Самый верный друг

      На следующий день был Новый год.       Надежда, что Джерри вернётся, таяла так же, как песком в песочных часах убегало оставшееся время этого года. Ни каникулы, ни леденцово-стеклянный блеск ёлочных игрушек не радовали, и предвкушение подарка от родителей тоже. Вместо этого оно сменилось сосущей, царапающей нервные окончания тревогой и холодным дыханием обречённости в затылок. Чем дольше не возвращался питомец, тем очевиднее становилось: шансы на это с каждым часом тают снегом по весне. А ледышка отчаяния в груди, наоборот, становится всё больше, больше, пока не превратится в грёбаный айсберг и не заключит Рому в себя, сдавив со всех сторон и не оставив ни глотка воздуха. — Вы слышали ночью вой? — спросил он за завтраком. Это были первые слова, сказанные отцу с матерью за несколько дней. Родаки переглянулись, но ответили не сразу. Это взбесило ещё больше. Они его не только тупым, но и слепым считают? — Какой вой, Ромчик? Мы спали, ничего не слышали… — протянула мать. — Собачий. — Думаешь, это был Джерри? — спросил отец, оторвав взгляд от телефона. Рома покачал головой. Голос Джерри он бы узнал. И почувствовал бы, что с ним что-то случилось. Между ними всегда была эта неуловимая, интуитивная связь. Она бы не позволила Роме упустить настоящую беду. Он бы понял, обязательно понял. Во всяком случае, в это очень хотелось верить.       Пикнул телефон отца, уведомляя о новом сообщении, и он тут же, не переставая жевать, взял его в руки. — Игоряш, я же просила, хватит пялиться в экран за едой, — вздохнула мама, судя по тону, понимая, что эта борьба проиграна заранее. — У всех праздники, никто с работы писать не будет! Все салаты нарезают! Кстати, Ром, помоги мне сегодня на кухне. — Охренеть, — пробормотал папа себе под нос, всё ещё глядя в телефон. Его вилка слегка звякнула об тарелку. — Ну что там? — снова вздохнула мама. Отец ответил не сразу. — Толян Маркелов умер. Сегодня ночью. Соседи в беседе пишут.       Рома уставился в тарелку неподвижным взглядом. Сегодня завтрак готовил отец, аргументируя это тем, что мать в предпраздничные дни и так перетрудилась на кухне, и сегодня тоже будет готовить, чтобы запасов хватило на все каникулы. О ней он всегда заботился. Омлет «лисички» с кусочками колбасы Роме нравился, но есть особо не хотелось. А Джерри сейчас так и вертелся бы под столом и совал под руки вытянутую чёрную морду, сопел бы всё громче, выпрашивая ну хоть кусочек колбаски… А потом, когда скомандуешь ему «на место», посмотрит с укором, но всё-таки уйдёт в угол, тяжело плюхнется там на лохматую задницу и будет сидеть с видом оскорблённой невинности, изображая самую несчастную и голодную собаку на свете… — Как?.. — ахнула мать. — Что случилось?       Рома без особого интереса ковырялся в тарелке. — Сердечный приступ вроде… — Отец, судя по всему, листал чат. — Среди ночи вышел дверь сарая закрыть и вдруг закричал, будто от страха. Маринка, жена его, подумала, что зверь какой-то из леса пришёл, ружьё схватила и на улицу, а там Толян лежит полуживой, весь седой… — Как — седой? Он же русый вроде, по вискам только… — Вот так. Это их соседи пишут, что Толян поседел. На улицу ушёл ещё русый, а нашла его Маринка уже седым… Скорая в снегопад не успела, приехали, когда помер уже. Твою мать, жаль… Хороший был мужик… И перед самым Новым годом… — Если сердце, значит, он от боли так закричал?.. — тихо спросила мать. Есть она перестала. То есть соседа, с которым они толком не общались, им жалко, а собственную собаку… — Не знаю. Врачи сказали, похоже на то, что он умер от страха. Будто что-то его напугало до смерти, поэтому и поседел. Толян же на спорте был с тех пор, как бухать бросил, крепкий, закалялся… А тут сердце… — О Господи… Может, правда зверь какой приходил? Хотя у нас хищники вроде не водятся. Рысей только видели, но давно, Рома ещё маленький совсем был… — Уже егерям кто-то позвонил. Но следов никаких на участке не было, только собачьи.       Рома вертел в руках вилку, смотрел в праздничную зелёную скатерть с узорами в виде наряженных ёлок и думал.       Дядя Толя Маркелов с женой жил на окраине посёлка. Именно ему принадлежал алабай Беркут, чей вой послышался Роме сегодня ночью.

***

      После завтрака родители ещё некоторое время ходили, как пришибленные. Известие о смерти соседа, возможно, из-за дикого животного — явно не то, что хочется получить перед Новым годом. Но позже, ближе к обеду, вроде бы повеселели, погрузились в предпраздничную суету: мать порхала по кухне под аккомпанемент старых фильмов, которые показывают по телевизору каждый год, а отец отправился чистить снег. Про дядю Толю Маркелова больше не заговаривали. Не хотели омрачать праздничное настроение чужой смертью. Странно всё в жизни бывает: у всей страны сегодня праздник, а у кого-то в семье — горе. Такие вещи никогда не укладывались у Ромы в голове, сейчас — тоже.       А вдруг этот хищник, если он и правда был… Вдруг он нападёт на Джерри? Не думать об этом, не думать! Иначе он просто кукушкой поедет! — Мам, — сказал Рома, когда они нарезали овощи для крабового салата, который он терпеть не мог. — А у нас в лесу есть кладбище?       В фартуке, с крашеными в медово-русый волосами, собранными в пышный пучок, мама даже не оторвалась от разделочной доски. По выражению лица было видно, что она думает чём-то, совсем далёком и от смерти соседа, и от пропажи Джерри. Ну да, это же ничего не значащая хрень, подумаешь! — С чего ты это взял? — В школе что-то слышал. Дядю Толю там похоронят?       Мама пару секунд смотрела, будто спросонья, и явно пыталась сообразить, о чём он говорит. Ну как можно так тупить? — Да нет там никакого кладбища… И не было. Тебе это любой из старожилов скажет. Иначе бы точно какие-нибудь страшные байки рассказывали. Лесу лет сто, даже больше. Даже если бы оно было, то хоронить там было бы запрещено. Территория охраняется. Ты, наверное, не так понял.       Нож часто стучал по деревянной разделочной доске. Рома следил за выражением лица матери, пытаясь уловить хоть малейший след лжи, сомнения, колебания, чего угодно. Её голос звучал уверенно и спокойно. Она жила здесь куда дольше Ромы. Она не могла ошибаться.       Точно показалось. Иначе и быть не могло. Значит, и думать об этом незачем.

***

      На улице, как и каждый год подряд, грохотали салюты. Было слышно, как кто-то из соседей, судя по голосу, уже начавший отметить, вопил поздравления. А ещё только вечер. Вот охота людям в минус двадцать пять на улицу выходить. Рома поступил умнее: устроился на подоконнике, подложив под спину вышитую лесным осенним пейзажем диванную подушку, потягивал растворимый какао, грея руку об кружку, и смотрел то на разноцветные огоньки на их уличной ёлке, то на салюты — больше от нечего делать, чем из интереса. Затея, конечно, глупая, но если Джерри вернётся, он заметит его первым. Хотя что увидишь в такой темноте, плотной, как под веками мертвеца… Вроде тех, что лежали там, на старом, всеми забытом лесном кладбище.       Нет этого кладбища. Нет. И могилы его нет. Всё это существует только в его застрессованном воображении. Сколько ещё нужно втемяшить это себе в голову, чтобы поверить?       Скрипнула деревянная половица, потянуло запахом крепкого кофе. В оконном стекле за спиной появилось отражение фигуры отца с кружкой в руке. — Не переживай ты так, сына, — сказал папа. — Там, через улицу, у Шишковых, сука живёт, лайка вроде, у неё течка сейчас. Хозяева её со двора не выпускают, но кобели всё равно с ума сходят. Наверняка Джерри где-то с ними болтается. Проголодается как следует и прибежит.       Может, они с отцом и не были особо близки, но знал он Рому неплохо. Он громко хмыкнул. Ну да, за три дня пёс, конечно, недостаточно оголодал. В мороз-то. — Посёлок небольшой, пёс приметный. Мы легко его разыщем, если что. Или даже из соседей кто приведёт. Ну позвонят-то точно!       Отец продолжал говорить, но Рома не слушал. Если бы он только не отпускал Джерри одного тем утром! Но откуда ему было знать, что так случится? Раньше же всегда возвращался! Соцсети, как назло, тоже продолжали молчать… Ясное дело, у всех праздники, никому нет дела до какой-то псины. Может, по старинке взять и расклеить повсюду объявления? Почему он раньше до этого не додумался, идиота кусок? — Если завтра не вернётся, поедем, поищем его, — снова предпринял попытку отец. В голосе слышались примирительные нотки. Будто одолжение сделал. Рома даже не повернул к нему головы. Он не младенец, чтобы купиться на это. Когда его просили о помощи, отец лишь отмахнулся, а теперь совесть проснулась? Если она у него вообще есть.       За окном снова затрещал золотистый салют, и они, близкие и чужие, в полном молчании смотрели на него, не зная, что сказать друг другу.       

***

      Оливье и холодец, от одного вида которого Рому тошнило, бутерброды с икрой, жареная курица, варёная картошка с укропом, бутылка шампанского для родителей. Дурацкий «Голубой огонёк» по ящику, за несколько минут до полуночи сменяющийся видом Красной площади и физиономией долбоящера, называемого президентом. Его речи, как и все остальные атрибуты праздника, не менялись, каждый год одно и то же. И всё равно родители каждый раз включали и внимали, разливая по бокалам шампанское (Рома, как обычно, ограничился фруктовым соком). Неужели верят во всю эту чушь, которую им снова и снова обещает власть имущий? Какие взрослые всё-таки глупые.       Рома никогда не натягивал фальшивую улыбку, чтобы понравиться кому-то. Он терпеть не мог всю эту фальшь и театральщину. И сейчас, с родителями, тоже даже не пытался, потому что ну так положено, праздник же. Веселиться, когда пропал и, возможно, попал в ужасную беду член семьи — лицемерие чистой воды. Если мать с отцом только попробуют предъявить ему за выражение лица, он скажет им это прямо. Пусть выкручиваются и ищут себе оправдания, как хотят. Почему Джерри пропал, и он, Рома, один за него волнуется, а эти двое веселятся, как будто это вовсе ничего не значит?! Почему им можно? И это его ещё упрекают в чёрствости и равнодушии к другим! А кто-нибудь из этих других, кроме Джерри, был когда-нибудь нечёрствым и неравнодушным к нему самому?!       Пальцы сжали прохладный гладкий стакан. Как же он зол.       Торжественно и медленно начали бить куранты. Отец с громким хлопком вскрыл бутылку шампанского и, едва не облившись, принялся разливать по изящным бокалам с длинной ножкой. Рома смотрел на циферблат Спасской башни на экране, и ему вдруг вспомнилась бессмысленная примета из детства о том, что во время боя курантов надо обязательно успеть загадать желание, и тогда оно точно сбудется. Там было ещё что-то про то, что желание надо написать на бумажке, сжечь её и съесть пепел, но заниматься такой хренью он точно не собирался. Куранты били и били, а Рома машинально сжал кулаки и от всей души, вкладывая всего себя, пожелал…       И наступил Новый год.       Мать с отцом в какой-то момент забыли о существовании Ромы. За несколько минут до курантов мать подкладывала ему куски курицы, спрашивала, хочет ли он того или этого, а теперь, после того, как часы пробили двенадцать раз, как будто совершенно забыла о его присутствии. Теперь родители разговаривали только вдвоём: чокнулись бокалами и отпили шампанского, обнялись и расцеловались в щёки, вручили друг другу подарки, сделали музыку погромче, начали пританцовывать и обзванивать родственников… Намеренно или случайно, но Рому они больше не замечали. Друг друга мать с отцом любили, и любили сильно, это было видно невооружённым глазом. Глупо, но в эту минуту он почти воочию увидел стеклянную стену, что всегда его отгораживала его от людей. Снежный шар. И дело не только в их местности, этом долбаном Зажопинске, где никогда не происходит ничего интересного. Похоже, Рома сам был пленником своего личного снежного шара. Но до тех пор, пока там был и Джерри, его это полностью устраивало.       Лучшей тактикой было просто молчать, терпеть и не отсвечивать, даже если негодование едва ли из ушей не прёт, и хочется заорать. Что Рома и делал: просто машинально ел и пил всё, что они с матерью сегодня наготовили. Он давно раскусил её план: заставить его помогать на кухне и весь день гонять туда-сюда по пустяковым поводам, как мальчика на побегушках, чтобы отвлечь от мыслей о Джерри. До момента, пока у матери не кончились поручения, этот манёвр даже работал, а потом спутанные тревожные мысли с новой силой замельтешели в башке, как муравьи в муравейнике, лишая сил и заставляя желать то ли бежать куда-то, не разбирая дороги, то ли, наоборот, свернуться в клубок и не шевелиться, даже почти не дышать, пока Джерри снова не окажется рядом. Страх за него замедлял время, и теперь оно тянулось бесконечно, даже дольше, чем на особенно скучных уроках.       В какой-то момент, может, через полчаса нового, только что наступившего года, мать снова соизволила снизойти до единственного сына и одарить своим бесценным вниманием. — Ромчик, я понимаю, что ты переживаешь за Джерри. Но Новый год же. Праздник никто не отменял. Идём, посмотришь, что мы с папой для тебя приготовили.       Никогда раньше Рома не испытывал ненависти к собственной матери. Даже не думал, что способен на это. Но, видимо, пословица правдива: всё когда-нибудь бывает в первый раз.       Ничего говорить он не стал, только пошёл за родителями в гостиную, где под ёлкой лежала большая коробка в обёрточной бумаге его любимого зелёного цвета и с узором из наряженных новогодних ёлок. Даже не глядя, он знал, что там. — Пятая плойка, — сказал Рома, когда развернул подарок, потому что надо было что-то сказать. Она вышла только год назад, в прошлом ноябре, и всё это время он выпрашивал приставку на день рождения или Новый год. И вот мечта сбылась, а там, где у людей, предположительно, находится душа, ничего даже не колыхнулось. Внутри снежного шара не бывает ветра. — Ты не рад? — спросила мама. Они с отцом сидели бок о бок на диване, он обнимал её за плечи. По телеку шло какое-то праздничное шоу со звёздами шоу-бизнеса, под ним извивались язычки пламени электрокамина, на ёлке медленно зажигались и затухали разноцветные огоньки. Рома сидел на ворсистом ковре винного оттенка. Хоть он и был в толстых носках, по полу всё равно тянуло холодком. Не хватало только… Он провёл ладонью по гладкой картонной поверхности коробки. — Рад. Я же долго её хотел. Спасибо большое.       Родители улыбнулись, синхронно, как куклы, которые кто-то дёрнул за ниточки в уголках рта. А что ещё он мог сказать?       На чёрной глади неба продолжали зажигаться искрящиеся звёздные бусы и разноцветные вспышки салютов. Глядя на них, Рома мог думать только о Джерри. Фейерверков пёс не боялся, но… Что, твою налево, могло с ним случиться? Рома одновременно хотел знать ответ — и боялся. Так сильно, как никогда в жизни.

***

      Рома больше так не мог.       Он понял это утром первого января, когда родители ещё спали, убаюканные шампанским. Он не мог сидеть, ничего не делать и сходить с ума в тупом бессмысленном ожидании. Ночью температура воздуха опустилась до минус тридцати, и с каждым днём, с каждым часом надежда снова увидеть Джерри умирала в агонии и судорогах. На родителей, как обычно, положиться нельзя, они явно не намерены палец о палец ударить, во всяком случае, пока. Отец сказал, что сегодня они поедут на поиски, но уже дело к полудню, а он до сих пор дрыхнет. Никто не поможет, как и в тот раз, когда к нему начал цепляться Батурин и его подсосы. Он должен найти Джерри сам.       Когда Рома вышел за калитку, мать с отцом по-прежнему не подавали признаков жизни. Одетый, как капуста, в термобелье, две футболки, шерстяной свитер и штаны с начёсом под пуховиком и шерстяной шапкой, с рюкзаком за спиной, он рассовал по карманам куртки мини-грелки, которые недавно на всю семью купила мать. Обычно он не одевался так плотно, но в такой холодище деваться некуда. Как будто на Северный Полюс собрался. Судя по ощущениям, это было не так уж далеко от истины: холод ложился на плечи, забирался в лёгкие, в уши, нос. Без варежек пальцы моментально немели. День выдался солнечным, и свет солнца раздирал глаза. Рома сощурился и зашагал по просёлочной дороге, утыканной сгоревшими бенгальскими огнями и усыпанной конфетти и мелким мусором. Люди есть люди, всегда думают только о собственном удовольствии, а не о загрязнении природы. Ещё одна причина держаться от них подальше.       Стояла непроницаемая тишина, только снег похрустывал под меховыми ботинками, словно Рома ступал прямо по чьим-то позвоночникам и ломал их на каждом шагу. На крышах то приземистых, то гордых двухэтажных домов ровным слоем глазури на пасхальном куличе лежал снег, поблёскивали на солнце лезвия сосулек. Посёлок будто вымер, ни одной живой души. Даже собак нигде не было видно. Все отсыпаются лицом в салатах после праздника. Тем лучше, не надо ни с кем разговаривать и тратить время.       Скоро он покинул посёлок и оказался за ним, перед тем самым полем, где они с Джерри так весело играли всего несколько дней назад. Стоит пересечь его, и он окажется в той части их городишка. Рома ходил туда всего несколько раз, пока там не закрылась прикольная лавочка со старыми журналами и комиксами, и мало что там знал. Идти неблизко, километров пять-семь, но в обход ещё дольше. Надо шевелить булками, пока не стемнело и не стало ещё холоднее. И так выдвинулся слишком поздно, потому что проспал всё на свете. Поправив рюкзак и натянув пониже шапку, он зашагал по белому полотну, протаптывая путь по снегу.       «Ты же понимаешь, что Джерри там нет. Ты просто цепляешься за бессмысленную надежду», — слышалось в потрескивании снега под ногами. Чтобы заглушить это, Рома принялся громко разговаривать с питомцем вслух, словно тот был совсем рядом, просто трусил чуть позади, поэтому его не было видно. Послушать музыку он не решился. Вдруг где-то раздастся знакомый собачий лай?       Знакомый собачий лай действительно раздавался пару раз. В первую долю секунды сердце Ромы взлетало ракетой, чтобы уже во вторую рухнуть подстреленным снарядом после осознания: лаял не Джерри, а другие, местные собаки. После встречи с ним псы затрусили обратно к деревне. Никто в здравом уме в такой морозильник на улицу не сунется. Он бы тоже не сунулся.       Тревога почему-то только усилилась. Она пронизывала тело наравне с холодом, извивалась прямо в позвоночнике, как гадюка или полоз. Змеи Роме, вообще-то, нравились, но сейчас эта ассоциация не рождала ничего, кроме желания передёрнуться. Нужно было пошевеливаться. Он прибавил шагу.

***

      Как и ожидалось, поход ничего не дал. Рома знал это с самого начала, но должен был попытаться. Он подходил к немногочисленным прохожим и показывал фотки Джерри на телефоне, спрашивал. От многих разило перегаром, и, судя по выражению осоловелых, красных от алкоголя лиц с мутными глазами, они даже не всегда понимали, что от них хотят. Все, как один, они китайскими болванчиками качали головой, кто-то даже не выслушал, лишь отмахнулся и прошёл мимо. Бесчувственные твари. Только какая-то молодая женщина возрастом младше мамы пожелала удачи в поисках. Выражение лица её было вполне искренним, а голос дружелюбным, но Рома не спешил на это купиться. Пусть подавится своей жалостью. Если человек к тебе добр, ему тем более нельзя доверять. Это только животные бесхитростны.       Разворачиваться назад и признавать очередной провал совсем не хотелось. Дома его снова схватит и спеленает в тугой кокон тоска, прямо как паучиха Шелоб поступила с Фродо и Сэмом. Рома бесцельно бродил между домов, пока небо не надуло серые щёки туч. Похоже, вот-вот опять пойдёт снег, значит, тем более пора было домой. Стеклянный мороз всё настойчивее лез под одежду, каждый вдох обжигал лёгкие. Городок казался чуть ли не вымершим, как в каком-нибудь постапокалипсисе. Все, даже самые паршивые, заведения, понятное дело, были закрыты, так что хотя бы погреться было негде. Ему удалось только наткнуться на ларёк с шаурмой и раздобыть там откровенно дерьмовый, но горячий кофе в пластиковом стаканчике, наспех заваренный угрюмым, не слишком трезвым кавказцем-шаурмистом. Горький напиток спас ненадолго, но придал сил, и Рома с неохотой отправился в обратный путь. Сначала подождал маршрутку, переступая с ноги на ногу на остановке, но потом додумался посмотреть расписание и выматерился: сегодня она не ходила. Мог бы с самого начала догадаться, только время зря потратил! С неба уже начала сыпаться просеянная мука снега. Топая, пиная сугробы и ругаясь под нос на нечищенные дорожки, Рома заспешил к полю.       К тому времени, как он только начал его пересекать, поднялся ветер. От этого казалось, что температура упала ещё градусов на пять, не меньше. Снег падал, оседал на ресницах, на плечах, куртке, так что приходилось то и дело смахивать, но это не приносило результата. Нос немел от холода. Рома старался идти быстро, но темнело ещё быстрее, и совсем скоро он оказался в зимней неизмеримой тьме. Только вдалеке, за колышущейся снежной занавеской, виднелись точки жёлтых огоньков. Посёлок. Тепло. Неужели он так быстро пересёк всё поле? Днём путь показался куда длиннее. Сколько времени прошло? Может, позвонить родителям, попросить забрать на машине или хотя бы встретить? Должна же быть какая-то польза от этих двоих. Он с трудом достал из кармана куртки телефон. Индикатор связи показывал красный крест. «Нет сигнала». Должно быть, ветер оборвал провода, иногда такое случалось. Твою налево.       Ветер не унимался. Наоборот, только свирепел, охваченный яростью. Он выбивал слёзы, набрасывался снова и снова, тянул и толкал в разные стороны, мешая идти. Это был уже не просто ветер. Осознание было как камень в затылок: Рома оказался прямо в эпицентре снежной бури. Буран привёл с собой своих сестёр, метель и вьюгу, и теперь они дали волю своему гневу. Льдинки жгли глаза. Он почти ничего не видел дальше собственной вытянутой руки. Надо было вызвать такси, даже если бы это стоило бешеных денег! Ничего, уже совсем скоро дом…       Только, сколько бы он ни шёл, огоньки не приближались.       Какого…       Нет, не показалось. Огоньки домов действительно не становились ближе. Из-за бурана не понять, может, он в каких-нибудь паре десятков метров от них, но не в состоянии их разглядеть. Рома оказался совершенно один посреди воющей пурги. Ветер подхватил его своими мощными крыльями, и он чуть не задохнулся от мелкого снега, набившегося в рот и нос, оседавшего на ресницах, застилавшего обзор. Он всё пытался идти, сгибаясь под шквалом разгневанной стихии, сопротивляясь ей, размешивая ногами снежную кашу. Перед глазами сплошное чёрно-белое: пурга стёрла с мира все оставшиеся краски. Нет, так он не дойдёт, скорее, сдохнет здесь. Что нужно делать в таких случаях? Мысли заметались с такой скоростью, будто буран проник прямо в голову. Соображай давай! Он же смотрел какую-то документалку про то, как выживали исследователи природы на Аляске… Вспоминай, вспоминай…       Рома плюхнулся на четвереньки. После борьбы с порывами ветра, казавшейся бесконечной, ему удалось отыскать подходящий сугроб, такой, где снежный покров был достаточно плотным. Как мог быстро он вырыл в сугробе пещерку примерно с себя размером и, пятясь, заполз туда. Нет, недостаточно большая, можно поместиться, только подтянув под себя ноги. Плевать. Зато работа хоть немного согрела.       Самыми крупными комьями снега Рома постарался завалить вход. Вокруг тут же сомкнулась холодная тьма. От лихорадочного дыхания ледяная корка, сплошняком покрывавшая одежду, растаяла, и его начала бить дрожь. Паника сметала все мысли. Так, спокойно, спокойно… Нельзя, нельзя поддаваться, нужно сохранять способность думать, иначе он просто подохнет в этом ледяном саркофаге и никогда больше не увидит Джерри!       Он зашевелил пальцами рук и ног, которых уже почти не чувствовал. Только бы не словить обморожение. Только не это. И не думать, не думать о том, что может случиться с Джерри в такую погоду…       Стуча зубами и дрожа немеющими пальцами, Рома достал из кармана пуховика телефон. Свет экрана брызнул прямо в глаза, заставляя сощуриться. Несколько пропущенных от родителей. Как? Провода же… Одна полоска связи, самая маленькая. Есть! Резиново долго тянулись гудки в трубке, шипели помехами. Каждую секунду связь могла оборваться, и каждую секунду Рома молился про себя, не зная, кому, чтобы этого не произошло. Очередное «ту-у-у…» смолкло и сменилось тишиной. Нет!.. — Ро…ма! Эт… ты? На улице буря, гд… ты?!       Голос отца пробивался сквозь шипение помех, искажался до неузнаваемости и едва не дребезжал от страха. За него, Рому. Он вдруг почувствовал, что в горле теснятся слёзы. — Пап… Я на поле. Заблудился, не знаю, куда идти… — Чт… Пш-ш-ш-ш… Ш-ш-ш…       Помехи звучали, как шум ветра там, за пределами его крошечного укрытия. Кажется, за ними послышалось крещендо голоса матери, полного слёз. — Поле! — как мог громко выкрикнул Рома. — Я на поле! Поле! — Понял! Я…       Очередной разряд шипения вонзился прямо в барабанную перепонку, и всё смолкло. Он отнял телефон от уха. Снова нет связи. Ничего. Главное, он успел позвонить. Совсем скоро папа будет здесь.       Если сумеет его найти. И если к тому времени Рома не превратится в ледяную мумию.       Как же холодно…       Неужели он умрёт вот так, в полном одиночестве, таком плотном и реальном, как никогда? Неужели больше никогда не увидит ни Джерри, ни маму с папой? Будет ли кто-то в школе горевать о нём и сожалеть о его смерти? Батурин и его компашка, конечно, только обрадуются, может, даже какую-нибудь тусу устроят в честь того, что всем до смерти надоевший странный Липатов наконец сдох — ахаха, какой каламбур! Но… хоть кто-то? — Джерри, — забормотал Рома, крепко зажмурившись. — Джерри. Джерри…       Он звал своего лучшего друга до тошноты, до головокружения. Всё тише и тише. Внутренности покрывались льдом. Иней вырисовывал узор мороза на костях. Холод проникал всё глубже. Сон уже подобрался вплотную, и сопротивляться ему просто не оставалось сил… Их все сожрал вечно голодный, ненасытный холод.       Нет. На той могиле в лесу, на заброшенном кладбище, выбили ошибочную дату. Рома умрёт не через год. Намного раньше.       Теперь он знал: смерть на самом деле — не тьма, не чернота. Она белая. Как зима.       Он очнулся от ощущения тепла. Восхитительного, блаженного, драгоценного тепла. Снег стал тёплым и мягким, как самое лучшее пуховое одеяло, как шерсть Джерри, в которую он утыкался носом, когда был расстроен. Рома зарылся в него едва ли не всем лицом. Ему так хотелось спать, он так устал бороться с бурей, что не мог даже век поднять… Не мог даже шевельнуться, чтобы пойти в свою комнату и рухнуть в постель, настолько он устал… А родителям почему-то приспичило разговаривать совсем рядом, хотя они прекрасно видели, что он спит. Хотя бы на долбаных каникулах можно отоспаться?!       «Он нас совсем не любит… Он любит только Джерри», — прошелестел голос мамы, но папа возразил ей.       «Может, это мы его не любим, раз не желаем принять таким, какой он есть?»       Наконец-то до них дошло.       Вдруг входная дверь рывком распахнулась, и на Рому так и посыпались ледяные осколки. — Закройте! Дует! — крикнул он, не размыкая глаз. Ну какого хрена ему не дают поспать?! Послышался знакомый запах шерсти. Тело ощутило внезапную тяжесть. Прямо над ухом раздалось гавканье. Джерри прыгнул прямо на него, осыпая снегом и подталкивая холодным носом куда-то под подбородок, мокро облизывая лицо. — Нельзя! Отстань, Джерри, я сплю! Плохой пёс!       Обычно питомец был довольно послушен и подчинялся командам, даже если слишком разыгрывался, но не сейчас. Казалось, он специально гавкал Роме прямо над ухом и скрёб плечо и спину лапами. Тот отмахивался и отталкивал его морду, всё ещё с закрытыми глазами. Веки слиплись, язык еле ворочался, и даже руки стали какими-то непривычно тяжёлыми. — Фу! Нельзя, Джерри, нельзя, отстань… Ай!       Боль зажглась и растеклась по предплечью, как будто в плоть прямо через одежду воткнули вязальные спицы. Рома вскинулся и продрал глаза.       Прямо перед ним, весь покрытый кристаллами снега, был Джерри. Вход в пещеру полуобвалился, разрытый собачьими лапами. Пёс едва помещался здесь, но это действительно был он. Нет, нет, это просто кажется в темноте, это просто предсмертный бред… Стоило Роме открыть глаза, как его лучший друг начал повизгивать от радости, вилять хвостом и всей задней частью туловища, попадая по снежным стенкам, пытаться поставить лапы хозяину на плечи и облизать лицо. Ещё наполовину в путах сна, Рома сидел, заторможенный, упираясь макушкой в потолок пещерки, и не мог понять, спит он или нет. Нет, это явь. Джерри снова здесь, снова с ним. Горло пережало, как при удушении. Едкие слёзы подкатили к глазам. — Д-Дж-жерри.       Он не знал, отчего заикается — от холода или эмоций. Никогда в жизни он не испытывал такого мощного, очищающего душу облегчения. Пёс ни на секунду не прекращал вертеться, рыхля снег, и повизгивать, но Рома всё равно стиснул его в объятиях, уткнулся лицом в присыпанный снегом загривок и принялся целовать и гладить везде, где мог дотянуться: лобастая голова, вытянутая морда, влажный нос, мягкие стоячие уши… — Дж-жерри… Дружок… Ты н-не ранен?.. Х-хороший, хороший… Ты н-нашёл меня… М-мой Джерри…       На голову его верного друга упало несколько капель. Почти на глазах они превратились в льдинки.       Немного придя в себя после взрыва эмоций, Рома заметил, что там, где он ощутил боль, куртка была порвана. Джерри впервые в жизни укусил его, действительно укусил, чтобы не дать заснуть навсегда. — Ум-мный пёс, х-хороший пёс… Лучший, сам-мый лучший мой… Джерри…       Он не мог перестать гладить питомца и прижимался к нему так тесно, как только мог. Джерри был восхитительно тёплым. На его густой шерсти снег почти не таял. Стоило разок встряхнуться, и весь белый покров разом слетал, но тут же сыпался снова. Появление друга придало Роме сил, и он смог расширить вход в пещеру и засыпать его снежными комьями, но сразу после этого усталость напрыгнула на него так же, как пёс совсем недавно, и придавила к ямке в снегу, в которой он лежал. Радость встречи, наверное, тоже повлияла, отняв остаток сил, так что теперь даже шевелить конечностями было трудно. Он смог только перекинуть руку через тело Джерри, вытянувшегося рядом, свернуться в клубок, хотя ноги уже затекли от этой позы, и лечь с закрытыми глазами, греясь об пушистый собачий бок. Теперь они как будто дома, в Роминой комнате, засыпают в кровати так, как засыпали много раз до этого… Наконец-то в тепле… Наконец-то вместе.       Его снова затянуло в воронку сна, когда Джерри зашевелился рядом. Снова он принялся скрести его лапами, тянуть за одеяло и настойчиво повизгивать, призывая проснуться. Но сон был слишком силён и сладок. Рома отмахнулся и отвернулся от него, пытаясь вернуться обратно в уют беспамятства. Пёс завозился, как будто рыл что-то, и снова в спину потянуло холодом. Послышался громкий лай. Открыл лапами дверь и выбежал во двор, чтобы сделать дела, видимо. Сейчас вернётся, весь холодный с мороза, и опять в постель залезет греться, вредина…       Роме показалось, что он едва успел задремать, несмотря на несмолкающий лай, как вдруг яркий свет разрезал тьму. Снова сильно потянуло холодным ветром. Он покрепче зажмурился и снова зарылся лицом в подушку. Да дадут ему сегодня выспаться или нет?! Задрали! — Рома! — громыхнуло над головой. Папа. Сильные руки схватили и встряхнули его, как игрушку. — Господи… Живой… Рома, проснись! — Отстань! Я же сплю! — Нет! Сейчас нельзя спать! — ещё громче рявкнул папа. Он не звучал сердито, но что-то в его голосе обеспокоило Рому. — Давай, сынок, просыпайся! Ну давай! — Оставь меня в покое! Дай отдохнуть! — Сначала посмотри на меня! Открой глаза!       Ладно, быстрее сделает, что от него хотят, быстрее отстанут. С большим трудом Рома разлепил веки. Свет — наотмашь по глазам. Сплошная нежная пляска вокруг. Темнота, из которой выделялись несколько человеческих силуэтов. Вроде бы все мужчины с какими-то источниками света в руках. Что… — Сынок!       Он с трудом сфокусировал взгляд. Только по голосу и знакомым глазам, искрившимся тревогой, удалось догадаться, что закутанный в сто слоёв одежды мужчина, державший его за плечи, это… — Папа, — выдавил Рома и едва не вскрикнул, когда его заключили в медвежьи объятия. — Сына… Живой, господи… Мужики, он живой! Живой… Я думал, что… — Па… Джерри… Где Джерри?..       Отец, лицо которого было до самых глаз скрыто шарфом, молчал пару долгих секунд, полных свиста ветра. — Где-то здесь был только что…       Роме снова стало страшно. Но тут, словно по волшебству, из мрака выпрыгнул чёрный пёс. Пару раз гавкнул, увидев, что хозяин всё-таки проснулся, замотал хвостом так, что стегал им себя по бокам, и снова попытался лизнуть в лицо. Хотелось его остановить, но язык сделался вдруг таким разбухшим и неповоротливым… Вместо него скомандовал отец. — Фу! Нет, Джерри, нельзя! Не сейчас! Нужно поскорее в тепло, — сказал он Роме. — Мужики, расходимся! Все по домам! Спасибо вам!..       Тело больше не слушалось. Рома попытался встать, но не смог. Сознание держалось хлипко, то и дело ухало куда-то во тьму, в горячечные иллюзорные образы, в бред. На самой грани реальности он почувствовал, как отцовские руки подхватывают его и куда-то несут через неослабевающий шквал ветра. — Это ведь Джерри тебя нашёл… и привёл нас сюда… — пропыхтел папа. — Дже… рри… — одними губами выговорил Рома. Наверняка его не услышат через шум бурана. — Не волнуйся, он здесь, рядом… Сейчас домой доедем… Если дорогу не…       Дальше Рома не слушал. Джерри снова был рядом, он чувствовал это. Больше ничто не имело значения. Он наконец разрешил ускользавшему сознанию опрокинуться в мутную тьму, но ненадолго. Через неё всё время проникали разные образы: гул мотора их машины и запах бензина, встревоженный голос матери, жёлтый свет ламп, цокот когтей Джерри по деревянному полу… И тепло. Наконец-то Рома оказался в тепле.       Снова и снова он то проваливался в ватную дрёму, то едва выныривал из неё, как деревянная щепка. Мир вокруг был мягким, замедленным, размытым… и тёплым. Всё в нём, и родители, и Джерри, всё двигалось неторопливо и вяло, пахло лекарствами, слова доносились, как из глубокого колодца, и утрачивали смысл. Вскоре комфортное тепло, которым Рома не мог насытиться, сменилось болезненным пульсирующим жаром, будто его швырнули в костёр. Он плыл в этом пульсирующем жаре, дрейфовал на волнах безвременья. А когда жар отпустил его, сменившись слабостью в конечностях, за окном светило зимнее солнце. С первого этажа доносились звуки шагов родителей, их негромкие голоса и запах еды. Кажется, яичница с помидорами и колбасой, жареное мясо… Стоило учуять эти ароматы, как желудок едва не свернулся в рогалик. Сколько он не ел? Сколько времени прошло? Голова была ватной и тяжёлой, как когда слишком долго поспишь днём. Рома пошевелился и услышал возню совсем рядом. Он повернул голову, прошуршав наволочкой. Прямо у кровати, положив морду на край, сидел Джерри. Стоило их взглядам встретиться, как виляющий хвост зашуршал по ковру. Он здесь. Его лучший и единственный друг снова здесь, и это не был сон. — Джерри… — выдавил Рома и закашлялся. Во рту пересохло, голос напоминал то ли скрип несмазанной двери, то ли карканье вороны. Он похлопал по кровати рядом с собой. Пёс тут же вспрыгнул на неё и вытянулся вдоль его бока, будто только и ждал приглашения. Его нос уместился с краю подушки. Даже сквозь одеяло, домашние штаны и футболку с длинным рукавом чувствовалось, какой он тёплый. Рядом с Джерри ему всегда тепло. Рома повернулся набок к нему лицом, обнял одной рукой и прижал к себе. Вдруг снова исчезнет? Это было иррационально и глупо, но какая-то часть него продолжала этого бояться. — Мой Джерри. Мой дружок. Ты спас меня. Пёсик — мокрый носик…       Он принялся гладить друга по голове и спине. Хвост завилял сильнее. Влажный нос коснулся щеки, и сейчас Рома даже не попытался отвернуться, как обычно. — Где же ты был столько времени?.. — пробормотал он. Пёс посопел, но ничего не сказал. Наверное, он никогда этого не узнает. Главное, что с Джерри всё в порядке. Он не выглядел голодным, раненым или измождённым. Такой же, как всегда. — Буп, — тихо сказал Рома и мягко нажал на чёрную кнопку собачьего носа, за что его снова лизнули. Он покрепче прижал питомца к себе, но так, чтобы не сделать больно. — Я люблю тебя, Джерри, — пробормотал он в густую чёрную шерсть. — Больше всех на свете. Ты мой лучший и единственный друг. Мой самый верный друг. Мы всегда будем друзьями, правда? И всегда будем вместе, да?       Джерри ответил очередным сопением. Это было глупо и сентиментально, но Роме показалось, что он хотел сказать «да».       В конце концов, новогоднее чудо случилось. Его загаданное желание сбылось. После этого даже такой приверженец науки, как он, был готов поверить, что в этом мире было нечто большее, чем то, что люди могут понять несовершенным разумом. Может быть, этот замечательный пёс ещё не раз его удивит. Когда-нибудь. А все страхи останутся просто страхами.