Самый верный друг

За год до основных событий. — Джерри, неси палку! Неси палку, дружок! Ай, молодец!       На безжизненном поле, укрытом снежным саваном, Джерри казался чёрной дырой, сгустком темноты. Снежинки, ледяные цветочные лепестки, падали ему на голову между ушей, на пушистый загривок, на длинную спину, и не спешили таять. Они были похожи на тонкий слой сахарной пудры. Неудивительно, ведь Джерри — самая сладкая булочка, хоть и сгоревшая дочерна. Розовая пасть широко распахнулась в улыбке — именно улыбке, а не оскале, несмотря на два ряда острых зубов, что могли по белизне сравниться со снегом. В этой пасти пёс держал полуметровую палку, которую Рома кидал ему уже, наверное, минут десять и успел подзадолбаться, но питомца это, судя по всему, совсем не волновало: каждый раз он самозабвенно нёсся за добычей и прибегал обратно, донельзя довольный. Приносить предметы по команде Рома научил его давно, но вот отдавать их Джерри не слишком любил. Игрушки и палки — особенно. Вот и сейчас, стоило ухватить сук и потянуть из собачьих жвал, как они сомкнулись сильнее, и пёс, размахивая хвостом, принялся вырывать своё сокровище из рук хозяина. Какой же сильный! Рома слегка присел, упёрся пятками в землю и схватил палку двумя руками по обе стороны от пасти Джерри. Не было даже намёка на опаску: он знал, что пёс никогда его не укусит. Друзей не кусают. — В чём смысл этой игры, объясни мне? — Запыхавшись от смеха и усилий, Рома всё пытался заставить питомца отпустить палку. — Ты хочешь, чтобы я её кинул, но не хочешь отдавать! У самурая нет цели, только путь, да?       Джерри рыкнул в ответ, и в этом рыке был отчётливо слышен азарт. Он крепче перехватывал сук зубами, вилял из стороны в сторону, взметая вокруг снег, припадал на передние лапы, словом, делал всё, лишь бы отвоевать желанную игрушку. Так же он вёл себя при игре в перетягивание собачьего каната, вцеплялся намертво и не отпускал, даже когда был щенком. Он и сейчас-то не до конца вырос, ему всего год, но упрямства не занимать.       Некоторое время они возились в снегу, пока Рома не выдохся окончательно и не отпустил палку. Потеряв равновесие, плюхнулся прямо на задницу. Хорошо, что он надел папин старый тёмно-красный пуховик с меховой опушкой: вещь была слишком велика и не позволила промочить джинсы. — Фух… Всё, сдаюсь. Забирай свою палку.       В первые несколько секунд Джерри выглядел довольным собой, закружил на месте, празднуя победу. Но когда заметил, что хозяин отвлёкся, гавкнул в нетерпении, мол, чего расселся, давай играть дальше! Всё ещё тяжело дыша от смеха и выдыхая клубы пара, как дракон дым, Рома отмахнулся. — Да погоди ты! Дай отдышаться. Поиграй пока сам.       Таких слов пёс, видимо, не знал, потому что бросил палку, подскочил и принялся тыкаться в Рому холодным влажным носом, то и дело пытаясь лизнуть в лицо. Рома с хохотом отбивался и уворачивался до тех пор, пока не упал на спину. Теперь спастись от мокрых собачьих поцелуев не было никаких шансов. Едва дыша от смеха, он отталкивал шерстяную чёрную морду от себя. — Ха-ха-хах… Всё, ну всё, хватит! Пощади!       Рома схватил пригоршню снега и кинул Джерри прямо в морду. Тот фыркнул с явным возмущением и отскочил, и это дало время сесть, а потом подняться на ноги. Объёмная шапка сбилась на затылок, в ботинки набился снег, голые руки слегка занемели от холода, но это всё фигня. Рома был счастлив. — Ладно, ладно! Щас…       Немного взмокший от возни, он поправил шапку, постоял то на одной ноге, то на другой, вытряхивая снег из обуви. Всё это время Джерри тоже прыгал вокруг и погавкивал, поторапливая и разбрызгивая лапами снег. Миг, и чёрная стрела помчала по полю за палкой. Рома постарался кинуть её как можно дальше.       Он постоял, восстанавливая дыхание и глядя, как питомец выплясывает танец телячьего, вернее, щенячьего восторга на снегу: катается по нему, прыгает, носится колбасой, зачёрпывает пастью, чтобы остудиться. Поле, сплошная белая простынь, тянулось до соседней деревни на пяток километров вокруг (удивительно, что его ещё не застроили) и обрывалось справа, там, где его пересекала прямая асфальтированная дорога к их посёлку. С обеих сторон дорогу обхватывали голые громады деревьев, обугленно-чёрные, будто нарисованные углём. Воздух был чист, как только что вымытое стекло, и едва не похрустывал от мороза. Без того тусклый серый день уже начал темнеть, хотя Рома пришёл из школы, самое большее, час назад. Зиму он не слишком любил. Зимой всё замирает в каком-то неестественном, болезненном оцепенении, больше похожем на кому, чем сон. Мир становится бесцветным, безжизненным. Никаким. А их посёлок в заднице мира и вовсе начинает казаться оторванным от остального земного шара больше, чем обычно. Как в снежном шаре под невидимым стеклянным колпаком — не выберешься, даже если очень захочешь. Как в ловушке.       В ловушке. Мысль была слишком мрачной, и он поторопился отбросить её в сторону, в снег. Джерри уже нёсся обратно, конечно же, с палкой в зубах. Вспомнилось, как в щенячестве он ловил снежинки пастью и до сих пор, будучи взрослым годовалым псом, не избавился от этой привычки. Чёрная шерстяная туча затормозила в паре метров. Рома прекрасно знал этот фокус: так Джерри подманивал его поближе, вынуждая потянуться за палкой, чтобы тут же отскочить в сторону и заставить поиграть в догонялки. Нет уж, не сейчас. — Давай, давай уже свою палку. Ещё пару раз, и пойдём домой, ладно?       Рома потянулся к нему — и оцепенел, превратившись в ледяную статую. Джерри держал в пасти совсем не палку. Это была человеческая рука.       Он подавился криком. Внутри всё в секунду затянуло лютым сибирским льдом. Отшатнулся так резко, что чуть не упал, поскользнувшись на ровном месте на утоптанном снегу. Движение будто сорвало с реальности вуаль морока: Джерри по-прежнему сжимал в зубах палку. Слегка узловатую толстую палку, которую Рома сам недавно держал в руках, и ничего больше.       Питомец вильнул хвостом, но как-то неуверенно, слегка наклонил голову набок. «Что с тобой?» — спрашивала эта поза. Рома не знал, что ему ответить. Действительно, что это за хрень была только что? Это же не какой-нибудь дурацкий сон? Ощущение холодного воздуха, что кусал за покрасневшие пальцы, и долбёжка сердца были слишком реальны. — Приглючилось, — пробормотал он, не зная, кому это говорит, Джерри или себе. Желание играть и веселиться пропало, будто его сдуло порывом злого декабрьского ветра. Пальцы замёрзли окончательно, и Рома натянул шерстяные перчатки. Посмотрел на палку в зубах питомца с опаской, будто она могла снова превратиться в человеческую руку и схватить его.       Палка как палка. — Всё, дружок, в последний раз. Хватит на сегодня. Вечером ещё пройдёмся.       На этот раз пёс почти не сопротивлялся, когда Рома с осторожностью забирал у него сук. Глупо, конечно, но он старался на него не смотреть и отшвырнуть как можно быстрее и дальше, втайне надеясь, что сук упадёт в глубокий сугроб, и Джерри его не найдёт. Вот накрутил же себя на пустом месте.       Просто… эта мёртвая, бледная оторванная до локтя рука — даже с электронными часами на запястье! — и торчащей белой костью показалась такой настоящей.       Рома смотрел питомцу вслед. Лучше подумать о чём-нибудь другом, о хорошем. Например, о том, что через несколько дней Новый год, подарки, начались каникулы, а значит, никакой школы целых десять дней! Никаких уроков, учителей и, главное, долбаных одноклассников. Никакого Батурина с его шавками, Олегом, Васькой и Надькой. Куча свободного времени, тишина и покой. Какой же кайф. Может даже, мама с папой наконец побудут дома хотя бы несколько дней, проведут время с ним. Но даже если нет, хрен с ними. Джерри для него — лучшая компания. Как всегда.       Впереди — только хорошее. По крайней мере, на десять дней.

***

      За два дня до Нового года Джерри пропал.       Утром того дня, когда шкала термометра опустилась до минус пятнадцати, Рома выпустил его гулять одного. Мороз ощущался как все минус двадцать пять, поэтому высовывать нос на улицу не было никакого желания. Джерри-то что, его чёрный подшёрсток был самой лучшей шубой. К тому же он вечно бегает без остановки, значит, точно не замёрзнет. Поносится час-полтора и вернётся, потому что точно знает: утреннюю порцию корма никто не отменял.       Но Джерри не вернулся. Ни через два часа, ни через три, ни к обеду.       Это было необычно. Чтобы этот пылесос пропустил завтрак? Ни за что. Поначалу Рома не придал задержке особого значения и самозабвенно тупил в выпуск трукрайма на Ютубе, но когда непроглядная, опасная зимняя темнота начала облизывать оконные стёкла, в груди чёрной кошкой свернулась тревога. Кроме него, дома никого не было, и от этого беспокойство росло в геометрической прогрессии. Он не мог припомнить ни одного случая, когда пёс задерживался бы так надолго. Нужно было что-то делать. Всё равно волнение не дало бы усидеть на месте. Рома позвонил нескольким соседям, поспрашивал о псе. Никто его сегодня не видел. Тогда он не выдержал: вышел из дома, дошёл до перекрёстка, освещённого призрачным белым светом фонаря, и покричал Джерри, но в разноголосой перекличке собак, что откликнулись на его зов, не услышал знакомых интонаций. И дело было не в том, что он не сумел их различить. А может, и так. Может, падавший снег скрадывал звуки. Он пытался убедить себя в этом, хоть и знал, чувствовал, что причина совсем не в том. Дурное предчувствие ширилось, разрасталось. Холод тоже норовил забраться вовнутрь. Даже нос замёрз. А Рома всё стоял, позволяя снежным перьям оседать на шапке и плечах, слушал тишину декабрьского вечера, что сжирала звуки, и ждал, сам не зная, чего.       Когда приехали родители, он уже не находил себе места. Была какая-то слабая, робкая надежда, что, может, они увидели Джерри по пути домой и подхватили в машину, чтобы вернуться всем вместе, но, конечно, эта надежда лопнула мыльным пузырём. Узнав об исчезновении питомца, родители скорее озадачились, чем забеспокоились. — Да что с ним могло случиться?       Мама спросила это таким тоном, будто Рома был пятилеткой, закатившим истерику из-за того, что ему не купили шоколадку. Этот дебильный снисходительный тон, который он не раз слышал у учителей! Как же мерзко, когда с ним так разговаривают! Злость вспыхнула падающей звездой, но он сдержался — ради Джерри. Препирательства ему ничем не помогут. — Не паникуй, Ромчик. Он умный пёс, немец всё-таки, а не чихуахуа какая-нибудь. Проголодается как следует и прибежит. — Его могли украсть! Увидеть, что породистый, и украсть! — Он не сдержался, повысил голос, пытаясь достучаться до матери. Она что, вообще не въезжает? Почему не придаёт значения? Мама мельком взглянула на него и отмахнулась. Сейчас её куда больше интересовал ужин и горячий чай. Рома снова почувствовал себя надоедливым капризным малявкой. Так бывало уже неоднократно, когда ему хотелось поговорить с родителями о чём-то серьёзном, поделиться мыслями или тем, что беспокоит. Она что, совсем за Джерри не волнуется? Понятное дело, что пёс, в первую очередь, питомец Ромы и его ответственность, его специально подарили ему. Но семья они, в конце концов, или где? — Да кто его украдёт? И зачем? — В кухню вошёл папа и тоже сразу направился к холодильнику. — Городок маленький, посёлок тем более, всех соседей мы знаем. Не драматизируй, Ром. Он скоро вернётся. Люсь, там гуляш вроде ещё остался? Сейчас сдохну с голоду, пообедать толком не успел.       Рома стоял посреди светлой кухни рядом с прямоугольным вытянутым столом и молча смотрел, как мать и отец, повернувшись к нему спинами, накладывали себе ужин. Щёлкнула, открываясь, дверца микроволновки, звякнула об тарелку вилка. Из глубины поднималось желание заорать. Не драматизировать? Они вообще не врубаются? Пожрать важнее, чем искать Джерри? Да, уже темно и поздно, да, они оба были на работе, устали и прочее бла-бла, но можно же, в конце концов, отодвинуть это в такой ситуации? Это же ЧП! Они взрослые, блин, или кто? Неужели вот так просто плюнут на Джерри? Нужно же делать хоть что-то, скорее! Джерри может быть в большой беде!       Хотелось схватить родителей за грудки, встряхнуть и заорать всё это им в лица, чтобы включили мозги и начали шевелиться. Хотелось пнуть стул, чтобы он отлетел в противоположный конец кухни, шваркнуть об пол тарелкой так, чтобы осколки во все стороны, чтобы мама ахнула. Что-то же должно заставить их понять! Но вместо этого Рома стоял могильным памятником самому себе и смотрел, как родители садятся ужинать, как будто ничего не произошло, и это самый обычный вечер. Как будто так и надо. — Есть будешь, Ром?       Он молча развернулся и пошёл к себе в комнату. Одна мысль давно сидела в подсознании и ждала своего часа, но теперь оформилась окончательно и наконец вышла на свет. В этом доме можно рассчитывать только на себя. И на Джерри.       Той ночью Рома, как и ожидалось, долго не мог заснуть. Без привычного сопения Джерри это казалось невозможным, но волчий вой ветра на улице и поскрипывания дома всё же заставили его провалиться в тёмную яму без снов.       Утром первая мысль Ромы была о том, что Джерри, возможно, вернулся. Он вскочил с постели с такой скоростью, какой от него не мог добиться ни один будильник, и тут же обежал весь дом, заглянув в каждую комнату. Последней оказалась кухня. За столом сидела мама в компании ноутбука и кружки кофе. Терпкий аромат наполнял всё помещение. — Я после обеда поеду за продуктами, кое-чего не хватает. Хочешь со мной? Заодно Джерри поищем.       Захотелось рассмеяться ей в лицо. Она совсем за дебила его держит? Идиоту понятно, что это просто уловка, чтобы вытащить его из дома и отвлечь от мыслей о Джерри. Он посмотрел на пустые собачьи миски у стены. Внутри снова зашевелилась тоска. — Нет, спасибо. Займусь этим сам, раз больше никому, кроме меня, в этом доме нет дела до собаки.       Он постарался вложить в голос как можно больше яда. На мать он не смотрел, но, судя по тому, как она дёрнулась и начала вставать из-за стола, яд достиг цели. — Ромчик…       Он не стал слушать и так же, как вчера, молча вышел. Не стоило терять время. После наступления темноты станет ещё холоднее.       Учебники и тетрадки из школьного рюкзака полетели на пол его комнаты. Рома ногой оттолкнул их подальше. Вместо них в рюкзак легли несколько любимых игрушек Джерри, пара упаковок собачьих вкусняшек, примерно полкило корма — наверняка пёс очень голоден, — поводок, отцовский фонарь и аптечка на случай, о котором он запретил себе думать. В детстве, когда в доме ещё не появилась собака, он собирал в рюкзак «походное снаряжение», представляя, что готовится к путешествию на Северный Полюс. На улице, конечно, было не так холодно, но всё равно стоило подойти к поискам ответственно. Да и повод был совсем не такой увлекательный и радостный. И куда девалась та детская способность превращать обыденное       в приключенческое и волшебное?..       Начал он с того, что обошёл весь посёлок, особенно места, где любили собираться и устраивать игрища собаки. Спрашивал всех встречных соседей, но те качали головами: нет, Джерри не видели. Рома решил обойти посёлок со стороны поля, где они играли только позавчера. Укрытое белым платком из лебяжьего пуха, оно расстилалось перед ним, и нигде не было видно чёрного пятна в форме немецкой овчарки. Рома даже попытался высматривать следы Джерри, но быстро плюнул на это: он никогда толком не обращал внимания на отпечатки его лап и недостаточно хорошо помнил их. К тому же шедший вчера вечером снег давно присыпал все следы. И всё равно что-то тянуло постоянно смотреть в землю, на утоптанную просёлочную дорогу. На ней лежали отпечатки автомобильных шин, детских санок, ботинок всевозможных размеров, перепутанные цепочки собачьих следов, и каждый раз при взгляде на них ему казалось, что это могли быть следы Джерри, даже если мозг понимал, что это, скорее всего, не так. Рома не знал, что именно выискивал и одновременно боялся найти. Потерявшийся ошейник или адресник? Следы крови? Стоило представить красные капли, впитавшиеся в снежный покров, как холод, пробравшись под одежду, коснулся живота и груди. Ну вот какого хрена он раньше не купил ошейник с навигатором!..       Искусанный и гонимый всё возраставшей тревогой, Рома покинул посёлок и дошёл до школы. Видеть приземистое бело-голубое здание в каникулы было тем ещё удовольствием, но нельзя было исключить вероятности того, что Джерри во время своей затянувшейся прогулки мог дойти досюда, до места, где начинался городок размером немногим больше их посёлка. Здесь возникли приземистые, давно не крашеные панельные пятиэтажки, из белых ставшие грязновато-серыми, как снежная каша на обочинах дорог. Пятиэтажки-человейники лепились друг к другу под странными углами, будто их понастроили как придётся, и походили одна на другую, как ёлочные иголки. Низкое небо было цвета тех же пятиэтажек. Улицы выглядели хмурыми и, казалось, не вели никуда, замыкаясь сами на себе. Городок и посёлок внутри снежного шара. Не мог же Джерри выскользнуть за его пределы? Но где тогда его искать?..       Рома неприкаянным призраком блуждал по улицам, куда глаза глядят, пока день не скатился в сумерки, хотя ещё был даже не вечер. Он давно преодолел последний более-менее знакомый квартал: там располагались пекарня, где они с родителями иногда покупали выпечку, и задрипанная пиццерия. Туда они ходили все вместе, если на отца с матерью нападало желание провести «семейный вечер». Последний раз они там были года три назад. Эта пиццерия была последним перевалочным пунктом на границе между знакомыми и незнакомыми районами. До темноты Рома просто шёл, сам не зная, куда и зачем, больше просто для того, чтобы идти хоть куда-то, делать хоть что-то. Сидение дома, на одном месте, сводило бы его с ума, а движение хоть как-то разгоняло мысли, что рвали черепную коробку. На улице почти минус двадцать, он сам давно мёрз, хоть и оделся как можно теплее. Никакая, даже самая шерстяная собака не выдержит этого долго. Где, где он может быть?       В какой-то момент подумалось, что, возможно, Джерри уже дома и ждёт его, и теперь они поменялись местами. Чем больше Рома обмозговывал эту мысль, тем более правдоподобной она казалась, хотя он прекрасно знал: если бы это действительно случилось, мама давно позвонила бы ему и сообщила. Хотя, блин, она же собиралась за продуктами…       Мама действительно позвонила. Но не с новостями о Джерри, а с вопросом, откуда его забрать. Очевидно, закончила дела в городе и вспомнила о сыне и о том, что с наступлением темноты похолодало ещё сильнее. Это у всех женщин материнский инстинкт так работает или только у его матери он бракованный? Как бы то ни было, Рома был рад, что не пришлось тащиться домой пешком через половину их Мухосранска, окружённую лесом дорогу и посёлок. В машине он начал отогреваться, прихлёбывая слишком сладкий латте из термокружки матери. Та пыталась втянуть его в разговор, но он не поддавался. В голосе проскальзывали виновато-заискивающие нотки. — Господи, Рома, ты всё это время ходил по улицам? Почти минус двадцать! Ты же можешь заболеть на все каникулы! Ты хотя бы заходил куда-нибудь согреться, ел-пил?       Рома не ответил. Даже не повернул головы в её сторону. — Ты что, не разговариваешь со мной? Обиделся, что я не пошла с тобой?       Снова молчание. Нечего с ней разговаривать. Пусть помучается и прочувствует свою вину как следует. Ладно он сам, он почти привык к тому, что родители относились к нему, как к мебели. Но за Джерри он никому такое не простит. — Господи, какой ты ещё всё-таки ребёнок, — вздохнула мама. Тут Рома едва сдержался. Ребёнок?! Да он ведёт себя взрослее, чем оба его родителя, вместе взятые! И он ещё почему-то должен их слушаться и во всём подчиняться, хотя их даже дома почти не бывает!       Мать вела машину. Сидя на пассажирском сиденье рядом с ней, Рома смотрел в темноту, что полностью подмяла всё содержимое снежного шара под себя. Она будто закрыла собой высокий его стеклянный купол, чтобы никто не мог увидеть его и догадаться. Бледными светлячками мелькали и проносились мимо огни городка и фонарей с длинными стальными шеями. Защёлкали поворотники. Рома вспомнил, как они всей семьёй в начале месяца наряжали ёлку. Папа достал её и коробки с игрушками с чердака и ушёл на улицу наряжать дерево, что росло во дворе, мама принялась украшать дом, а они с Джерри устроились в гостиной, где на почётном месте у стены рядом с плазменным телеком встала искусственная ёлка высотой в два метра. С какой стороны дома не зайди в гостиную, она сразу приковывала к себе внимание, с игрушками ещё больше. Пёс больше мешал процессу, чем помогал: ему обязательно нужно было сунуть нос в каждую, даже самую маленькую коробку с игрушками и всё проверить лично. Некоторые он пытался лизнуть, но, удостоверившись, что это не еда, разочарованно отворачивал морду и устремлял всё внимание на следующие коробочки. Некоторые, особенно хрупкие, были завёрнуты в газеты, и Джерри тоже непременно нужно было порыться и пошуршать в них, а некоторые свёртки он даже пытался раскопать крупной мохнатой лапой, как бы Рома его ни отгонял. Когда питомец попытался зачем-то погрызть мишуру, в голову пришла идея: он дал Джерри команду «сидеть», обмотал гирляндой с разноцветными лампочками вместо ёлки и зажёг их. Лампочки весело замигали. Пёс облизнул нос и потопал передними лапами, но сидел смирно. Рома засмеялся и принялся фоткать его на телефон. — Мам, пап! Смотрите, какая у нас тут оригинальная ёлка!       В дверном проёме выросли родители и разом заулыбались. Джерри, всё так же обмотанный гирляндой, подметал пушистым хвостом ковёр и норовил лизнуть Рому. Тот смеялся, а кто-то из родителей угостил пса собачьим печеньем, и они уже все вместе принялись наряжать ёлку, то и дело спотыкаясь об Джерри, что крутился под ногами. Но никто не злился и не раздражался, не спорил. Наоборот, они только дурачились и смеялись.       В тот момент Рома чувствовал, что они все действительно семья. Одна маленькая стая. Но теперь, когда члену этой стаи понадобилась помощь, стало ясно, что в ней каждый сам за себя. Вернее, мать с отцом вместе сами по себе, а они с Джерри — сами по себе. Но вместо ощущения свободы это понимание отзывалось лишь чувством ненужности. Не будь их с Джерри вообще, родители всё равно были бы счастливы друг с другом и довольны своей жизнью. Наверное, даже больше, чем с ними.       Людям нельзя доверять. Особенно тем, кто к тебе ближе всего.       Той ночью, уставший, сытый и отогревшийся в душе, Рома лежал в кровати и не мог уснуть. Как можно спокойно спать, когда всё внутри тебя мечется по углам сознания и не находит покоя? Судя по ровному сопению за стенкой, мать с отцом не задавались этим вопросом. От дремотной ночной тишины голоса страшных мыслей звучали только громче. С потолка стекала темнота. Темнота, тьма. Джерри растворился во тьме. Её ненасытная глотка будто поглотила, пожрала его, как какое-то голодное чудовище. Рома обязан был его спасти. Но не знал, как.

***

      Тридцатого декабря он понял, в каком единственном месте ещё не искал Джерри. В лесу.       Рома стоял посреди просёлочной дороги, на развилке, что вела к разным улицам посёлка и трассе. Только камня с выбитыми надписями не хватает, как в сказках: «Направо пойдёшь — смерть свою найдёшь…» Он только что закончил третий обход подряд и теперь просто стоял на месте, не зная, куда идти. Ещё вчера с утра он закинул объявление о пропаже Джерри в беседу посёлка и во все местные группы и каналы в соцсетях, которые смог найти, но все они молчали. Под лопатками свербела тревога. Рома просто не представлял, что делать теперь, и это пугало так же сильно, как неизвестность. Оставался последний вариант: идти в лес.       Конечно, вероятность того, что пёс там, была совершенно мизерной. Он это понимал. В хитросплетении деревьев было ещё холоднее градусов на пять, да и ходить чуть ли не по пояс в снегу, продираясь через сугробы, то ещё удовольствие. Что Джерри там делать? Зимой они ходили туда совсем недалеко и ненадолго, только чтобы повесить кормушки для птиц. Зато в тёплое время года они любили гулять в лесу и наблюдать за его жизнью. Среди величественных, поросших мягкостью мха стволов растекалась прозрачная тишина и свежесть, зелень радовала глаз и даже как-то успокаивала, а люди, к счастью, иной раз и вовсе не попадались. Чаще всего им встречались белки и пугливые ежи, реже — не менее пугливые зайцы и лисы, которых Джерри любил гонять, пока Рома не остановит его командой. Он никогда не позволял питомцу всерьёз охотиться на лесных обитателей. Их жизни были священны. Он даже подумывал о вегетарианстве, но мать не позволила. Как обычно.       В такие моменты, наедине с лесом, Рома чувствовал себя почти его частью. Он ему был куда ближе и понятнее мира людей. Ему нравилось думать, что любовь к природе роднила его с такими людьми, как Джеральд Даррелл, Дэвид Аттенборо, Николай Дроздов. Может, выучиться на зоолога или ветеринара, когда вырастет? Или на кинолога, дрессировать собак? В них нет двойного дна и подлости, как в людях, они куда надёжнее.       От мыслей отвлекло появление знакомой собаки. Песочно-чёрная дворняжка Бета с тёмной мордой и ушами-тряпочками жила у соседей через улицу. Она повиляла Роме хвостом в знак приветствия и понюхала его ладонь, касаясь пальцев сквозь перчатки. Тугой узел из канатов страха и тревоги, сдавивших нутро, чуть расслабился. — Ты не видела Джерри? — Рома погладил собаку по лобастой голове. Та только вильнула хвостом в ответ. Он залез в рюкзак, зашуршал упаковкой собачьих мясных палочек, и виляние стало активнее. Джерри не обидится, если хозяин поделится вкусняшкой с его знакомой. Бета деликатно цапнула угощение с руки, махнула хвостом и потрусила в сторону дома. Рома с тоской поглядел ей вслед и направился направо, к лесу.       Зимой лес совсем не выглядел дружелюбным и гостеприимным, как в тёплое время года. Окрашенный в чёрно-белое, он был лишён жизни, как кладбище. На ветках иногда можно было заметить прытких серых белок, румяных надутых снегирей и востроклювых поползней, но общего гнетущего впечатления это не прогоняло. Пытаясь справиться с собой и ругая себя за трусость, Рома перешёл мостик через спящий подо льдом ручей и приблизился к широкой утоптанной тропе, что ответвлялась от просёлочной дороги и вела в лес. Ну что он так ссыт, сто раз же туда ходил! Полупокрытые снегом, неподвижные чёрные исполины, похожие на спящих великанов, нависали над тропой, образуя нечто похожее на полукруглую арку. Ещё даже не собиралось темнеть, но всё равно казалось, что только ступишь под лесную сень, как окажешься отрезан от остального мира и дневного света, настолько густо, даже без зелени, деревья закрывали руками-ветвями бесцветное, никакое небо. Рома переступил с ноги на ногу: стоило перестать двигаться, и мороз сразу начинал присваивать тело себе. Над головой каркнула ворона, и это прозвучало так мрачно, будто предвещал что-то плохое. Спину пощекотало холодком. Нельзя быть настолько мнительным. Он просто на взводе из-за Джерри. Вот и всё.       Через несколько минут Рома уже шёл по широкой ровной колее. Под ногами поскрипывал-покряхтывал снег, виднелись следы ботинок, санок и лыж. От этого стало немного легче, будто он был здесь не один. Пахло сосной, свежестью и мятным, обдирающим нутро холодом. Едва выглянувшее бледное солнце путалось в ветвях деревьев, бросало глубокие синие тени и отражалось в мелкой россыпи острых бриллиантовых искр на нетронутом снегу. Хвойные гиганты спали под тяжестью снежных одеяний. На обочине тропы обнаружилась вылущенная шишка и отходившие от неё крошечные беличьи следы. Рома слегка улыбнулся, но улыбка тут же исчезла, как солнце, спрятавшееся за занавес серых облаков. Было так холодно, что при каждом вдохе щекотало в носу, и волоски там шевелились. Нет, он явно здесь долго не продержится.       Как в воду глядел. Через полчаса Рома понял, что закоченеет, если не уберётся отсюда побыстрее, и чай из термоса не спасёт. Никаких признаков Джерри не обнаружилось. Собачьи следы были, но принадлежали кому-то куда меньше, чем немецкая овчарка. На что он вообще рассчитывал? Со спины бесшумно подкрадывалось отчаяние. Где теперь искать? Где? — Джерри! Дже-ерри-и!       Крик вырвался сам, выпуская накопившееся напряжение. Отзвук эха истаял меньше, чем на долю секунды, и тут же смолк. В лесу и без того было тихо, но тут тишина обступила Рому ещё плотнее, будто вглядываясь в нарушителя спокойствия. Он не хотел шуметь и тревожить лесных жителей, просто не сдержался. Постоял, сам не зная, чего ждёт, и направился обратно.       Он шёл уже минут двадцать, когда заметил кое-что. Среди деревьев в стороне от тропы торчал чёрный могильный крест.       Сначала Рома принял его за палку или обломок молодого дерева, обломившегося под тяжестью снега. Но стоило приглядеться, как стало ясно: это действительно металлический, присыпанный снегом крест. И холмик перед ним, превратившийся в сугроб, нельзя было спутать ни с чем другим.       Могила. И не одна: за деревьями виднелись другие, почти необнаружимые из-за снега. Где-то стояли мраморные и гранитные плиты с солидными снежными шапками, где-то покосившиеся чугунные, железные и деревянные кресты, торчавшие под углом в сорок пять градусов. Оградок вовсе почти не было видно из-за сугробов. Кладбище терялось за деревьями, в синем полумраке меж чёрных стволов, безмолвных грозных стражей этого странного места, и слепой тишины. Даже синица, всю дорогу сопровождавшая Рому чириканьем, затихла так резко, будто кто-то придушил её когтистой страшной лапой.       Ему это кажется. Только кажется. Он сто раз проходил мимо этого места, мимо широкого кривого тополя, давно засохшего, но ещё крепко державшегося в земле. Здесь не было никакого кладбища, и быть не могло. Он бы обязательно заметил хоть раз, не он, так Джерри. Так откуда оно тут?.. Рома не был уверен, нужно ли ему знать ответ. Но хотелось.       Что-то внутри раскололось на две части. Одна половина твердила, что нужно поскорее убираться отсюда, вторая — что нужно подойти ближе, осмотреть лесную находку. Вдруг там есть интересные старые могилы, настолько старые, что похороненные там, может, ещё царский режим помнили? Хотя что он, могил никогда не видел? И погода, конечно, самое оно по кладбище в лесу шляться, снег в ботинки собирать. Наступит ещё на чьё-то место упокоения…       И что тогда? Что? Что?       Вторая половина, что тянула к погосту, продолжала вопрошать это слово. Оно эхом отдавалось у Ромы в черепной коробке, — такой же, как у тех, кто лежал там, под слоями снега и мёрзлой земли, — а он уже свернул с тропы и продирался по сугробам, высоко поднимая ноги и то и дело проваливаясь. Это ненадолго, всего на пару минут. Просто посмотрит могилы и обратно. Может, найдёт что интересное. Даже если наступит случайно на чью-то могилу, что такого? Люди не становятся лучше оттого, что умирают. Бояться надо живых, а не мёртвых, это Рома узнал на собственной шкуре. К тому же он не суеверен, как глупые старухи-соседки из посёлка. Ничего не случится.       Однако, пожалуй, он мог бы понять, почему кому-то здесь могло стать не по себе. Молчащий, неживой лес, казалось, заразился той особой таинственной тишиной, что всегда стоит на кладбищах. Ни одна веточка не шевелилась. Длинные тени медленно, но верно сгущались. Всё вокруг притаилось, словно в ожидании чего-то. Рома не выдержал, обернулся. Позади виднелась тропа, по которой он и шёл, и взрыхлённый снег там, где пробирался. Он выдохнул, почему-то боясь даже случайно нарушить тишину этого места, и принялся петлять между могил. На вид, даже почти полностью укрытые снегом, они все казались старыми, но одна плита из чёрного с прожилками мрамора выглядела относительно новой. Неужели здесь кого-то недавно похоронили? Но он бы знал… Новости, особенно такие громкие, как чья-то смерть, разлетались по посёлку моментально. Он наверняка услышал бы что-то от родителей. Рома стряхнул с плиты снежную шапку, смахнул снег с лицевой стороны.       Это была его могила. Его, Ромы.       Кровь хлынула в голову. Он хотел шарахнуться назад, но ноги слишком глубоко увязли в снегу. Сердце запрыгало, пытаясь выскочить наружу через горло. Оторвать взгляд от могилы было невозможно. С овальной фотографии на Рому смотрело его собственное чёрно-белое лицо. Такое же, как обычно, со взглядом исподлобья, непокорной волнистой чёлкой, упавшей на лоб, слегка нахмуренными бровями и без улыбки. Он никогда не понимал, почему нужно улыбаться для фоток и изображать фальшивую радость. Выбитые белые буквы под фотографией складывались в надпись: «Липатов Роман Игоревич». Его, именно его имя. Ещё ниже — его дата рождения и…       Солнце скрылось. Сразу стало темнее, мрачнее. Ощущение было такое, будто деревья сейчас оживут, как энты во «Властелине колец», потянутся от глубокого сна, сбросят с себя снежные шали и разорвут Рому на части острыми пальцами-сучьями за то, что посмел вторгнуться в их владения. Или за спиной прямо сейчас, в эту секунду, стоит толпа мертвецов. Стоит обернуться, и он станет одним из них. Могила для него уже готова.       Ему это кажется. Это всё кажется.       Но дата смерти на мраморной плите… Она была. И, согласно ей, Роме оставалось жить немногим больше года.       Он издал придушенный вздох и бросился бежать. Ноги увязали в сугробах, а ему казалось, что мёртвые руки высунулись из-под земли, хватали за щиколотки, пытались удержать. Дыхание толчками рвалось наружу вперемешку со всхлипами и скулёжем. Ботинки зачерпывали снег. Оглянуться? Слишком страшно. Гонятся?! Быстрее, быстрее!       Стоило вылететь на тропу, как бежать сразу стало легче. Никогда в жизни он не бегал так быстро, даже спасаясь от Батурина и его шестёрок. Не заметив, Рома так сильно споткнулся об поваленную берёзу, лежавшую поперёк тропы, что упал, но тут же вскочил и помчался дальше. Рюкзак стучал по спине. Деревья скакали перед глазами и кривились в кровожадных ухмылках, будто их кора складывалась в злые рожи. В ушах звучал скрипучий смех. Ещё быстрее!       Он позволил себе остановиться, только когда вылетел из леса и перемахнул через мостик, оказавшись на другой стороне. Впереди маячили первые домики посёлка. Из трубы одного из них шёл дым. Рома бежал бы и дальше, но все силы и дыхание кончились. Задыхающийся, он рухнул сначала на колени, потом лицом в снег. Тот холодил и царапал кожу, таял под щекой, отрезвляя, возвращая в здесь и сейчас из сумрачного леса, с заброшенного кладбища, хранившего мрачные тайны. Того, где стояла Ромина могила, и ждала. И могила, и кладбище, и лес, они подождут. Им некуда торопиться. У них впереди всё время мира. А у Ромы — чуть больше года…       Это были глюки! Глюки, просто глюки!!!       Он лежал на снегу лицом вниз, не шевелясь и тяжело дыша. Телом всё больше овладевал холод, а в груди замедлял свой бег невидимый скакун. Нужно было вставать, пока никто из соседей не увидел, шум ещё поднимут. Подняться оказалось куда сложнее, чем ожидалось. Рома вдруг ощутил себя древним стариком, которого не слушается собственное тело. Он даже пошатнулся и не сразу обрёл равновесие. Все силы ушли на бег, на гонку за жизнь с чем-то, чего он даже не знал.       Ему это всё приглючилось. Просто стресс и напряжение из-за пропажи Джерри. Но…       С лесом было что-то не так. Мог ли он… захватить Джерри? И если да, то зачем?       Он хотел зачем-то обернуться, но не стал, и на чистом автомате зашагал хорошо известной дорогой домой.       Ноги Ромы больше там не будет. Ни за что.       Той ночью, когда он снова маялся без сна, не в силах избавиться от картинки собственной могилы перед глазами, откуда-то с окраины посёлка послышался протяжный собачий вой. Ни одна собака, ни бездомная, ни домашняя, не ответила на этот призыв, как бывало обычно. Он не смог определить, кому он принадлежал, хотя, возможно, это был алабай Беркут. Тоскливый, какой-то нездешний, этот вой доносился будто не с того конца посёлка, а откуда-то очень далеко, из какого-то тёмного, мрачного места, где людей не ждёт ничего хорошего. Только кровь, страдания и тьма. Что-то холодное, пугающее пронзило всё тело Ромы, закутанного в безопасный кокон одеяла. Вспомнилась старая примета, которую он когда-то краем уха услышал от пожилой соседки, о том, что так собаки обычно воют на чью-то смерть. Неподвижным немигающим взглядом он смотрел в ползущую по стенам, свернувшуюся на лежанке Джерри темноту комнаты и про себя молился, чтобы пёс замолчал. Пусть хоть сдохнет, лишь бы заткнулся наконец!       Скоро вой затих. Только ветер порой свистел за окном, разгоняясь. Рома тут же заснул.