастьян принялся за работу.       — Итак?       Сиэль, сплюнув на пол сгустки слюны и крови, прокашлялся и подал голос. Он был. Себастьян бесполезен, но, пожалуй, не во всем.       В любом случае, от этого немного толку.       Все уже решено.       Сиэль бросал взгляд на окно, за которым сгущались тучи, а затем переводил его на Себастьяна. Его выжидающий, упрямый силуэт, тенью возвышающийся над глупым человечишкой в большом кресле… ускользал. Отдалялся и исчезал с каждым новым лепестком розы в легких. Время поджимало.       Это чувствовал и демон.       — Не молчите, господин.       У Себастьяна нехватка опыта в человеческих беседах, у Сиэля — в анализе собственных чувств, а на двоих у них невосполнимая пропасть в ведении прямых диалогов. Разговор о чувствах? Продиктованный кровью и смертью. Кажется, они оба улавливали иронию в том, что Сиэлю пришлось лечь на алтарь, чтобы его чувства приобрели хоть какое-то значение.       Сиэль не искал любви. Впрочем, прийти к осознанию, что иначе человек не живет, у него бы уже не вышло.       — Что же леди Элизабет сказала такого, чего не говорили мы?       Сиэль прикрыл глаза и, кажется, даже улыбнулся. Он не искрился от радости, не был счастлив, а улыбка — вызывающе пустая. Они в круговерти печали, а здесь — ее самая суть.       — Думаю, это уже не имеет значения. Мы все равно обречены.       Себастьян уже не злился. Даже не раздражался. Он лишь склонял голову и уточнял:       — Это я, господин?       — И давно ты знаешь? — Сиэль тоже не злился.       Он нездорово спокоен и доволен в этой ситуации, но его лицо пятнала горечь. Она сочилась сквозь улыбку, прищур глаз и была похожа на невидимые кровоподтеки. Господин не сбегал и не кричал, уличенный в бесстыдстве и пойманный на месте преступления. Верно, эти чувства принадлежали Сиэлю Фантомхайву, но никогда не имели ничего общего с графом Сиэлем Фантомхайвом.       — Не знал, — Себастьян тоже отворачивался. — Это было моим первым предположением, но вы тогда его опровергнули, да и не выглядели совсем так, будто питаете ко мне чувства. Однако вчера, после приступа, я вернулся к этой идее. Слишком рано спало действие снадобья. И кашель подступил именно тогда, когда на меня свалилась Мэйлин. Я подумал, что его спровоцировали какие-то смежные чувства, например, ревность. Но, знаете, будь это вина Мэйлин, было бы забавнее.       Сиэль усмехнулся, скрестив ноги.       — Поверь, я бы тоже предпочел, чтобы вместо тебя это была какая-нибудь леди с бала. Но имеем то, что имеем.       Себастьян больше не выглядел хоть сколько-нибудь веселым. И брал слишком долгие паузы перед каждой своей фразой, будто пытаясь захватить достаточно воздуха перед погружением на глубину.       — Как вы поняли, что это я?       — Стараниями Элизабет, — поднявшись с кресла, Сиэль отошел к окну. — Кажется, ты спрашивал, что сделала она, чего не сделали вы. Дала понять, что любовь не окрыляет, — достаточный ответ?       Он с шутливой полуулыбкой посмотрел на Себастьяна через плечо, но тот его потехи не разделял.       — Она просто смотрела шире. Помнишь, с какими вопросами вы все ко мне подходили? Неудивительно, что все мимо. Неужели ты правда думал, что я могу любить, как нормальный человек? — смех, насквозь фальшивый, дополнял выставку эмоций. Они вычурны и театральны, так же искусственны, как и весь их образ жизни. Но и они сейчас лишние, поэтому Сиэль, заметив абсолютно пустое выражение лица Себастьяна, также вернулся к безразличию. — Кроме шуток. Она действительно не так глупа, как ты думаешь. И знает, что любовь не дарит эйфорию одним своим существованием. Ты ведь даже не представляешь, что это? Это не было доверием, уж тебе я доверяю меньше всего. Я не чувствовал себя рядом с тобой счастливым и тем более свободным. Я не хотел, чтобы ты меня нагнул и взял, как последнюю шлюху. Я не хотел видеть тебя рядом с собой постоянно. Я бы не отдал за тебя жизнь и никогда бы не посчитал твои интересы важнее своих. Сначала мы даже думали, что, возможно, любовь есть ненависть или раздражение. Но это бы значило, что я люблю тех ублюдков, которые убили мою семью, а ты питаешь любовь ко всему миру. Видишь ли, книжная любовь и любовь, воспеваемая философами, имеет мало чего общего с реальностью. Но не бери в голову, все это лирика. Как думаешь, Себастьян, что все-таки неотъемлемо у любви?       Дворецкий встретился с холодным, серьезным взглядом господина — и усмехнулся. Боже-боже, и почему шестнадцатилетнее дитя до сих пор могло заставлять его чувствовать себя глупым и неразумным насекомым?       — Я не представляю, милорд. Демоны не умеют любить.       — Знаю, — горечь искривила губы Сиэля следом. — Я тоже не представляю. Но тогда Элизабет сказала ответить на три вопроса. Кого бы я хотел видеть перед смертью. Чье исчезновение я не вынесу. И кому позволю то, что не позволю никому другому. Первые два вопроса не были сложными, в конце концов, моя жизнь буквально зависит от тебя. Но третий…       Странная пауза, взятая Сиэлем, повисла между ними и растворялась в голове дребезжанием, словно натянутая струна.       — Вы ответили на него? — Себастьян не знал, хотел ли знать ответ.       Сиэль не знал, хотел ли отвечать, но, кажется, это было очевидно уже давно. Они оба знают ответ, но облечь его в слова удивительно трудно.       — Да. Это было не так сложно, на самом деле. Ты ведь единственный, кому я позволю убить меня.       Себастьяну не требовался кислород, а Сиэлю не требовалась передышка, но они оба вздохнули, потому что, кажется, конец обрел словесную форму. Перетек из абстрактной, эфирной вязи в материальное, зафиксированное явление. Он уже тут.       Говорить очевидное сегодня было нормально. Себастьян не смог бы солгать, а Сиэль не смог бы принять ложь, поэтому все хорошо. Они оба знали, к чему все идет.       Дело не в том, что Сиэль полностью предан своей судьбе, но и в том, что его любовь не была светлой. Она не дарила покоя и безопасности, лишь надевала дополнительные цепи и грубо раздирала изнутри. Иначе быть не могло.       — Демоны не умеют любить, господин, — Себастьян повторял сказанное, потому что не мог опустить это. Он в порядке. И вряд ли изменил бы что-то.       Казалось, кровь успела запятнать даже синеву в глазах: краски сгустились в единой палитре, и теперь цвет отдавал ультрамариновым. Демон был потрясающе слеп в отношении контрактора, что являлось нормой вещей. Почему же все сложилось так ненормально?       — Я не смогу полюбить Вас.       И он не знал, почему этот ответ Сиэля устраивал больше, чем ответное признание.       — Я могу быть одержим Вами. Я могу желать Вас так, как Вы себе и не представляете. Я могу помешаться на Вас настолько, что даже забуду о Вашей душе. Могу даже сойти с ума и возжелать Вас настолько, что все остальное потеряет значение. Но я не смогу полюбить Вас.       Себастьян не отводил от него взгляда, а Сиэль вовсе не выглядел так, будто ему разбивают сердце. Он открыл глаза, в которых металось веселье напополам со смирением, и выдохнул.       — Разве я этого прошу? Знаешь, Себастьян, думаю, вся ирония в том, что безответная любовь и есть мой удел. Элизабет безответно влюблена в меня. Я безответно влюблен в тебя. Мне кажется, даже моя любовь к родителям была в какой-то мере безответной. Я успел привыкнуть. Хотя мне интересно, почему ханахаки вызывает только эта форма любви. Ни родительская, ни дружеская, ни одна из них не вызывает этого.       На самом деле, Сиэлю страшно. Себастьян понимал это по тому, как много тот говорил. Правда, он не был уверен до конца, ведь это могло быть лишь последним глотком воздуха перед тем, как погрузиться на дно.       — Полагаю, — подбирать слова ему сложнее, чем обычно, — потому что эта любовь наименее чистая. Родительская, дружеская, платоническая, детская любовь — они все чисты и священны, милорд. Они предусмотрены Богом и абсолютно свободны от греха. Романтическая же любовь сопряжена с пороками. С похотью, с ревностью, с жаждой мимолетного удовольствия.       — Я понял. Достаточно.       Демону казалось, что где-то на теле остался глубокий шрам от той боли, которую доводилось испытывать во время приступов Сиэля, и прямо сейчас этот шрам снова расходился надвое. Выворачивал раны наизнанку, доставал внутренности, оставляя лишь бесконечный поток крови. Он постигал это эмпирически, и, отдай господин ему хоть сотню приказов, Себастьян не смог бы сформулировать это ни в одну словесную форму.       Все сошлось в одном моменте, и совпадение всех элементов вызывало у Сиэля смех, не наполненный ни весельем, ни радостью. Недолгий, глупый и до боли искренний.       — Мама всегда говорила мне, что человек жив, пока он любит. Смерть — ничто иное, как отсутствие любви, — в навершие делился Сиэль. — Теперь же любовь приведет меня к смерти. Чу́дно.       — Смерть — не отсутствие любви, милорд.       — Дело в том, Себастьян, что никто не знает. Ну же, что о смерти мне может поведать тот, кто ее никогда не постигнет?       Себастьян знал, что смерть — пучина неизведанности, до которой ему не добраться. Он выше земного мира, потому не мог прикоснуться ни к смерти, ни к любви. И шкала времени для него всего лишь формальность, издержки людского мира.       Это ли то, что делало его свободным от каких-либо оков? Свободным от мирского бремени, от наслаждения вешним днем и от цветов в легких?       Человек любит, и только поэтому над ним довлеет боль. Но…       Себастьян свел брови, неторопливо взялся за шторы и закрыл их, лишая кабинет дневного освещения пасмурного неба. Лишая Сиэля спасения. Демон навсегда лишен того summum bonum, к которому стремятся люди, для него не существует eudaimonia, которое они ищут. Ему неведома боль, страх смерти или давление времени. Ведь…       — Забавно, Себастьян, правда? Как бы я ни пытался отречься от чувств, я все еще человек. А ты, как бы хорошо ни отыгрывал человека, все еще демон.       У Сиэля не было времени, а у Себастьяна его в излишке. Любовь всеохватывающая, всепоглощающая, немеркнущая, неугасающая и, вопреки человеческому разуму, не имеющая никакой логики.       Сиэлю ведь тоже было невесело. Даже Себастьяна обвинить не получилось бы, что околдовал и свои демонические фокусы использовал. Преступника взяли с поличным, даже говорить не о чем. Он не угодил ни в какую паутину дьявольских манипуляций, не поддался чарам и даже не проиграл в их выдуманных сражениях ума и подлости. Сиэль вряд ли проиграл Себастьяну, но, кажется, точно проиграл себе.       Любовь Сиэля Фантомхайва полна боли, отвержения и нескончаемых поисков алхимического свода целей. Избавления от мук смерти, страха и печали. Он не искал бессмертия, бесстрашия или вечного счастья, но пребывал в неутолимой жажде найти то, что сделало бы оковы человеческого мира не такими удушающими.       И Себастьян это понимал, поэтому, увы, не ощущал к господину отвращения. А ведь так было бы легче. Проще, чем ждать смерти… Ох, из него никудышный дворецкий, не правда ли?       Им обоим нечего сказать. Полумрак топил в себе все слова, они теряли какую-либо ценность и теперь были бесполезны. Но у Сиэля, задыхающегося в рвущихся наружу цветах, и Себастьяна, одолеваемого первородной болью впервые, не осталось ничего другого. Только самые бесполезные в мире слова. Смерть к ним непреклонна, и Себастьян так скверно тонул в своем бессилии. Материальные блага, которыми он бы мог одарить хоть все население земли, никогда не имели достаточного веса вне человеческих взаимоотношений. Ни купюры, ни серебро, ни золото, ничего не удовлетворит смерть, кроме его незначительной, безликой души. В глазах смерти, увы, они все равны.       Бутафорное сердце в его груди действительно билось. Но фальшивка не способна любить, сколь бы точной ни была копия.       А затем — его пронзало насквозь ровно в цель, как вражеский меч бы победно рассекал пораженного солдата. Потому что Сиэль снова захлебывался кровью и ронял на пол увядшие розы. Любовь отвергнута.       — Нет же… — шептал Себастьян, волнительно держащий руки Сиэля, и смеялся. Он стоял на коленях и стал еще ниже, когда опустил голову на плечо господина. — Я не отвергал… Дьявол!       Ни на что другое его сущность не способна испокон веков. Любить, сохранять, спасать — удел людей, но и они ему не следуют. И Себастьян хотел сказать, что тоже любит, хотел полюбить и даже, господи прости, был бы готов шагнуть за Рубикон. Но демоны лишены их бремени. Они не умеют любить, как бы велико ни было стремление.       Что, черт возьми, неотделимо от любви и недоступно для демонов? Себастьян, сжимая в руках Сиэля, не знал. Он не понимал. Не видел отличий. Он тоже не хотел, чтобы господин его покидал, тоже позволил бы ему то, что не позволил бы никому другому. Хотел бы он видеть его перед смертью? Разумеется, если бы был способен умереть. Почему, господи, все его желания и стремления в отношении контрактора — не любовь?       Сиэль помнил, что Себастьян крайне бережно относился к его крови, поэтому его смешило то, сколько ее за это время пролилось впустую в честь демона. В этот раз приступ длился недолго, но выжимал больше соков, чем обычно. К моменту, когда Сиэль восстановил дыхание, кровью были залиты руки и его, и Себастьяна. Он поднял расфокусированный взгляд, ловя горящие таким же красным глаза, и замер. Дыхание едва ли давалось так же просто, как прежде. И ладони Себастьяна, с излишней участливостью сжимающие его собственные, этому не способствовали.       Это было тем, что смутило его еще вчера после приступа, когда дворецкий нес его в спальню и держал так крепко, будто он с минуты на минуту растворится в небытие. Они никогда не избегали близости и, разумеется, даже в какой-то мере претворили ее в рутину. Но это — не рутина. Их сливающееся дыхание, голод в глазах Себастьяна и зрительный контакт на поражение — не рутина.       И почему-то, смотря в его глаза, Сиэль был почти уверен в том, что будет делать Себастьян. Это, наверное, неправильно?       «Стой», скрежетало где-то в сознании, «Не надо». Ему ведь будет хуже.       За этой гранью нет пути назад. Даже с цветами в глотке дышать было легче, чем в считанных сантиметрах от лица демона. Израненная гортань не позволила проронить ни слова, но будь он даже в силах хоть шептать, его шепот бы растворился, сгорел, поглотился бы накаленностью того расстояния между ними. Сиэль, возможно, даже не полностью осознавал, что именно случится после. После преодоления того жалкого расстояния между ними. После необдуманного, продиктованного болью и кровью соприкосновения. После увядания всех роз. После того, как прекратится его дыхание.       Впрочем, пожалуй, он и не мог этого осознавать.       Не тогда, когда полные адского огня и нечеловеческой горечи глаза скрывались за веками, а из уст выпивали сиплый выдох. Себастьян, должно быть, просто нашел возможность попробовать его кровь на вкус, ведь ее металлический привкус оседал на губах и языке. Но, верно, Сиэля мало волновали мотивы.       Он считал, что не может быть ничего противнее, но сейчас брал сполна. Было приятно, не столько из-за самого поцелуя, сколько из-за такого неаристократического, лишенного надменности и цинизма момента. Скрытого полумраком, поделенного на двоих. До дрожи по телу. Одна лишь мысль, что они вдвоем делают, пока все остальные действительно заняты работой и могут находиться за стеной, заставляла продолжать. В конце концов, это не было противно, а Сиэль так сильно ненавидел проклятые белые розы, груз которых утяжелялся в груди. Разве можно было остановиться?       А Себастьян, кажется, и вовсе ни о чем не думал. Только целовал, голодно вкушая кровь и шумные вдохи Сиэля. Мало. Вело ли его влечение, голод, одержимость или самая отчаянная боль, но он точно был не в себе, ведь в здравом рассудке никогда бы не целовал так заполошно и ни за что бы не скользил этими поцелуями вниз, к господской шее. Сиэль задерживал дыхание и даже отстранялся. Слишком? Себастьян знал. Знал, что те глаза, блестящие то ли от недавнего приступа, то ли от избытка ощущений, не должны быть так сильно поддернуты этой поволокой. Знает, что щеки не должны быть настолько красными, губы приоткрытыми, а рубашка — такой безжалостно тонкой и лишней. Но ему нужно больше.       У Сиэля не двигались даже губы, когда он что-то говорил демону, и тому было лишь жаль, что он не сможет сорвать с них стоны даже при всех стараниях. Сиэлю, кажется, приятно, и Себастьяна не волновало, почему тогда Сиэль выглядел так печально, когда он снова припадал к шее.       В этот раз Сиэль противился еще больше, пока в какой-то момент не напряг глотку и не начал откашливать кровь. К сожалению, только содрогание грудной клетки и отрезвило демона. Сиэль видел, как в его глазах гаснул огонь и загоралась тоска при взгляде на кровь, а дальше — только неловкость. Этого не должно было случиться. Но…       — Простите, — шептал Себастьян, упираясь лбом в солнечное сплетение Сиэля. — Простите…       За поцелуй, за несдержанность, за ложную надежду или за обрекание на смерть — осталось личным вопросом между ними.       Себастьян слышал стук сердца, на фоне которого трещали растущие цветы и скреблись о стенки легких. Те тоже взволнованы поцелуем. А вот господин, похоже, смертельно устал от тяжести удовольствия и безобразных роз. Усталость перекрывала даже возбуждение и смущение. Себастьян бы даже мог сказать, что ему нравилось его отравленное печалью возбуждение, если бы не этот терпкий, разъедающий запах крови. Себастьян бы хотел сказать что-нибудь вроде «Я в Вашем распоряжении, милорд» или «Я доведу до экстаза каждую клетку Вашего тела», но весь вакуум их близости беспощадно хрупкий. Это было бы кощунством — сливаться так, будто грудь Сиэля не разрывают увядшие розы.       И Себастьян лишь молча относил его в спальню, с демонстративной слепотой не замечая языка тела. Рыцарь печального образа сегодня снова обречен на страдания. Демону стоило быть внимательнее к желаниям немого господина, но, кажется, сегодня они не имели никакого значения.       — Что рассказал господин? — с невыразимой вовлеченностью набросились слуги, как только Себастьян переступил порог кухни.       А ведь они надеялись. Все еще верили, что можно спасти горящий дом.       — Ничего. Он не рассказал мне.       Ему действительно следовало позаботиться об имени графа Сиэля Фантомхайва. Ни слова о любви и, прости господи, поцелуе, след от которого все еще тлел на губах. Разве его оболочка способна испытывать эти ощущения?       — Не… рассказал? — Бард звучал растерянно, но хватило мгновения, чтобы его одолела и злость. — И ты просто сдался?! У нас наконец-то появился шанс, а ты просто сложил руки?!       — Вы же шутите, мистер Себастьян?.. — Мэйлин тоже не верила.       Жаль, что ему было так все равно на их разочарование и горе. Своих ведь хватает. Себастьян пропускал мимо себя их слова и думал, сколько еще он сможет ощущать на своих губах это странное покалывание. Когда слышал голос Мэйлин, думал, почему ее глотку не дерут цветы. Даже думал, как забавно то, что никого не смущает отсутствие ханахаки у леди Элизабет, любимый жених которой отдал сердце другому… существу. А ведь она любила. Как жаль, что любила совсем не его господина. А может, оно и к лучшему. Любила ли она вообще?       Сейчас Себастьян осознавал, как несведущ он в любви. Впервые за много лет он действительно не мог ответить, что такое любовь и почему он не может ее испытывать. Это, определенно, не влюбленность, ведь Мэйлин совсем не кашляла цветами от взглядов на дворецкого. Не было привязанностью, не было желанием, не было одержимостью. Что отличало любовь от всех других чувств настолько, что наличие этого «чего-то» выращивало в легких цветы?       Любовь — необходимость, но агония неизбежна.       — Господин не хочет признаваться? Или что-то не так с тем, кого он любит? — едва ли Финни устроил бы хоть один из ответов Себастьяна.       — Не имею представления. Займитесь делом.       Они были злы на безразличного прохожего, что не хочет помочь им со спасением дома. И им действительно не стоило знать, что этот прохожий и был поджигателем. Какая разница, чья вина, если последствия необратимы, верно? Поэтому он молча терпел и принимал их напрасную ярость и боль за бездействие, оставляя в тени деяния. Работа и вправду не ждала.       К вечеру он силой выставил из комнаты Сиэля слуг, отчаянно допрашивающих отстраненного господина, и, похоже, окончательно получил клеймо предателя в их глазах. Что и поделать. Себастьян тоже был в шаге от исчезновения.       Но, очевидно, не так явно, как его господин. Тот до сих пор странно реагировал на Себастьяна после их опрометчивого поцелуя. Возможно, боялся понять, что хочет повторить его еще не один раз, а может, боялся понять, что он действительно был ошибкой. Обусловленной наплывом эмоций и стрессом, а не чувствами. Как жаль, не правда ли?       — Возможно, — Себастьян с долей неуверенности смотрел на томатный суп с овощами на тележке, — мне стоит снова вылечить Вашу глотку? Я не стал подавать свинину, учитывая состояние Вашего горла, но, наверное, есть даже суп будет болезненно.       Он ведь, на самом деле, с более благими намерениями, чем могло показаться, просто Сиэль в каждом его движении видел угрожающий подтекст. И никто бы не стал обвинять его. Просто… иногда это утомляло.       — Господин, — не дождавшись со стороны Сиэля никакого ответа, Себастьян тяжело вздохнул. Лежащее спиной к нему тело, совершенно беспомощное и аномально слабое, он пытался запомнить в тех деталях, до которых прежде ему не было дела. Чтобы наизусть; вслепую воссоздать с безупречной подлинностью. — Не игнорируйте меня. Если Вас так тревожит ситуация в кабинете, мы можем забыть о ней.       Сиэль, закрываясь, подгибал ноги еще сильнее. Демон смятен. Он прикладывал согнутый палец к подбородку, задумываясь, что не так он сказал и что бы Сиэль хотел слышать. Быть может, он спохватился слишком поздно, чтобы даже претендовать на доверие? Тогда все хуже вдвойне. Как долго им осталось?       В этот день Сиэль отказался от ужина, а Себастьян — от диалога с Бардом ночью. Увы.       Грядущий день не нес побед. На самом деле, ощущался только горький привкус неминуемого поражения. Приступ среди ночи, разумеется, не был новой практикой, но еще никогда кашель не был настолько сильным. Себастьян и думать не хотел о том, насколько болезненным он был. Сразу после его выгнали из спальни, правда, скрыть от демона бессонную ночь все равно было невозможно, да и стараний приложено немного. Себастьян все равно видел. Думал, что даже понимает, о чем так сильно тревожится господин, оставляя между ними расстояние выстрела и не позволяя сократить его.       Ведь Сиэль оставался едой, несмотря на пылкие речи с привкусом крови. Это вызывало смех и дрожь одновременно. Но, должно быть, это тяжело. Тяжело осознавать, что все, из чего складывается человек, как личность, для демона пустой звук, узоры на фарфоровой тарелке. Увы. То, что Сиэлю ценно, что росло с ним все эти годы, для демона совершенно ни-че-го. Наполнение значит для господина все, стоит поперек горла еще более невыносимым комом, чем бутоны цветов. Демон поглотит всю суть, оценив, как чертовы специи для мяса. Исчезнет вся изнанка — и господин вместе с ней, напрасно построив свой Вавилон…       Единственным, что действительно Сиэль дарил без опасения, были клинки ледяного отторжения, выточенные из самого ядовитого металла. Отполированные, тщательно собранные и рассекающие, как корабли морскую гладь. Сотни галер, изготовленных мастерами по техникам, собравшим в себе лучшие элементы судостроительных традиций. Могучая судоверфь. И она в упадке. Отравленная, парализованная, изнутри разобранная чужеродным чувством. Драма Венецианского арсенала.       Сиэлю не нравилось быть уязвимым, именно поэтому он так спокойно сознавался в своих чувствах. Лишал Себастьяна возможности глумиться. Но, похоже, перед телесным контактом он беззащитен. И это бы забавило Себастьяна, если бы на кон не было выставлено абсолютно все вплоть до положенной души.       Сегодня Сиэлю было особенно плохо, и слуги снова обступили кровать, забыв о работе. Себастьян молчал. Сегодня, наверное, можно. На счету каждая секунда. Он ведь и сам не может думать о работе, когда Сиэль в шаге от удушья лежит в бессознательности с травмированной глоткой. Дом горел, и Себастьян смотрел на пылающий по его вине дом с глубоким, безграничным ужасом. Оказалось, после него ничего не было.       Демон исправно менял полотенце, но температура не сбивалась. Было режущее ощущение где-то на подступе к горлу, болезненно усиливающееся с каждым взглядом на Сиэля. Все его врачебные махинации, будто господин боролся с обыкновенной простудой, толку имели не больше, чем бальзамирование трупа. Это все бесполезно. Сиэль дышал на ладан, и не имело значения, какими были внешние обстоятельства. Себастьян чувствовал себя необъяснимо усталым, бесконечно вымотанным, обессиленно наблюдающим за тем, как все вокруг него горит и катится к черту. Как давно выброшенный, запыленный и сломанный тромбон, на котором играют на последнем издыхании. Сорванная, безжизненная, дрожащая мелодия. Просто лечь рядом и закрыть глаза в ожидании смерти.       То ли благодаря тому, что господин не сдавался, то ли благодаря стечению Времени, Обстоятельств и Пространства в самой невероятной последовательности, но рассудок Сиэля прояснился на недолгое время. Себастьян почти не верил увиденному, когда тот среди ночи поднялся с подушки и потер раздраженное горло, но предаться радости и поверить в чудо ему не дали. Стоило лишь посмотреть в усталые, утратившие цвет глаза, вывод стал очевиден. Осталось совсем немного. Может, даже меньше, чем они думали…       Себастьян стискивал зубы, подавляя желание уничтожить все в радиусе ближайшей сотни световых лет, и чувствовал себя ненасыщенным. Словно испил лишь каплю из озера, страдая от невыносимой жажды. Конец дышал в спину чересчур правдоподобно, а он так сильно опустошен… Разве здесь можно найти успокоение? Все ведь не могло кончиться так.       И Сиэль, почти смиренно ждущий смерть, истощал Себастьяна еще больше. Он не винил его, не винил судьбу, не винил Бога или Дьявола, возможно, даже не жалел о такой кончине, но Себастьян знал, что его молчание будет преследовать демона достаточно долго, чтобы расслоиться на слова и собраться в новый клинок из ядовитого металла — «Почему ты оставил меня умирать?». Он будет вскрывать раны на теле демона, оставляя его в боли вечного кровотечения.       Когда Сиэль молчаливо взял его руку в свою и приложил к горящей шее, Себастьян надеялся услышать обвинения. Проклятия и оскорбления. Он тратил силы на восстановление тканей, а Сиэль отстранился на безопасное расстояние, как только процедура закончилась. Он приказал выставить слуг из комнаты.       Приказы неоспоримы, а Себастьян, кажется, неумолимо низко пал в глазах подчиненных. Ему было почти жаль, что их слезы не пробуждали в нем никаких эмоций. Он хотел бы считать себя последним подонком и чувствовать вину, будто ему не все равно на них, но не получалось. Как не получалось и сказать Сиэлю, что он тоже его любит, потому что Себастьян не имеет права лгать.       Возможно, Финни мог бы вынести двери, если бы хотел. Но те стояли нетронутые, разделяя слуг и господина.       Демон ждал чего-то более серьезного, чем был их предыдущий диалог. Чего-то менее великодушного и зрелого от задыхающегося в цветах Сиэля. Но все вышло еще хуже.       — Себастьян, — Сиэль свесил ноги, но сил подняться уже не было. Время на исходе. — Подойди.       Ни слова в ответ, и демону понадобилась секунда, чтобы оказаться на коленях перед ним.       — Не заискивай, — тихо произнес Сиэль и отвел взгляд. — Поднимись на ноги. Я еще не мертв.       — Не надо, милорд, — он поднялся.       — Сейчас избегать этого нет смысла. Так что выслушай меня и сделай одолжение, будь добр.       — Одолжение? — усмехнулся, будто все в порядке. Будто она не здесь. — Разве дворецкий…       — Ты не будешь дворецким после моей смерти, поэтому да, одолжение. У меня в ящике рабочего стола четыре письма, отдашь их слугам утром. На столе пятый конверт, он тебе.       — Надеюсь, там благодарность за хорошую службу?       — Нет, там сумма жалований, которые ты должен выдать слугам. И шутка.       — Шутка?       — Да, прочтешь завтра. Сделаешь ведь одолжение? — это не было вопросом, на самом деле. Себастьян ведь не имел выбора.       Сиэль прокашлялся, и Себастьян напряженно сглотнул.       — А теперь, — голос стал хриплым, — готов исполнить последний мой приказ?       Насмешливая улыбка на лице Сиэля — последняя на ближайшую вечность — отдавала каким-то глубинным принятием. Будто был положен конец войне внутри себя, ее обелиск возведен и светился так же, как боль в глазах господина. Что-то не так. Себастьян предвкушенно задержал дыхание, ожидая вполне конкретного приказа. Борьба закончена.       Это меньшее, что он мог дать взамен на страдания от цветочных переплетений внутри легких. Сиэль заслужил ощутить удовольствие хотя бы перед смертью. И Себастьян готов быть дарителем.       — Я приказываю, Себастьян, — господин глубоко вздохнул, и демон сделал шаг вперед, — забери мою душу.       Остановка.       Себастьян замер, не дотянувшись рукой до лица Сиэля, и на секунду, кажется, даже растерял человеческую форму. Потому что на мгновение он забыл совершенно обо всем. И о глупых цветах — тоже.       — Забери ее перед тем, как эта дрянь порвет мои легкие.       Возрадуйся, демон.       Внутри Себастьяна ликование напополам с болью, потому что он, похоже, стал одержим, и на этот раз слишком болезненно.       Демону действительно кое-чего не хватало, и он совсем не о душе.       Сиэль смотрел с явно большей готовностью, чем он сам, и в том взгляде не было места сожалению. Возможно, потому что он видел огонь в глазах напротив и был полностью уверен, что голод Себастьяна превосходящий. Но не ему было знать, что, конечно, демон способен не только голодать. Это приказ, и демон лишь исполнит желание контрактора. Отчего же так…       — Да, мой лорд, — в этом меньше бравады, чем прежде.       И чуть больше раскаяния. Ведь у них на двоих не только контракт, иначе бы здесь ничего не оставалось. Ни предсмертных приказов, ни сомнений, ни тоски.       Сиэль знал. И прикрывал глаза.       — Давай.       В этом — меньше азарта и больше отчаяния. Сиэль не передумал бы, но, возможно, еще секунда — и научился бы сожалеть о содеянном. А Себастьян уже чувствовал эту горечь на языке.       — Милорд, — он опустился на колени.       Время пролетело слишком быстро. Себастьян никак против него не выстоял, но теперь он не на расстоянии выстрела, а значит, может прикоснуться. И между ними — не только раздражение.       — В данный момент я лишь Ваш дворецкий и это будет непозволительной наглостью, но я попрошу у Вас лишь одно одолжение взамен, — когда Себастьян взял его руку и поцеловал запястья, Сиэль не выглядел довольным или смущенным. Кажется, ему наоборот становилось лишь хуже. — Я исполню Ваш приказ, не сомневайтесь. Но у нас еще есть время прежде, чем все закончится. Подарите его мне, милорд.       — Демон, — Сиэль раздраженно усмехнулся. — Ты издеваешься, да? У тебя уже моя душа и даже проклятое сердце, неужто мало?       — Да, милорд, — но Себастьян тоже не отступил бы. Его поцелуи переходили на ладонь. — Вы забрали у меня то время, которое я должен был провести с Вами, пока не свершится месть. Мне мало. Разве я не говорил, что могу желать Вас так, как Вы себе и не представляете?       — Вот и желай на расстоянии, — ах, господин так сильно старался высвободиться. Их партия в шахматы на графское достоинство? Оно не имело ничего общего с тем, как сильно Себастьян желал Сиэля Фантомхайва.       Ему были нужны стоны, нужны крики, нужна боль и вволю удавиться нежностью. Ему нужно было больше. Больше, чем кровь с цветами. Они оба еще не закончили.       — Вы одной ногой за гранью человеческого мира, милорд, — их телесный контакт до сих пор выглядел так, будто они привязаны друг к другу колючей проволокой, и это не то, что было нужно демону. — Отбросьте то, что все равно не сможете унести в могилу. Я хочу Вас. И Вы это прекрасно знаете.       — Прекрати немедленно.       А это — приказ. Себастьян недовольно прошипел, когда ощутил покалывание печати, и, к сожалению, отстранился.       — Почему Вам так не нравятся мои касания?       В Сиэле не было той благосклонности, которая еще минуту назад была готова отдавать душу, но вместо — целый океан опостылевшей злобы. Правда, Себастьян вряд ли тому виной.       Ему мало. Чертовски мало.       — А ты надеешься, что я перед тобой как дешевая проститутка стелиться буду? — цедил Сиэль. Он прятал взгляд за челкой, но по тому, как стискивались его пальцы на простыне, можно догадаться — злость там верховодствовала. — Иди выцепи на улице кого-нибудь, под тебя с радостью лягут.       Себастьян, склонивший голову, усмехнулся.       — Вы действительно думаете, что я бы еще не взял любую девушку, если бы хотел получить удовольствие? Во мне отсутствует сексуальная потребность, милорд. Я хочу Вашей близости.       — Закрой свой рот. Какая мне разница, чего ты хочешь? Я отдал приказ забирать душу, а не исполнять свои желания.       — Это вполне закономерная компенсация с Вашей стороны, господин. Контракт нарушается по Вашей вине.       Себастьян понял слишком поздно. И принял пощечину с мыслью о том, что сказать нечто отвратительнее уже не сможет.       — Подонок, — Сиэль шумно сглотнул. — Может, мне тебе еще отсосать на коленях в знак компенсации?       — Простите.       — Исчезни.       — Простите.       — Заткнись. Ты был бы лучше, не умей говорить.       — Я не имел в виду это, милорд. Пожалуйста…       — Забирай душу, пока я не передумал.       — Господин, я выразился мерзейшим образом и мне очень жаль. Я не хотел.       — Ничего, — Сиэль вздохнул и отвел вдруг лишенный злобы взгляд. — Я не мог ожидать чего-то другого. Просто забери уже душу.       Себастьян позволил себе поднять голову лишь чтобы рассмотреть вид Сиэля, исполненный разочарования и горчащей иронии. Даже сейчас… Он не обвинял и не упрекал.       — Милорд… — Себастьян свел брови и снова опустил голову. — Я действительно так не считаю. Я не могу подарить Вам свою любовь, но я хочу дать Вам все, что в моих силах. Прошу Вас. Это имеет для меня значение.       «А Вам интересно какое?». Сиэль вряд ли захотел бы об этом слышать. Встреча с правдой всегда заканчивалась новыми открытыми ранами и еще одним кровоподтеком. Увы, он потратил уже слишком много крови.       И здесь почти нет вариантов, Сиэль знал, что, в отличие от него, у демона в руках много тузов, которые побьют любую его карту. Вопрос времени, сколько еще он будет сопротивляться и позорно терять каждую свою карту. Выбор тут, конечно, небольшой, но если хоть в одном из вариантов Сиэль сможет сохранить имя если не семьи, то хотя бы свое, не очевиден ли он?       «Твое имя давно мертво».       «Тебе нечего хранить».       «Ты безлик».       Сиэль недовольно поджал губы, кажется, злость снова начинала съедать его внутренности. И он смотрел на Себастьяна, давай, потому что тот мог впитать его злость, его любовь, его раздражение и абсолютно все, что делает его человеком. Тот мог лишить его человеческих благ в одно мгновение. Так о каком, черт возьми, удовольствии он бормотал?       — Тебе так хочется, чтобы я подольше страдал? — он безрадостно прыснул. А затем упал на кровать, расставляя руки в сторону. — Делай что хочешь.       Это бы значило не трогать его вовсе, если бы Себастьян следовал приказаниям. Но он тяжело вздохнул, надеясь, что Сиэль просто вольется в процесс.       Скверно. Он ведь не чувствовал прежнего желания, когда возвышался над равнодушным телом и смотрел в беспримерно пустые глаза. Сиэль отдавал себя на растерзание, будто Себастьян — толпа культистов-извращенцев, и питал к этому не меньшее, но беспомощное отвращение. Делай что хочешь.       Скверно. Ему не нравилось то малозаметное подрагивание, спровоцированное омерзением, когда он касался бледной кожи. Сиэль видел перед собой совсем не любовь, и Себастьян в его глазах истинно демон — воплощение уродливых пороков людского мира.       Скверно. Осознание скверное. Себастьян отстранился, ограничившись одним касанием, потому что больше не хотел быть в глазах господина живущим на инстинктах животным, особенно в таких обстоятельствах.       — И? — Сиэль не звучал впечатленно.       Себастьян облизнул губы. Они внезапно сухие, с неровными наслоениями кожи, будто земной оазис.       — Вам это не нравится.       Он повел плечом. Сиэль засмеялся.       — И? Ты тут обещал дать все, что можешь. Передумал?       — Неправильно выразился. Я дам Вам все, что Вы захотите от меня принять. Но это не то.       Теперь Сиэль замыкался. Снова поджимал под себя ноги, переворачиваясь на бок, и упирал опечаленный взгляд в сторону. Венецианский арсенал доживал последние годы.       — Какой кошмар, Себастьян, — утверждал он с абсолютным, беспросветным мучением. — Не говори так никогда больше. У тебя с головой непорядок.       — Я говорил Вам об этом не один раз.       — Я не думал, что все так… запущено. Ты… просто кретин, господи. Ублюдок.       Хм?       Себастьян сводил взгляд на человеческую бесформенность, но не улавливал в отчетливости никаких эмоций.       — Думаете, я не могу делать что-либо не ради себя?       — Я думаю, что хочу сдохнуть, когда ты меня целуешь. Я просто хочу исчезнуть каждый раз, когда ты ко мне прикасаешься, чертов ты демон. Ты понимаешь, насколько все плохо? Ни разу за все это время я не хотел умереть, но чем ты ближе, тем сильнее я хочу просто сдохнуть.       Внезапное откровение, Себастьян не ожидал. Да и едва ли к этому можно быть готовым. Еще ни разу он не слышал, чтобы прикосновения любимого человека вызывали у кого-то суицидальные порывы. В этом не было ни грамма романтики.       Переводя взгляд на Сиэля, спрятавшегося в клетке собственных рук, он думал, что, возможно, они ошиблись? Объект любви вовсе не Себастьян?.. Тогда скверно. Тогда Себастьян чувствовал себя еще более раздавленным, опустевшим и злым на весь людской мир, сотканный из череды бед и огорчений.       Он встал с кровати, отошел от Сиэля на почтительный метр и выпрямился, как подобает дворецкому.       — Простите. Вам лучше?       — Нет.       Себастьян отошел еще на шаг.       — А теперь?       — Ты кретин. Честное слово, Себастьян, ты наихудший из кандидатов. Кто угодно был бы лучше тебя. Чем меня Бард не устроил, если уж на мужчин потянуло?       — Он был бы уже мертв, если бы Вы любили его.       — Жаль, с тобой это не работает так же.       — Что именно Вас не устраивает в моем поведении?       Ответа не последовало. Даже паршивого «всё» не кинули. Себастьян не самый опытный игрок на поле битвы человеческого самоощущения, но, возможно, Сиэль злился на него лишь потому, что не мог ощущать себя. В механизме их поведения это имело смысл.       — Кого Вы сейчас ненавидите?       — Догадайся с одного раза.       — Вы не ненавидите меня. Иначе бы в Вас не прорастали розы.       — Заткнись.       В цель. Но Себастьян почти разочарован. Вместо понимания и спокойного разговора с откровениями между ними снова война на поражение, где каждый стоял до последней стрелы в своем теле. А ведь на баталии так мало времени… Какая разница, кого Сиэль ненавидел, если речь о любви?       В любую минуту все могло пропасть.       Сгореть ко всем чертям, исчезнуть, утопиться в крови и рассыпаться.       Это Себастьяна душило. Разъедало изнутри, подступало к горлу и заставляло вести себя так, как не положено ни дворецкому, ни демону. Их изящная история о смерти, мести и душе не имела такого же изящного конца. Заключение было беспощадно резким, острым и грубым, как повешение или гильотина, одним движением рубящая с плеч голову. Себастьяна безжалостно лишали всех Обстоятельств и Пространства, которые позволяли ему существовать, оставляя лишь Время, которое ему недоступно и значило не больше, чем светлая сторона мира. Далеко, чуждо и прекрасно, что существует, ведь иначе было бы смертельно скучно. Но связь с ним проходила лишь по касательной.       — Люди потрясающе эгоистичны, — его брала улыбка. И хорошо, что ее Сиэль не видел. — Но Ваш эгоизм превосходит все мыслимые пределы. Умирать с таким наплевательством к чувствам остальных — высшая степень эгоцентричности, господин.       Сиэль ответил не сразу, да и звучал необыкновенно взвинченно. Себастьян даже улыбаться перестал.       — Тебе ли говорить, демон. Когда в последний раз тебя волновали чьи-то чувства?       «Прямо сейчас»? Себастьян хотел сказать это, но печать вдруг предупредительно вспыхнула. Ложь? Разве уж?       Действительно ложь. Демон поджал губы, отворачиваясь, и задумался над ответом. Себастьяна ведь никогда не волновали его чувства. Волновала собственная участь, потенциальная боль и даже зря потраченные усилия, но ни разу он не думал о том, чтобы сделать Сиэлю лучше, а самоцелью его поступков никогда не была радость контрактора.       — Вы правы, я демон, — кромешный мрак вдруг начал давить на него, и он зажег прикроватный канделябр, с тоской смотря на огонь. — И я не способен на то, чтобы действовать иначе. Но и Вы, милорд, совсем не думаете о том, что буду чувствовать я после Вашего исчезновения. А ведь Вы меня любите. Вы человек, и способны на это.       Себастьян смолк в ожидании ответа, но от Сиэля не последовало возмущения. Поэтому он продолжил:       — У Вас есть выбор, милорд, которого нет у меня. Выбор между своими и чужими чувствами. Между сочувствием и безжалостностью. Даже выбор между принятием и отказом от собственной любви. Человек наделен возможностью выбирать, и порой я думаю, что это служит причиной вашего нахальства. Вы упрекаете меня в том, что я не выбирал. А я упрекаю Вас в том, что Вы выбрали. Понимаете?       Так ли важно это Сиэлю — Себастьян не был уверен. Но он не мог сказать ничего больше, что не породило бы начало новой войны. Возможно, самой кровопролитной и жестокой из тех, что когда-либо пронзали его бестелесность.       Он не надеялся на понимание, хотя в Сиэле не сомневался, но тот всегда находил мечи, которые были способны рассекать безвещественность, и Себастьян познавал поражение на практике. Каково испытывать боль при несерьезном ранении, где твоя сущность физически не получает вреда, по форме, которую она принимает, не расходится электричество от косы смерти, а оружие нереально, бесформенно. Бесконтактный, умозрительный, мысленный бой. И урон — беспредметный.       Он пронзает, как луч ядерного солнца, отравляя организм, и Себастьян может лишь отразить его, чтобы не получить повреждения. А теперь он смиренно убирает зеркало, чтобы его убрал и Сиэль.       — Я знаю, — господин, взволнованно вздыхая, переворачивается на спину. Он по-прежнему не смотрит на Себастьяна, ведь иначе…       Сиэль боялся видеть тот огонь в глазах, который выжигал в нем до корня всю волю. В эти моменты Сиэль чувствовал себя так, словно стоит перед ночным морем и видит его свечение, будто то отравлено фосфором, и он растекается в нем, будто яд. Конечно, это была лишь восхитительная люминесценция организмов, дрейфующих в водной глади, о которой писал Жюль Верн и Дарвин. Лишь завораживающее, необычайное явление. Стоит только зайти в море, чтобы коснуться его, стать его частью. И тяге слиться с ним, окунуться в ночное море, освещенное синим фосфором, так сложно противостоять…       — Я не упрекаю тебя в том, что ты не заботишься о моих чувствах. Но прекрати поступать так, будто ты вообще умеешь думать о ком-то, кроме себя. Меня выворачивает от этого.       Сиэль закрывает глаза сгибом локтя, и в огне свечей его хрупкое, истощенное тело выглядит еще печальнее, но теплее. Теплее, чем его взгляд или голос, теплее, чем сталь гильотины, и даже теплее, чем луч солнца, до сих пор прожигающий грудь демона.       Себастьян, опускаясь на колено, молчит о боли и смерти, как и всякий раз.       — Вот как, — вместо слов он улыбается. Это много больше. — Смею предположить, Вы считаете любовь — единственным значимым чувством? Высшей формой заинтересованности человеком? Это не так. Думаете, интерес перерастает в симпатию, потом во влюбленность и, наконец, в любовь. Но любовь лишь одна из форм увлеченности, милорд. Форма, доступная людям. Я не способен на нее, но я увлечен Вами не менее, чем влюбленный человек. Просто в той форме, которая доступна мне. В одержимости. В зависимости. В желании…       Его голос вкрадчив, тих, словно шелест колосьев, и Сиэль отводит руку, чтобы увидеть его. Увидеть, горят ли его глаза голодом, насмешкой или снова искореняют волю, ломают, чтобы очернить, опорочить и утянуть в пучину греха, лишая божьего покровительства. Но Сиэль давно его лишен. А в глазах напротив — ничего человеческого. Это демон, и, видимо, демон разморенный, наслаждающийся своей любимой игрой. Сиэлю кажется, что с таким выражением лица у Лао сидели одурманенные опиумом мужчины, наблюдая за пьяными проститутками, которые старательно ублажали их, и поощрительно перебирая их волосы. И ребра сдавливают грудную клетку с новой силой. Что-то внутри бурлит, стонет, а Сиэль с задушенным стоном пытается скрыться от этого взгляда. Это мерзко. Отвратительно. В горле пересыхает.       Ох, неужто настолько скоро?       — Вы увлечены мною так же, как я увлечен Вами. Отличие лишь в форме. Почему бы тогда не позволить нашей общей увлеченности найти выход, милорд? У Вас не так много времени и, прошу простить за грубость, не так много нажитого, за что бы стоило так цепляться, — Себастьян почтительно склоняет голову, прикрывая глаза. — Я обещаю, что Вы не пожалеете ни об одной секунде, которую отдадите мне. Позвольте мне, господин.       Когда он поднимает голову, чтобы увидеть Сиэля, то ядовитый луч вдруг бьет еще и в подреберье, оставляя смутное, тошнотворное ощущение в желудке. Предистеричное смешение на лице усмешки и абсолютной горечи в глазах совсем не похоже на любовь. И смирение, словно Сиэль отдает свою пропащую душу на растерзание демонам, наполняет это обессиленное, изувеченное цветами тело.       — Значит, вот что ты говорил всем этим женщинам, — господин отводит взгляд к потолку, а Себастьян растерянно сводит брови. — Соблазняешь меня речами, как очередную шлюху. О какой увлеченности речь, Себастьян?       — Я не имел в виду ничего такого, — но, кажется, уже поздно. Себастьян не умеет иначе. И среди всего, что может предложить Себастьян, не найдется ничего, что будет нужно Сиэлю.       — Да плевать мне, что ты имел в виду, — бесцветно отзывается господин, вновь укрывшись в клетке рук. — В гробу я видел твою увлеченность.       — Возьмите во внимание тот факт, что я не могу лгать Вам, и услышьте меня: я, черт возьми, помешан на Вас.       — Да заткнись ты уже, — Сиэль беззвучно усмехается. — Я услышал тебя. Понял. Рад за тебя.       Его голос стал хриплым, и Себастьян незримо напрягся. Господин, кажется, тоже понял.       — Я могу препираться с тобой до смерти, — он наконец устремляет на него взгляд, и их зрительный контакт впервые за это время не омрачен ни кровью, ни похотью. Твердость воли Сиэля и готовность Себастьяна. Без каких-либо примесей из любви или раздражения. Отлаженная работа механизма, давно не бывшего в использовании. — И мы оба знаем исход. У нас мало времени, и ты обязан поглотить душу перед тем, как цветы порвут мне легкие, помнишь?       Плавно кивнув, Себастьян улавливает невысказанное в глазах Сиэля и скрывает ладонью растянутый в усмешке рот. Ему весело, хотя тело до сих пор напряжено и дышит болью. Может быть, через пару часов от этого поместья ничего не останется, но сейчас его стены укрывают демона, демонстративно снимающего перчатки, и юношу, с усталостью свалившегося на подушки. Себастьян становится между его ног, уже не пряча демонический оскал, и особенно изящным движением скользит руками по худым ногам. Сиэль ловит игривый прищур его глаз и отворачивается. Кажется, его не одолевает даже смущение.       О, демон несомненно ликует. Он играется, припадая к его губам и целуя так, будто испивает душу. Зажженная свеча гаснет по его воле, и Сиэль все же краснеет, когда Себастьян отстраняется и снова целует. Эти звуки невыносимы. Поцелуи влажные, отрывистые, Сиэль царапает чужой фрак и пытается дышать. Ему кажется, что цветы растут прямо сейчас и к одному вполне очевидному солнцу, пылающему в глазах разошедшегося демона. Тот спускается на шею, целуя напористо и увлеченно, словно он и сам хочет добраться до внутренних переплетений роз. Сиэль надсадно выдыхает, закрывая глаза, и дышит.       Дышит глубоко, дышит медленно и шумно, овладевая своими желаниями. Потому что каждый медленный поцелуй Себастьяна сильнее заставляет желать смерти, а они больше не остановятся. Себастьян слишком теплый для столь бездушного существа, а Сиэль слишком близок к смерти для того, чтобы так сильно хотеть умереть. Каждый раз, когда Себастьян к нему прикасается и Сиэль измученно стонет от удовольствия, тяга к смерти обостряется до невыносимости. Кровь стынет в его жилах, и все тело дрожит, когда Себастьян стонет от его укусов. Сиэль хочет умереть. И это приводит к последнему заключению, на которое еще способен погибающий организм.       Любовь — это способность быть живым.       — Но Вы мечтаете умереть, господин, — насмешливо замечает Себастьян, отстраняясь от чужой плоти.       — Именно поэтому и мечтаю, — отвечает господин, тяжело дыша. — Мне не нравится чувствовать себя настолько живым.       Себастьян усмехается. Ему нравится вид Сиэля, его возбужденное дыхание и собственные следы на хрупком теле, он действительно не думает, что когда-либо наслаждался половым актом так же, как сейчас, но и в его удовольствии ничего от любви. Потому что демон, не способный постичь смерть, не способен и познать жизнь. Себастьян не умеет любить, и Сиэль в кои-то веки готов сказать, что рад этому. Страдание — это тоже выбор, и Себастьян его отродясь лишен.       Он чувствует боль в глотке, где шипы роз царапают мягкий покров, и лишь целует демона, растворяя в нем боль. Себастьян чувствует кровь, чувствует чужую боль, даже чувствует, как ядерный луч преломляется и тускнеет, теряя силу. Но его организм уже необратимо отравлен. Последствия неизбежны.       Может быть, наутро от поместья действительно ничего не останется, а могильная земля вскоре впитает в себя самые горькие и отчаянные слезы, но сейчас Сиэль учится молчать, чтобы не тревожить израненное горло, а Себастьян еще не познал последствия отравления и отсроченную боль. Демон еще голоден, а Сиэль любит на последнем издыхании.       Осталось немного, Сиэль не думает, что больше часа. Но знает, что в этом часу будет больше жизни, чем за прошедшие шесть лет.       — Себастьян!..